Время в долг. Цикл «Лётчики». Книга вторая

— Вам записка. Передал шофер санитарной машины.

— Спасибо.

Аракелян прочитал записку и положил ее перед Терещенко.

— Пишет начальник областной санитарной станции. Пилот садился по просьбе врача, и они ходатайствуют о поощрении.

— Мое дело, дорогой, служба. Их право благодарить. Дам указание занести благодарность в личное дело Пробкина и накажу его за нарушение Наставления

1 Скапотировать — О самолете: при посадке удариться капотом, носом в землю.

по производству полетов.

— Прощать самовольства нельзя. Разведем анархию. Он мог запросить разрешение по радио…

— Правильно, Кроткий. И возможно, мы разрешили бы! — вставил Терещенко. — Ваше мнение, Сурен Карапетович, я не спрашиваю, оно, как в зеркале, отражается в ваших главах, и я с ним решительно не согласен. У командира звена происшедшее не переварилось.

— Наоборот!

— Интересно! — живо повернулся Терещенко к Романовскому.

— Жизнь человека дороже погнутых винтов и царапин на железе.

— Это цитата из книги министра?. Хотите придавить меня авторитетом? Разве мы говорим о чьей-то жизни?

— А должны в первую очередь помнить об этом.

— Гибкая позиция! Вы слышите, Кроткий?.. А если бы Пробкин разбился при посадке?

— Чтобы этого не случилось, он и садился на «живот».

— Ведь тогда бы умер не только больной, а погиб и врач, и сам пилот! — продолжал Терещенко, не замечая реплики Романовского. — Вы, все здесь сидящие, ручаетесь, что в будущем такая посадка не приведет к катастрофе? Класс пилотов разный, а пример заразителен! Подумайте, разберитесь, и вы поймете, что Терещенко не дуб с чином, что он болеет за будущее своих пилотов не менее вас, добреньких!

— Давайте подумаем, — сказал Аракелян. — Пусть и пилоты подумают. А для этого вынесем вопрос на собрание.

— В управление сообщаю, а с приказом подожду, — сказал Терещенко. — Мнение коллектива всегда полезно послушать, однако замечу: делаю вам, Сурен Карапетович, большую уступку и надеюсь, вы не пустите собрание на самотек… Все, товарищи!.. Сурен Карапетович, минутку! Принесите-ка мне басню этого молодца, хочу сам оценить местные таланты. Подойду объективно, обещаю, хотя признаюсь честно: борзописак не люблю!

Аракелян, остановив Романовского у двери своего кабинета, попросил обождать и через полминуты вынес листок бумаги.

— Отнесите басню командиру.

— Почему я?

— Прочитайте и оцените, как журналист.

— Журналист я еще жидкий… Гм, в посвящении действительно «П. С. Т.» «Гусь лапчатый» — не очень оригинальное название…

Он шею вытянет, шипит в начальственное ухо.

Не про себя он — про других, поглаживая брюхо.

Все гладко делает, тайком:

Подпоит льва, похвалит волчьих деток —

Глядь, по наряду, вечерком и с их стола ему объедок!

Иль крикнет зычно: «Мужики!

Работа — бой! За мной! Вперед!»

А сам, втихую, напрямки, клевать горох в соседний огород.

Мораль читать я не берусь,

А лишь скажу: «Вот это Гусь!!»

— Надо ли, Сурен Карапетович, сим опусом злить командира в данной ситуации?

— Не знаю… Он просил, отнесите…

** *

Семен ждал Марию у перрона. Ее самолет уже подрулил с посадочной полосы. Резко тормознув, Ил- 14 развернулся бортом к пассажирской платформе. Подкатили ярко раскрашенный трап. Пассажиры осторожно спускались на землю. Кто как перенес полет, читалось по лицам. Помогая сойти старушке, вышла Мария. Она подняла голову, поискала глазами Семена, взмахнула рукой.

— Сема, привет! Возьми ящик с пустыми бутылками в фюзеляже, отнесем в буфет. И пальто прихвати! Авоська там еще с мандаринами. Куклу в целлофановой сумке не забудь!. Осторожнее, бабуся! Ножку, ножку на каблук…

Поднявшись по трапу, Семен вскоре вышел из самолета, нагруженный нехитрым хозяйством стюардессы.

Не торопясь, они двинулись по аллее к аэровокзалу.

— Ну, как прокатилась?

— Ты знаешь, меня всегда злит этот дурацкий вопрос! Всем кажется, что бортпроводница путешествует в свое удовольствие. Этакая романтическая девица с орлиным перышком в душе! Мужичья эта работа, Сема! Встаю раньше пилотов, получаю контейнеры с едой, бутылки, ложки, вилки, стаканы и стаканчики. Тащу в большинстве случаев на своем горбу! Потом за рейс километров десять-пятнадцать ножками по салону: «Не скушаете ли конфеточку, месье? Вам лимонаду или содовой? Прошу позавтракать! Вот вам таблетка от головной боли, дорогая! Я вас просила пристегнуться ремнями, товарищ! И не курите, рядом с вами женщины и дети! Пересядьте, пожалуйста, вперед, там меньше болтает». А сколько мытья посуды? А дурацкие вопросы: «Вы замужем?», «Почему такие горькие конфеты?» Будто я их делаю! Или какой-нибудь ферт в фуражке блином за ногу пытается ущипнуть! По усам бы его смазать, а надо улыбаться. И вдруг сбоку ехидно-умирающее: «Улыбаетесь, а человеку плохо от качки. Что за сапожники самолет ведут?» Черт ее знает, какие нервы надо и ноги с мускулами футболиста, выносливость ишачиную!

— Кто за ножки хватать пытался?

— Ну вот, только это ты и услышал! А на стоянке перед обратным рейсом опять ишачиная работа, да еще смотри, как бы буфетчицы не надули! А вырвешься

в город, так все рысью…

— Ладно, Машенька, в следующий рейс я пойду за тебя и повыброшу всех усатых в кепках.

Мария рассмеялась и погладила его по щеке, потерлась плечом о плечо..

— Зря я разнылась. Хорошая у меня работа, Сема! Устойчивой доброты требует. Подустала я малость, пройдет…

Когда они подходили к аэровокзалу, путь преградил штурман из бакинского экипажа.

— Салют, Марго! — с небольшим акцентом поприветствовал он. — Вынужденная стоянка в вашем порту. Есть предложение организовать микроскопический сабантуйчик. Как?

— Отклоняется.

— Отказ во множественном числе? Понятно! — Штурман весело глянул на Семена. — Пусть и коллега осчастливит нас своим присутствием.

— Исключено. Другие планы.

Штурман похлопал по туго набитому портфелю:

— Клад! Последняя серия «Вокруг света»!

У Марии блеснули глаза. Знал смуглый красавец, чем искусить девушку. Уловив ее настроение, он приподнял портфель, как поднос.

— Здесь все для нарушения сухого закона! «Улыбка»! Старый «Мускат»! Проглотим по нескольку капель, а?

— Поощрим? — повернулась Мария к Семену. — Он, знаешь, почему подлизывается — хаты приличной нет.

Театр отложим до воскресенья?

— А билеты?

— Расходы за неиспользованные билеты беру на себя, — белозубо осклабился штурман. — Угу?

— Сема, угу?

— Как хочешь, — неохотно ответил он Марии.

— Через полчаса такси у парадного входа! — вытянулся по-военному штурман. — Гут бай!

Вскоре в город мчалась «Победа». Рядом с водителем, небрежно облокотившись на спинку, дымил сигаретой «Кент» рыжий малый с шевроном бортмеханика на рукаве. Сзади расположились штурман, Мария и Семен. Тут же устроилась худощавая блондинка. Семен признал в ней секретаршу командира отряда.

— Гони ко мне, — пропела Мария.

— Может, у меня, — неуверенно возразила секретарша.

— Твоя бабка не потерпит. Ко мне! Налево!

Шофер резко крутанул баранку и проскочил почти под красный сигнал светофора.

…Дом, в котором жила Мария, некогда принадлежал полностью аэропорту. Потом его передали горсовету. Сейчас аэрофлотовцы жили в немногих квартирах. Семен много раз бывал около дома, но к себе Мария его не приглашала. Сидели обычно на лавочке в сквере, скрытой от посторонних взоров густыми кустами акации. И он ценил скромность подруги.

Веселой гурьбой ввалились в подъезд. Мария откры-

ла дверь, и все вошли в скромную и чисто прибранную комнатку. К ней примыкала небольшая кухня.

Семен с удивлением заметил, что штурман хорошо ориентируется в квартире. Он быстро нашел посуду, вытащил из тумбочки свежую скатерть, будто только вчера положил её туда. Выгрузив из портфеля бутылки и пластинки, завел радиолу и пригласил Марию танцевать.

Пять утра.

Мария свернулась калачиком на узкой кровати, подложила под голову ладонь и поглядывала на Семена Он сидел рядом на стуле, жадно курил, стряхивая пепел на пол, и осматривался, усмехаясь только губами.

— Ты считаешь это нервной разрядкой, Маша, а мне кажется, будто мы искупались в дерьме.

— Давай, Сема, не стесняйся!

Тюлевая штора на окне сорвана. Стол завален пустыми бутылками и огрызками. Лихо прилепленный к потолку окурок висел над радиолой, на диске — половина пластинки. В зеркале туалетного столика отражалась распахнутая настежь кухонная дверь и перевернутая табуретка с помятой фуражкой на ножке. Увидев фуражку, владельца которой он выкинул из квартиры во втором часу ночи, Семен потер ушибленный кулак.

Он много вытерпел на этой пирушке и многому удивился. Бывало, выпивал с ребятами. Не из святых. Знал и женщин, принимавших грубые шутки. Были скандалы

И все равно его поразила пирушка…

Пили стоя, как на дипломатических приемах. Закусывали бутербродами, которые называли «сандвичи». Когда Мария по его просьбе принесла от соседки картошку в мундире, секретарша демонстративно вывалила ее в помойное ведро, обозвав Семена «скотом». Хотелось съязвить, но он промолчал и только стал зорче смотреть на облитые вином руки рыжего, все чаще тянувшиеся к Марусе.

В «час пик», когда хмель набрал полную силу, он перехватил руку рыжего. Немногие терпели рукопожатие Семена, в отряде один Кроткий мог ему противостоять, и он с усмешкой смотрел на гордо вскинутую кудлатую голову и жал до тех пор, пока не увидел бледнеющее лицо соперника и не услышал жалкую просьбу сквозь зубы:

— Отпусти, идиот!

«Рыжий-то ты рыжий, да не тот!» — удовлетворенно подумал Семен. Штурман заметил, что безмолвный поединок далеко не в пользу его товарища, и разрядил атмосферу, предложив танцевать. Семен наблюдал за парами и неожиданно захохотал. Ему вдруг вспомнился московский зверинец, клетка многочисленной семьи макак.

— Индивидуальный номер. Только раз в жизни! Пошире откроем очи — провозгласил штурман и поставил новую пластинку.

Зашипела игла. Вступил оркестр. На середину ком-

наты выпрыгнула Мария. Маленькая, стройная, с распущенными волосами, она взмахнула руками, как крыльями. Потом закружилась. Она кружилась, юбка поднялась, оголив ноги, и они, два пижона, как зачарованные, уставились в белый омут. Семен медведем поднялся со стула. Поднялся вовремя, потому что вздрагивающие плечи рьяного бортмеханика подались вперед, к Марии…

Вспомнив это, Семен снова потер ушибленную руку.

— Поднимаюсь, — сказала Мария. — Ты поможешь прибраться?

— Хорошо. А встанешь?

— Бабы, как кошки, их шмякнут с высоты, а они все равно — на ноги!

Прибрали комнату молча. До вечеринки Мария для него была только радостью в жизни, она подолгу могла слушать о новых машинах, признавать, что на земле нет приятнее запаха обыкновенного бензина, терпеливо слушать его плохие стихи. Она могла часами фантазировать, выдумывать сказки о его отце, которого он совсем не помнил… Полгода знал ее Семен, но такой, как сегодня ночью, увидел впервые. Это была другая Мария. Ну что ж…

Она будто читала его мысли. Провожая, сказала:

— Если можешь, поверь.

— Часто бывает здесь твой бакинец?

— Ты видел, что он не мой.

— А ты с кем?

— Я устала, и поэтому нет желания тебя ударить. Если любишь, прошлого между нами не должно быть.

— Понимаю, Маша. Дай фуражку бортмеханика. Поручив фуражку, Семен шагнул к двери.

— Пробкин, ты уходишь совсем?

— Да, Пробкин ушел! — сказал он и поднял руку, не то прощаясь, не то защищаясь от шагнувшей к нему девушки.

Сейчас бы забыться в полете, но это исключалось. До решения собрания и приказа командира отряда путь в небо закрыт.

Придя в аэровокзал, Семен по привычке остановился перед доской объявлений, пробежал глазами лист наряда. В самому конце было написано: «Ил-14. Саратов — Баку. 10.00 ч. Экипаж…»

Такой наглости от бакинцев Семен не ожидал. Лететь после пьянки? За подобные штучки без разговоров снимают в летной работы!

Немного подумав, он решительно направился в гостиницу, В номере бакинцев все спали. Заметив рыжую голову на подушке, Семен подошел и стянул с бортмеханика одеяло. Когда тот сел на кровати, вытаращив заспанные глаза, Семен нахлобучил на него фуражку.

— Чего надо? — взъярился механик.

— Вы сегодня собрались лететь?

— А тебе какое дело?

— Не советую. Попытаетесь — выкину с борта, как

слепых котят.

— Капнул? Да? Уже доложил начальству? Тебе больше всех надо? Общественный инспектор, да? За девку? — растерянно тараторил механик.

— Прощаю грубость только потому, что ты с глубокого похмелья. Но предупреждаю: сунешься в самолет с пьяной рожей…

Наконец-то бортмеханик уразумел ситуацию.

— Ох! — глубоко вздохнул он. — Значит, ты по своей инициативе. Никому не говорил? Хоть и противна мне твоя, фотография вот за это, — он показал на синяк под глазом, — но ты, видно, ничего мужик. Не беспокойся, командир корабля отменил вылет…. Иди, иди, дай соснуть минут триста!

Весь день Семен Пробкин работал в бригаде пило- тов-«штрафников» — они насыпали курган для радиолокационной установки на границе аэродрома. А вечером, подходя к эскадрилье, он встретил радостно возбужденного Васю Туманова.

— Чего сияешь?

— Светка согласие дала! В среду пойдем заявление подавать!

— Мне кажется, у нее «вынужденная посадка»?

— Не говори так! Это нехорошо, Сема! Мы любим друг друга.

— Ну-ну… Только папаша Кроткий как узнает, что скоро дедом будет, не сдобровать тебе, Василек.

— Он ладно, вот матери я больше боюсь. А ты чего

смурной? Неужели перед собранием дрожишь?

— У молодца, сошедшего с коня, спросили: «Отчего слезы у тебя на глазах?» Недругу он ответил громко: «От быстрой езды». А другу сказал тихо: «Горе у меня большое!..» Не моя присказка. Из монгольского фольклора.

— А как мне ответишь?

— В личном тоже непорядки, Василек.

— Плохо… А насчет собрания не дрейфь!

Их пригласили в комнату.

— Иду, но чую — зря, — флегматично сказал Семен.

Когда пилоты расселись по местам, Аракелян оглядел собравшихся и покачал головой: почти половина — отсутствовала. Полевая страда — трудное время и в авиации. Первым получил право говорить комсорг Илья Борщ.

— Товарищи! Все знают о проступке Пробкина, поэтому суть дела излагать не буду. Но происшедшее мы должны обсудить со всей принципиальностью и сделать соответствующие выводы для себя…

«Почему не пришел командир отряда? Ведь обещал», — думал Аракелян, очищая бумажкой перо самописки. Выступление Борща проходило мимо его сознания.

— Что мы имеем: проступок или пример, достойный подражания? Не уяснив этого, можем столкнуться в работе с подобным случаем и сделать не так, как подобает. Я много думал и только вчера составил мнение…

Это было в полете. Я шел на радугу. Когда подлетал, спектр сверкал всеми цветами. Вот он рядом. Бери радугу руками, и ты богат! Я имею в виду — духовно богат, так сказать, эстетически. А что получилось? Прошел — на стеклах кабины осталась лишь водяная пыль…

В дальнем углу, не оценив ораторского искусства Борща, зашумели.

— Давай понятней и короче! — донеслось оттуда.

— Не гипнотизируй!

В комнату вошел Терещенко, и все затихли. Это командиру всегда нравилось, тешило самолюбие: демократия — демократией, а уважать должны! Он всегда чуть-чуть опаздывал на собрания и потом анализировал, какой эффект произвело его появление, не пошатнулся ли его авторитет? Он благосклонно кивнул пилоту, уступившему место рядом с Аракеляном.

— Я повторяю: от красивой радуги осталась одна мокрота! — повысил голос Борщ. — И поясню: сначала поступок Пробкина казался мне верхом человеческой добродетели, а вдумался — мираж, фарс, недисциплинированность!

— Зрело, толково разбирается в ситуации! — шепнул Терещенко Аракеляну. — Растет парень, пора в командиры выдвигать.

— По заданию командования, — Борщ сделал паузу, — я участвовал в расследовании поломки. Врач сказал Пробкину: «До города больной не дотянет». А когда Пробкин спросил, сколько выдержит старик, врач отве-

тил… Вот дословно, — Борщ вытащил из кармана блокнот: — «С кислородом минут сорок». А кислородная подушка была под боком, полнехонькая. Уяснили? Пол- ная!..От посадочной площадки до больницы я медленно прошел пешком, будто нес на руках человека, и дошел за пятнадцать минут. Понимаете?

— А почему бы тебе не взять на руки груз килограммов в семьдесят? Иль самого себя потащить! — спросили из дальнего угла.

— Мы не нашли ничего подходящего, кроме авиамеханика, но он отказался, — совершенно серьезно ответил Борщ. — Так вот, каждому теперь ясно: подумай пилот лучше, и он не только мог спасти больного, но и сохранить машину. Когда я спросил врача: могли бы они, сев на площадке, безболезненно донести старичка до больницы, он ответил: «Могли!»

— Он ответил: «На носилках, пожалуй, могли». И без восклицательного знака, — уточнил Романовский.

— Это не меняет картины. Носилки можно было притащить из больницы. Я считаю, что Пробкин поторопился, не совсем трезво оценил положение и вывел из строя новый самолет. Я предлагаю осудить пилота Пробкина, но, учитывая его человеческий душевный порыв и пользуясь присутствием здесь командования, просить не наказывать строго.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Гаргрот — это обтекающий элемент фюзеляжа самолета ракеты)