- -
- 100%
- +
— Категорично.
— Много заботы проявляешь! Пора говорить откровенно. Кто я тебе? Жена, сестра, дочь? Любовница? Лич-
ный повар?.. Ну, кто?
Борис мял пальцами желтый дубовый лист. К сожалению, именно этого разговора он ждал. Надо отвечать. А что? Не говорить же про строгий приказ командира полка майора Дроботова опекать ее в бою. «Я разрешил Романовой переучиться на истребитель, но это не значит, что я послал ее на смерть!» И ей позволяли выходить в атаку только в самых благоприятных случаях, но когда Катя ловила в прицел врага, он уже вспыхивал от чьей-нибудь пули. Чаще всего это были выстрелы майора или его, Бориса.
— Ты нянчишь меня в бою! Что я, младенец? — доносился неприязненный голос. — Чем хуже других? Мало опыта? Нет совсем? Придет! Подумаешь, асы! Сам-то на фронте без году неделя, а уже сбил двух. Не буду я с тобой летать! Точка!
Лист между пальцами Бориса стерся в порошок.
— Ты видела, с кем имеем дело? Война идет к закату, а они зубами держатся за каждую пядь неба. Драться с этой нелюдью надо умеючи.
— Не пугай!
— Остынь, Катюша!
— Я тебе не Катюша! У меня есть звание и фамилия, товарищ Романовский!
Борис встал, засунул руки в карманы, вздохнул, пытаясь унять раздражение.
— Ладно! Если моя забота обижает вас, сержант Романова, я буду говорить как командир. Вы еще дев-
чонка! Строптивая, честолюбивая, избалованная и невыдержанная. Рветесь открыть боевой счет, а сами не прошли как следует курс молодого бойца.
Катя резко повернулась к нему и тоже встала, но глядела в сторону.
— Да, не прошли! У вас нет страха — значит, вы не научились его преодолевать. На такого бойца можно полагаться только до случая. Не перечьте!.. Я мог бы привести массу примеров становления воли, я сам не раз был в шкуре труса и знаю, как человек может потерять себя. Вы неуверенно ходите в строю. Вы не чувствуете машину, с ошибками определяете дистанцию. Впредь прошу без истерик! — Раздражение его проходило. — Завтра вылетаем на свободную охоту!
— Не разрешат, Боря.
— Сержант Романова!
— Извините, товарищ лейтенант.
— О полете побеспокоюсь я!.. Как только увижу, что вы овладели техникой боя, — отступлюсь. Тогда самостоятельно защищайте свой павлиний хвост. А пока терпите, сержант.
Взгляд Кати, до этого упрямый и злой, потеплел. Разгладились складочки меж бровей. Она шагнула к Борису и застегнула ему пуговицу на воротнике гимнастерки.
— Нарушаете форму, товарищ командир.
Борис взял ее за руку. Она протянула другую. Так они стояли несколько мгновений, не глядя друг на друга. Борис пальцем чувствовал, как часто бьется нежная жил-
ка на ее запястье, ему хотелось наклониться и прижаться губами к теплой пульсирующей жилке. Не было сил противостоять желанию. И она, наверное, увидела это по его лицу.
— Майор отпустил меня сегодня к Михаилу в госпиталь, — поспешно сказала она, освобождая руки. — Знал бы ты, как я хочу на свободную охоту!
— Передай Кроткому от меня привет, — грустно сказал Борис.
Катя приложила пальцы к ушанке, раскинув руки, покрутилась на месте и побежала-…
На другой день они перехватили двухмоторный бомбардировщик.
— Атакуй! — приказал Борис.
Катя бросила истребитель в пикирование и из крыльевых пулеметов выпустила две длинные очереди. Обе прошли выше цели. Экипаж бомбардировщика, напуганный внезапным нападением, стал маневрировать. Бортовые стрелки открыли огонь. Борис сразу же отогнал «ведомую» назад.
— Я срублю его со второго захода! — азартно кричала по радио Катя.
— Отойди подальше и смотри. Ты стреляла с большого расстояния, промазала и растеряла преимущества внезапности, — спокойно ответил он. — Захожу в атаку Следи за мной.
Катя видела, как он, сближаясь с врагом, перемещал истребитель из стороны в сторону переменным сколь-
жением с одного на другое крыло, уклоняясь от прицельного огня пулеметов.
Раньше Борис так близко не подходил. Даже когда бросают в лицо смятую бумажку, человек пытается отклониться, а тут летела — и казалось, каждая пуля в грудь! — раскаленная сталь. Вот уже дрогнул от удара хвост, и мгновенно прошедшая судорога фюзеляжа передалась летчику и окаменила спину — он застыл прямо, слегка выпятив грудь. Сейчас надо было выдержать марку. Промах — позор! Если промахнется на глазах у Кати или отвернет, не выдержав напряжения, лучше уж добровольно в штопор и… под землю! Катя сократила дистанцию и следовала за ним, как привязанная. Он увидел ее самолет боковым зрением, отгонять «ведомую» было поздно, да и радовала почему-то ее близость в эту минуту. Счастливая улыбка приподняла уголки белых губ, и он почти в упор выпустил короткую строку из синхронного пулемета — верхний стрелок замолчал. Теперь сверху бомбардировщика образовалось «мертвое пространство», горб его был не защищен. Немецкий пилот перекладывал тяжелую машину из крена в крен, стремился к земле.
— Выходи вперед и бей сверху по левому двигуну!
Мимо Бориса скользнул истребитель Кати.
— Не спеши. Он проваливается, и ты не зацепи земли. Хватит, хватит! Бей! Ну бей же, чертова кукла!
На концах стволов ослепительные пучки огня. Пули впились в широкое крыло, в капот двигателя, рванули
металл — и будто железные цветы распустились на крыле бомбардировщика. А из цветов вытягивались и распылялись струйки бензина.
— Молодец! — весело закричал Борис. — Бей по второму!
Громоздкий коричневый «Хейнкель-111», угрюмо воя, метался над рекой. Еще одна пушечная очередь — из правого мотора вырвался сноп пламени, переметнулся на другое крыло, огонь захлестнул кабину. Самолет накренился, медленно, нехотя поднял застекленный нос, задел хвостом за крутой берег и рухнул в воду. Грибообразный столб пара и дыма повис над рекой.
Истребители, сделав круг и помахав друг другу крыльями, взяли курс на аэродром.
— Аты лучше, чем я думала, лейтенант! — послышался озорной голосок. — Убедился, что я не чертова кукла?
Через несколько минут майор Дроботов слушал доклад ликующей Кати.
— Отличное начало! — пожал он обоим летчикам руки. — От души поздравляю! Если бы не фотокарточки, наградил бы тебя, Катюша, вот этим талисманом.
Он показал искусно сделанный из плексигласа медальон с тонкой резьбой. В одну крышку был врезан его портрет, в другую — портрет трехлетнего мальчика.
— Механик подарил. Отправлю своему Сеньке с оказией. От нас забирают Ли-2 для перегонки в Ленинград.
— А что, получили письмо, знаете адрес?
— Пошлю по старому… Может, найдут там… Через несколько дней возвращается из госпиталя Кроткий, назначу к нему тебя ведомой, Катя. Рада? — лукаво взглянул на нее майор.
Она растерянно посмотрела на Бориса. Майор перехватил взгляд.
— Ты же сама просила?.. Все решено! Романовский мне самому нужен.
Катя взяла Бориса за руку и сразу, будто опомнившись, отдернула ладонь…
** *
— Боря… Боря! — Кроткий тронул замершего у портрета Романовского. — Погибла в Крыму. Два против шести. У нее кончился боекомплект. Машина ведущего взорвалась на глазах. Ее взяли в клещи, и она пошла на таран… На верхнем плато Чатырдага, где в тот день упали обломки ее самолета, сложен памятник из белых гранитных камней… Был там прошлый год… — Кроткий потянул галстук и расстегнул ворот рубашки. — Твою гитарку она возила с собой в гаргроте.1
Романовский осторожно притронулся пальцами к фотографии и посмотрел на Кроткого. Тот отвернулся, сказал:
— Увеличили с газетного снимка. Портрет отдам. У тебя больше на него прав. Да и в доме прекратится из-за Кати холодная война, Марфа пыталась снять фотографию дважды… — Кроткий смотрел на Романовского и уже с трудом различал черты его лица — на дворе темнело. — Расскажи о себе?
— …Я был в штрафном батальоне. В марте сорок пятого ранили. Стал чистым. Просился в авиацию, но… войну пришлось кончать в пехоте. Несмотря на рекомендации генерала Смирнова, с которым я случайно встретился в одном из штабов.
— Помню, помню! — оживился Кроткий — Я был в дивизионном госпитале. Приходил генерал. Расспрашивал. Я дал тебе блестящую характеристику. Не помогло?
— Штрафник же я был, Миша.
— А старые заслуги не зачет?
— Много по этому поводу думал и пришел к выводу все шло правильно. Маловато стоил я тогда, хлипка все- таки была становая жила у летчика Борьки Романовского. Да ладно…
Несколько раз вспыхнули и погасли светлячки на концах сигарет.
— А дальше? — нетерпеливо спросил Кроткий.
В гостиной послышались голоса.
— Дочка пришла. Светка со своим усатым Васей- васильком. Рассказывай, Боря!
— Прилечь можно?
— Обязательно! Мне, дураку, и невдомек, что ты прямо с поезда. Давай на койку… Не снимай ботинки, я стул подставлю. Вот так удобно?
Кроткий отошел, загородив громоздкой фигурой окно.
— Ты получал мои письма, Михаил? — спросил Романовский.
— Только одно, где ты писал о переводе к нам.
— Странно, — задумчиво проговорил Романовский.
Кроткий поспешно вышел из комнаты и через несколько минут принес постель на диван. Укладываясь спать, Романовский сказал:
— Восемь писем, значит, до тебя не дошли. В них я спрашивал, знаешь ли ты что-нибудь о семье майора Дроботова?
— Зачем тебе?
— После войны генерал Смирнов помог мне все же устроиться пилотом в Симбирское управление ГВФ. Нелетной погодки там хватает, и я в свободное от полетов время занимался поисками родных майора через милицию. Удалось установить, что детский сад, где был сынишка Дроботова, из Ленинграда эвакуировали сюда, в Саратов.
— Зря бередишь старые раны. Сыну Дроботова сейчас не меньше двадцати лет…
— Двадцать три.
— Ну вот. Он наверняка преспокойно здравствует, не ведая печалей, а ты хочешь смуту в его душу внести.
— Отца-то он должен знать… Справлялся я:с фамилией Дроботов мальчика на детские эвакопункты города не поступало.
— Видишь!.. Ты из-за этого и перевелся к нам?
— Евсеича помнишь?.. Ну, я вам рассказывал о старике-партизане, который вытащил меня из деревни, занятой немцами, и помог найти партизанский отряд? Что, первое десантирование на планерах в тыл забыл?
— Да помню я, помню, хотя деда твоего и не видел.
— Нашел я его после войны. Жили в Сибири я, он и мама. Мама умерла от крупозного воспаления легких, потом дед от ран и старости. А чего я там один-то? Потянул немного, закончил институт и сюда. У бобыля везде дом.
— А журналистику свою зачем кончал? Писакой хочешь быть?
— Просто интересно.
— А вот мои университеты, как и у Горького, — жизнь. И ничего, зарабатываю побольше некоторых ученых, и почета хватает.
— Скромник ты, Миша. Скромник… Ну что, спим?
— О Володьке Донскове слыхал что-нибудь?
— Переписываемся. Испытателем летает в пустыне. Отбой, отбой, Михаил, глаза слипаются.
Глава вторая. Авария
Семен Пробкин, громко топая по коридору, торопился в эскадрилью. До вылета остались считанные минуты. «Чертов будильник! Завтра же куплю новый!» Когда он раскрыл дверь, в комнате уже никого не было, даже дежурный пилот ушел на аэродром.
Заполняя графы полетного листа, Семен делал ошибки, ставил кляксы, комкал и бросал на стол бумагу. Наконец «задание на полет» приняло надлежащий вид, и он, торопливо засовывая его в планшет, увидел вошедшего парторга Аракеляна.
— Уходите? — мягко спросил тот.
— Бегу как лань, гонимая тайфуном.
— А почему не убрали скомканные бумаги со стола? Кому-то на этом месте сегодня придется работать.
— У меня буквально минуты, уважаемый товарищ парторг!
— Убрать недолго.
— Это вам недолго — закрыл рот, и рабочее место убрано, — проворчал Семен.
Аракелян укоризненно смотрел на пилота.
— Можете идти, Семен Кириллович, я приберу за вами, — сказал он и потянулся за одной из бумажек.
Семен посмотрел на пустой рукав парторга, аккуратно засунутый в карман пиджака, и быстро убрал со стола скомканные листы, рассовав их по своим карманам.
— Все?
— Дыхание перед взлетом сбивать не рекомендую. У подъезда стоит автомашина командира отряда, скажите шоферу, что я велел подвезти вас на аэродром.
— Спасибо, Сурен Карапетович, — скупо улыбнулся Семен.
Минута в минуту «Супер-Аэро-45» пробежал по взлетной полосе, круто взмыл и, слегка накренившись, начал делать контрольный круг над Саратовом.
Волга укрыла город прозрачной дымкой, а полукольцо гор оберегало голубоватую тишь от резких ветров. Кое-где еще мерцали огоньки: зеленые — на тонких железнодорожных нитках и светофорах шоссе Дружбы, желтые — на застывших стрелах подъемных кранов Ленинского района. Над Клиническим поселком сверкала рубиновыми огнями телевизионная вышка. Выползли из гаражей трудяги-автомобили. Важно проплыл рогатый троллейбус, роняя снопы искр со стыков проводов. От стенки речного порта оттолкнулся первый водный трамвайчик. И хотя, кроме ярких огней телевышки, все остальные цвета были блеклыми, красиво смотрелось медленное пробуждение города. И в воздухе пахло ночными озерами.
Семен задумчиво смотрел вниз, сжав губами мундштук потухшей сигареты. Сегодня ему было почему-то особенно грустно. Может быть, потому, что немного проспал и не успел проводить Марию в рейс. Или потому, что нагрубил Аракеляну, которого уважал. Раздумывая
в одиночестве, он часто ругал себя за неуживчивый характер, корил за обиды, нанесенные товарищам колючим, часто несправедливым словом. Клятвенно обещал себе «законсервировать» язык, но приходил на работу и… вот опять пренеприятный разговор с Аракеляном.
Пакостное настроение он всегда исправлял стихами любил читать их и «втихаря» немного пописывал сам. Каждый пилот, приросший душой к своей профессии, немного грешник — немного поэт. Он видит много, и все ему кажется красивее и необычнее, чем человеку земного дела. Работа дарит ему встречи со многими-мно- гими разными людьми, создает ситуации, из которых не всегда можно запросто выйти. Или вот, например, чья-то рука — не той ли курносой прибористки? — закрепила шплинтом у тахометра веточку липы с набухающими почками.
Семен прислонился лбом к стеклу кабины и уже веселыми глазами разыскивал дом Марии среди кургузых особнячков Горной улицы. Он покачал ручку управления — самолет колыхнул крыльями и встал на заданный курс…
А через три часа, когда изменчивая майская погода натянула глыбы облаков на Саратов, по той же трассе вылетел Вася Туманов.
Он летел вдоль кромки серой, закрывшей полнеба грозовой тучи. От нее тянулись к земле широкие серые полосы дождя. Одна из таких полос неожиданно встала
перед самолетом. «Супер» нырнул в темь. По стеклам кабины торопливо побежали крохотные ручейки, вмиг набрали силу, и вода, скрученная самолетными винтами в матовые жгуты, обрушилась на лобовые стекла. Несколько минут самолет мягко рубил дюралевыми лопастями дождевой заслон. И вдруг ослепительный свет хлынул в кабину. Из тревожного полумрака Вася мгновенно вернулся в залитый солнцем поднебесный мир. Где-то позади осталась косматая туча, впереди по курсу — беспредельная синева и видимость такая, что можно разглядеть тропинку в искупанной степи.
Он повел глазами: посадочная площадка с ветроуказателем «зебра»; поселок, зажавший стандартными домиками узкую сивую речушку; белая каменная больница на зеленом косогоре и… недалеко от больницы лежит на животе красно-белый самолет… Кто? Неужели Семен?
«Вернулся от Маши в два часа ночи. До трех горел свет в общежитии — что-то писал. Не выспался. Может быть, выпил еще? Да нет, не прошел бы тогда медицинский контроль… Не справился с расчетом на посадку, „промазал“, поломал шасси. У-ух и набросают же ему дынь в кошель!..Это не Сема, не Сема, не Сема!» — Вася развернулся и низко пролетел над больницей, высунув нос в форточку. Рассмотрел и аж зажмурился от огорчения: да, это был «Супер-Аэро» Семена Пробкина. Новенькое чехословацкое аэротакси, которое Кроткий доверял только Пробкину, уткнулось моторами в боль-
шую лужу. Погнутые лопасти винтов тускло отражали солнце, полосато бликовали. Под открытым колпаком, на борту кабины, спустив ноги на крыло, притулился Семен. Он не поднял головы, не посмотрел на пролетавший самолет.
Вася Туманов приземлился на площадке, выключил двигатели и быстро вылез из кабины. Передав коменданту площадки сопроводительную ведомость на почту, кинулся со всех ног через поле напрямик к Семену.
— А, индюк, — без выражения сказал Семен, лениво обмахивая ладонью разгоряченное, потное Васино лицо. — У тебя в усах солома.
— Тут… еще… надо… разобраться, кто индюк! Что случилось? Обрезал двигатель? Не хватило горючего? Ну?
Семен облокотился на козырек кабины, положил на ладонь голову и негромко:
— Как тебе хочется, чтобы я был невиновен. Спасибо! Ты настоящий друг. Ведь недаром мы с тобой столько лет корешевали в детдоме. Дай я все-таки соломку из у тебя из уса вытащу… Извини, что разыгрывал вчера…
— Короче можно? Что случилось?
— Понимаешь… лечу, и вдруг… шаровая молния! Маленькая такая, кругленькая — белый-белый арбузик без хвостика! Бац по винтам — те завяли! Трах по колесам — скрючились! Шмяк по…
— Скажешь или нет?
— Обязательно. Слушай: взлетай к облакам и дай с борта радиограмму, пусть везут винты и подъемник.
— Рыжий король с тебя голову снимет!
— На это могу ответить вполне интеллигентно: плевать!
** *
Лента с текстом радиограммы пестрой змейкой лежала перед командиром отряда Терещенко. Барабаня пальцами по сукну канцелярского стола и изредка поворачивая полное лицо в сторону Аракеляна, он посматривал на него серыми выпуклыми глазами, жевал нижнюю губу.
— Тот самый? Баснописец? — наконец вырвалось у него. — Что посоветуете, дорогой Сурен Карапетович? Сообщать?
— Сначала разобраться в деталях.
— Плохо запоминаете указания сверху: о самом мелком летном происшествии докладывать немедленно.
— Когда обстоятельства ясны.
— Я их наперед знаю! Стаж — четверть века! Почему нет Кроткого и командир звена… кажется, Романовский?
— Да, Борис Николаевич Романовский. Сейчас будут… да вот и они! — указал Аракелян на входящих в кабинет.
— Садитесь, аварийщики! Проспали ЧП! Информи-
руйте, Кроткий. Да покороче: время — километры!
Романовский опустился на диван рядом с Аракеляном, Кроткий остановился перед командиром отряда.
— Пилот Пробкин выполнял санитарное задание на самолете 1212. На полпути к городу больной почувствовал себя неважно. Увидев это, пилот принял решение сесть у ближайшей сельской больницы.
— Врач не просил его? — поинтересовался Аракелян
— Он не имеет права командовать пилотом! — ответил командир отряда за Кроткого и кивнул ему: — Продолжайте!
— Площадка была в километре, максимум полутора километрах от больницы, но Пробкин принял идиотское решение и сел на поле с убранным шасси. Приземлился почти у ворот больницы. Результат: погнуты оба винта, деформированы мотогондолы, глубокие царапины на днище фюзеляжа.
— Ваше мнение?
— Раньше я не замечал за Пробкиным недисциплинированности в воздухе и доверял ему самые сложные полеты, хотя на земле он не был ангелом. Случай дикий, и я считаю, наказание должно быть строгим.
— М-да-а! — Терещенко покосился на Аракеляна.
— И план, товарищ командир! — воскликнул Корот. — Ведь проремонтируют долго, а без этого самолета я завалю месячный план… Может быть, пересмотрите в сторону уменьшения?
— А шиша не хотите?.. Так-то вот! Что предлагаете
по Пробкину?
— Отстранить на месяц от полетов и заставить его оплатить ремонт.
— Вы демократ, Кроткий. За такие штучки из авиации выбрасывают в ассенизаторы. — Терещенко вынул из кармана авторучку и придвинул к себе лист бумаги. — А как ты думаешь, Романовский? Как расцениваешь происшествие? От нового человека хочется услышать дельное слово.
— Еще не составил мнения.
— Что? Не согласен с комэском?
— Товарищ командир отряда, — четко выговаривал каждое слово Романовский, — к Кроткому вы обращаетесь, как положено, почему ко мне на «ты»?
Кроткий резко повернулся к командиру звена, хотел что-то сказать, но так и остался с полуоткрытым ртом. Аракелян подносил зажженную спичку к папиросе — спичка догорела в пальцах. Полное лицо Терещенко медленно налилось багровой краской, и он начал жевать нижнюю губу.
— А с выводами, от которых зависит судьба человека, жизнь научила меня не торопиться, — досказал Романовский.
Терещенко давно казалось, что он перестал удивляться всему в людских отношениях. Были случаи, когда мотористы или грузчики самолетов бросали ему непечатное слово прямо в лицо, в момент «плановой запарки» это случалось нередко. Он не обижался. Если же
и задевало его грубое словцо, старался не показать вида — эти люди были «низкооплачиваемым дефицитом», могли в любое время бросить работу даже без заявления об уходе. Бывало, когда начальство не стеснялось в интонациях, и в первое время Терещенко переживал унижение, с годами попривык, и брань на него действовала только как хлыст на лошадь. Но вот чтобы «среднее звено», довольно высокооплачиваемое, дорожащее местом и поэтому уязвимое, взбрыкивало по пустякам, из-за тона или не пришедшего по вкусу местоимения, Терещенко понять не мог, слова Романовского застали его врасплох, насторожили.
— Садитесь! — Терещенко поднял грузное тело из-за стола. — За непочтительность не обессудьте. Я почему-то всегда считал, что обращение на «ты» сближает людей. Но воля ваша!.. Кроткий, Пробкина привезли?
— Так точно!
— Пригласите.
Кроткий вышел из кабинета и вернулся с Семеном.
— Расскажите, товарищ Пробкин, что произошло? — Терещенко, когда хотел, умел говорить мягко и уважительно.
— Вы все знаете и решение приняли.
— Оно будет зависеть от ваших доводов.
— Командир эскадрильи посоветовал мне приготовить деньги на ремонт.
— А вы не согласны?
— Зарабатываю больше, чем пропиваю, — выплачу.
— И все-таки почему приняли решение сесть у больницы? — спросил Аракелян.
— Больной, которого я вез, симпатичный старикан. Он уже хрипел… Мне почему-то захотелось продлить ему жизнь. Пусть подышит еще годков двадцать.
— Скажите, товарищ Пробкин, это вы написали басню, которую парторг снял с доски объявлений в штабе? — поинтересовался Терещенко. — И буквы в посвящении «П. С. Т.» относятся ко мне?
— Он, он. Его почерк! — сказал Кроткий.
— Ладно! — махнул рукой Терещенко. — Спасибо за критику, Пробкин, она движущая сила нашего общества. Так? Только, если смелый, подписываться надо. Верно? Перейдем к существу дела. Почему не сели на местном аэродроме? Кто дал право? Почему не запросили разрешения по радио на посадку у больницы?
— Сомневался в положительном ответе, а старикан умирал.
— Вас просил сесть поближе врач?
Семен внимательно посмотрел на него, на Кроткого, на Аракеляна.
— По Правилам это не имеет значения.
— А на колеса можно было присесть? — Вопрос Кроткого прозвучал как-то нерешительно, хотя и был произнесен сиплым басом. — Может быть, тогда…
— Тогда бы самолет скапотировал1, и от кабины остался блин!
Дверь кабинета приоткрылась:
— Разрешите?
— Я занят! — крикнул Терещенко. — Ну и заварили кашу, Пробкин!
— Все делал, как учили.
— Кто учил? — насторожился Терещенко.
— Ну, например, министр гражданского флота. Недавно читал о его отношении к людям. Впечатляет и достойно подражания.
Терещенко поморщился и пожевал нижнюю губу.
— Ишь ты! Грамотен, баснописец! — выражая поддельное изумление, негромко сказал он. — Идите!
В дверях Семен встретился с секретаршей командира отряда. Девушка, стуча каблуками по паркету, подошла к Аракеляну.