Тональная Атональность

Пара строк для вступления

Последнее время всё чаще и чаще от знакомых и незнакомых мне искусствоведов, музыковедов и музыкантов-исполнителей звучат весьма конструктивные и столь же положительные отклики в адрес композиционной техники Тональная Атональность, что по факту является моим авторским стилем. В этих откликах доминирует весьма важное, и не только лично для меня, наблюдение, что Тональная Атональность, как композиционная система, открывает для авторского творчества безграничные возможности в использовании всех без исключения доступных композиционных средств, созданных когда-либо человеком — всех и вкупе, буквально. И не только на поприще музыкальной деятельности.

На что мне остаётся добавить лишь одно: если это так, то моя жизнь будет прожита не зря.

Тем не менее, от личностных приятных душе и сердцу сантиментов, мне хотелось бы прямо сейчас перейти к обобщающему стилю прояснения ключевых особенностей данной концепции. Дабы не замыкать интерес преимущественно на персоне автора. Здесь важно осознавать, что природный потенциал Тональной Атональности изначально пребывает вне любых рамок персоналий-групп, а значит и любых известных ныне творческих норм-ограничений. При этом продолжая соответствовать естественному порядку вещей, а значит наивысшим эстетическим, и как следствие оного, технологическим стандартам.

Поэтому!

1

Для начала крайне важно указать на предпосылки, что содействовали зарождению Тональной Атональности, как самостоятельной системы.

1987 (85) по 1992 год включительно [период моего обучения в Уральской Государственной Консерватории на кафедре Композиции] передо мной разворачивалась одна и та же драма точно под копирку, что крайне отрицательно сказывалось на многих человеческих судьбах. Здесь, я выделю лишь одну из них, но наиболее показательную и полезную для раскрытия нашей темы.

Всё дело в том, когда юный автор оказывается в среде высшего академического образования, то его «девственное» — естественное миропонимание начинает с особой настойчивостью подавляться менторской атмосферой учебного заведения. А иначе и быть не может, ибо кто ещё, если не твои академические наставники в лице докторов наук, профессоров, академиков и умудрённых местным опытом сокурсников лучше знает, что и как устроено в ремесле, в котором они уже доки в отличие от тебя — новичка. Вновь прибывший тогда искренне верит, что это и есть то самое настоящее, чего не отыщешь вне пределов академических «альма-матер», знать, к чему ты должен стремиться в течении всей своей творческой жизни.

Для чего и я оказался не исключением.

В нашем случае данный менторский тон выражался в следующем: тебе никогда не стать выдающимся современным композитором, если ты не приобщишься, не изучишь, а далее и не будешь проповедовать принципы авангардной музыки, что были сформированы в течении последнего столетия такими композиционными техниками, как: серийность, сериальность, пуантилизм, додекафония и так вплоть до минимализма, да четвертитоновых систем с алеаторикой.

Нет, конечно же, нет!

Никто тебе в открытую подобного понимания не навязывал, равно как его не присутствовало в учебных методичках и теоретических трудах. И, тем не менее, дух авангардизма [отождествляемый со всемирным прогрессом] и соответствующее к нему почтительное, а то и вовсе коленопреклонённое отношение буквально пронизывал атмосферу учебного заведения. Сиречь, при каждом на то удобном случае оное понимание подсовывалось тебе в той или иной форме, равно как твоими педагогами, так и заинтересованными в том сокурсниками.

Но, а раз так, то, казалось бы, вот и она — востребованность данного порядка вещей, однозначно признанная музыкальной средой.

Здесь, спешу уточнить: если не верить на слово в высокую степень востребованности авангардных направлений в музыке и в мировой Культуре как таково, то любопытствующего, что сам возьмёт и перепроверит оное, ждёт поразительнейшее открытие! Так называемый «авангард» в пределах современной культуры будет занимать ничтожно мало место и такой же к нему интерес, буквально, на уровне местечковости, численностью в несколько авангардных персонажей и таких же их публичных мероприятий. Да, бывают и здесь исключения, суть и происхождение которых уже подлежит отдельному изучению.

Но, это так, к слову.

Далее речь пойдёт про человека, назовём его Антон, врождённая харизма которого, что проявляла себя не только внешне, но и на уровне ярко выраженной музыкальной даровитости, была очевидна каждому. И на самом деле, те свои произведения, что Антон продемонстрировал кафедре при поступлении в консерваторию, пророчили ему встать в один ряд с такими выдающимися именами, как Г. Свиридов, В. Гаврилин, В. Золотарёв. Что и стало всё более ярко проявляться в его произведениях, написанных уже в академических стенах.

Но!

Недолго музыка играла!

Уже вскоре Антон сошёлся на поприще творческих изысканий со своим сокурсником, так же студентом кафедры композиции, которого назовём Борис. И несложно догадаться, что Борис основывался в своих авторских поисках на вышеперечисленных современных техниках. Довольно быстро Антон впечатлился их запредельно расчётливой логикой, да ещё и освоение которой в перспективе сулило стать непросто очередным традиционным, а «по настоящему современным композитором, что впереди планеты всей».

Перед чем и впрямь невозможно было устоять не только Антону, так и мне, равно как и другим новичкам.

Но, в отличие от многих, к примеру, я долгое время оставался как бы в стороне от этой «звуко-замысловатой ловушки», не торопился, явно чувствуя её противоестественность, выстроенную на подменах, суть которых я не мог сформулировать тогда чётко ввиду своей неопытности на сей счёт.

Поэтому, я не спеша приобщался к новым для себя знаниям.

И так до третьего курса обучения включительно [о том, что уже это значит, ниже], в то время как Антон окунулся в омут авангардизма с головой.

И вот, что из этого у него получилось.

Со временем композиторская среда стала полнится слухами, что Антон крайне разочарован в своих блужданиях по лабиринтам надуманных конструкций, а значит и бессмысленных логических звуковых построений, которые и музыкой не назвать. В связи с чем он вдруг обнаружил, что утратил своё лицо — свою изначальную природную самобытность и что его атонально-диссонансные произведения на слух мало чем отличаются не только друг от друга, но и от произведений соратников по «авангардному цеху». Разве что различной инструментальной оснасткой клавиров-партитур, да временной протяжённостью.

До получения консерваторского диплома у него оставался лишь год с небольшим. И Антон предпринял попытку вернуться в творчестве к своим естественным — врождённым качествам.

О дальнейшем я знаю лишь со слов моих сокурсников, ибо сам отправился на срочную службу в посёлок Сосьва северного Урала. И вот что мне поведали знакомые после моей демобилизации.

Произведения, что были написаны Антоном специально для выпускного Государственного Экзамена, выглядели крайне жалко. Было очевидно, он не желал заканчивать обучение в консерватории с надуманными диссонансно-атональными поделками, но и вернуться к природным позициям в музицировании не смог. Настолько его мозг был уже покалечен деструктивным желанием не чувствовать, видеть и слышать Естество, а разрушать его, посредством подмены натурального на противоестественные конструкции. И как итог в его выпускных произведениях вполне осознанные консонансно-тональные эпизоды, преисполненные самобытной свежести фольклорного материала, сменялись совершенно бессмысленными конструкциями атонально-диссонансного звучания. Именно это соседство природосообразного и откровенно надуманного создавало совершенно невыносимую звуковую картину даже для хорошо натренированного, а значит и привычного ко многому слуха музыковедов, коих было достаточно в зале местной филармонии в тот вечер.

Собственно, они и поведали мне про то, крайне сокрушаясь, что на их глазах свершилась человеческая трагедия, а не триумф, коего заслуживал врождённый дар Антона, не поведись он однажды на подмену Музыки противоестественным звуковоспроизводящим суррогатом.

Но и более.

Буквально на днях, прежде чем преступить к данному повествованию, я попытался отыскать академические произведения Антона на различных музыкальных площадках интернета… и не нашёл. Кроме нескольких видео-эпизодов с его песнями, которые исполнялись коллективами народного творчества из некоего Дома Культуры. Вот и вся «цена успеха» приобщения к надуманному, имеющему мало чего общего с действительностью, стало быть, противоестественному мировосприятию.

То был первый случай, который подвигнул меня к пониманию, что не всё новое — это лучшее. И даже то из него, что утверждено некими авторитетными источниками, сиречь, украшено привлекательной обёрткой, сулящей тебе — начинающему — некие заманчивые перспективы по жизни. А заодно и подвигло более внимательно приглядеться и прислушаться к своим ранним, но уже во многом самодостаточным произведениям, которые казались мне традиционными по выделке, а значит и бесперспективными по определению. Что и стало начальным этапом выявления в них, а далее и формированием Тональной Атональности как целостной системы.

***

Знать и второй случай не заставил себя долго ждать.

1990 год.

Лето.

По земле само-арийской, в пригороде моего родного города Самара, равно как и по всему среднему Поволжью воцарился месяц Июль, осенённый бескрайней синевой небес, благодатными лугами и лесами, полноводными реками — озёрами, от окоёма до окоёма пшеничными полями и солнечным светом повсюду… всё ж, не удержался, дабы ещё раз воспеть родину мою, Русь светлую — консонансно-тональную, как и само естество — величественную, да благородно звучащую в устах народного творчества и в своих высоких достижениях мирового уровня.

Значит, за окном расчудесный Июль 1990-го года в самом начале. А я, будучи дома на летних каникулах студентом уже четвёртого курса Уральской Консерватории, обращаюсь с просьбой к отцу и матери выделить мне в личное пользование родительскую дачу по Август месяц включительно. Дабы меня никто и ничто не отвлекало в течении этого времени от изучения и практического освоения тех самых современных композиторских техник.

На что родители дали согласие.

Сколько было тогда на оную тему перечитано, переслушано, да понаписано по нотной бумаге… жуть, то и уму невообразимо! Пожалуй, книжка Ц. Когоутека была самым незатейливым вариантом посреди прочего.

И вот, за три дня до Августа [огромный ворох выполненных упражнений на заданную тему здесь опускаю], запечатлев последний диссонанс в партитуре моего очередного атонального произведения, в коем явно прослеживался Пуантилизм, густо сдобренный Алеаторикой, да не абы какой, а помноженной на Сонористику, я с трудом впихиваю всю свою атонально-диссонансную писанину в пластиковый кейс «дипломат», весьма модный и востребованный для использования вместо портфеля по тем временам, и отправляюсь спать.

Время около полуночи.

Просыпаюсь.

За окном едва зарождается рассвет, и я вдруг понимаю, что нечто, засевшее ещё с вечера в сознании, не только пробудило меня, но и не даёт уснуть.

«Вот и ночь на исходе, а теперь новый день… дуальность… — вдруг подумалось мне. — И кто бы сомневался, — сам себе отвечаю, — не удивил!»

Поднимаюсь с постели и выхожу во двор. А там, земля под ногами, а небеса прямо над головой: «Дуальность… — вновь произношу непроизвольно. И тут же вновь сам себе отвечаю. — Надо же, какое событие! И снова не удивил!»

Взглянул прямо перед собой… о, а вот и Триединство!

То есть, смотрю и вижу, как передо мной возвышается дерево, да не абы какое, а яблоня «Белый налив» — корни, ствол с ветвями, а на ветвях плоды. «Ну, да… Триединство… но, это ещё не повод бродить среди яблонь и дачных грядок ни свет ни заря! — слегка возмущаюсь на самого же себя. И наконец-то озадачиваюсь вполне резонным соображением. — Хорошо, раз бессонница, да ещё и с явно философствующим подтекстом, огляжусь чуть внимательнее вокруг. Может и не спроста тут…»

И огляделся: и впрямь дуальность… вот моя левая рука, а вот и правая… а между ними я — триединство… а вот и ноги мои, чуть выше голова — дуальность, а посерёдке тело — триединство… хорошо, процесс пошёл и явно куда-то… исподволь поворачиваюсь к дачному дому и вижу его фундамент, а над фундаментом кровлю — дуальность, а между дуальностью стены — триединство, да не абы какое, а со всеми естественными на то сопряжениями и тяготениями, чего устойчивее не бывает!

— А тут ещё и это! — уже вслух восклицаю.

То есть, словно видя впервые, таращусь на очередную дуальность: клумбу, а в ней цветы, где сама клумбы триедина и каждый цветок в ней триедин: лужайка-клубное ограждение-внутри ограждения почва; корни-стебелёк-цветок.

«И что? Может хватит вокруг, да около… теперь и впрямь удиви, раз такое дело!» — уже приказываю я самому себе.

И тут желаемый ответ приходит точно из ниоткуда.

«Для начала перестань отказывать себе в чуде, — зазвучало-зарезонировало в каждой клеточке моего организма, — так противопоставляя себя действительности — естеству! Твои глаза не лгут, это чудо было всегда рядом с тобой и вокруг тебя. Просто смотри на него — все ответы на твои вопросы здесь, прямо перед тобой!»

О, Боги мои, Боги!

И я увидел, что каждый цветок, сколь прекрасен в своём «благозвучном» — консонансном совершенстве, столь и тонален в своей устойчивости, что выражена триединством. И самое главное, что среди этого божественного великолепия не было даже намёка на атональность и диссонанс — их просто не было. Я стоял посреди мира, преисполненного красотой Консонанса и столь же по классически упорядоченным Триединством.

` «Стоп! — мысленно одёрнул я сам себя, тем самым вернув с небес на землю. — По всем признакам для полноты картины не помешает прямо сейчас переключится с «предметного видения» на «рассеянное, то есть, пространственное…»

Но, о том уже ниже, в третьем разделе моего тонально-атонального повествования.

Понятное дело, я не преминул тогда переключится, дабы уже пятью минутами позже:

— Единство… Дуальность… Множественность… — подумалось мне, что поставило точку в конце предложения ответов на вопросы, которые пробудили меня ни свет ни заря в то раннее летнее утро.

После чего, я поспешил:

` опорожнить кейс «Дипломат» от своей атонально-диссонансной писанины;

` разжёг посредством неё на уличной кухне жаркий костёр;

` и приготовил на нём к завтраку наивкуснейшую солянку из консонансной капусты,

такого же картофеля,

консонансной моркови,

таких же помидор,

из трюфелей,

всяко-разных бобовых…

и что удивительно, но и среди прочей поварской мелочи-зелепухи, типа укропа-лаврушки-петрушки, не нашлось ни чего диссонансно-неустойчивого.

Зато веточка к веточке, листочек к листочку, сиречь, идеальная гармония мира сего — тональная красота.

Во, как!

Что ж, вот и обозначили несколько причин, кои послужили поводом для выявления в моих ранних произведениях Тональной Атональности. А значит и укрепления её идеологических и эстетико-конструктивных позиций в дальнейшем.

2

Вторым разделом моего тонально-атонального повествования необходимо определить, что такое Консонанс и Диссонанс.

Удивительный вопрос, на который, пожалуй, любой музыкант ответит со снисходительной улыбкой, а то и вовсе гомерическим хохотом. Потому как минимум за последние 200 лет написано бесконечное количество теоретических трудов на данные темы. И, тем не менее, я сейчас расскажу, что на самом деле собой представляют Консонанс и Диссонанс.

Почему столь важно моё уточнение?

Только потому, что я не стану говорить о музыке как о некой абстрактной сфере деятельности человека, ибо она таковой не является. Ибо музыка есть ни что иное как неотъемлемая часть естества самой природы, и уж точно не приходится её абстрактным проявлением. Но, дабы наилучшим образом удалось осветить уже данную позицию, для начала необходимо прояснить, чем отличается Музыка от не музыки.

Итак.

` Музыка — это человеческая речь высокого слога, но выраженная музыкальными звуками.

Далее уже сам собой напрашивается следующий вопрос: что за звуки такие, которые мы называем музыкальными?

Во-первых, музыкальный звук всегда красив, он благороден в своём многогранном звучании, он воспринимается как должное нашим слухом, стало быть, воспринимается непосредственно сердцем и душой.

И во-вторых, такое благородное звучание побуждает нас испытывать чувства счастья, радости, искренней заинтересованности в окружающем нас мире, жажду познания его, что тождественно непреодолимому стремлению к собственной творческой самореализации.

Сиречь, Музыка пробуждает в нас естественное желание познавать, воссоздавать и созидательно дополнять Мироздание, воспринимать во всей его божественной полноте. И иначе здесь не бывает, так как Музыка приходится неотъемлемой частью совершенства — единым целым с Миром Яви, что был порождён божественным Ра.

Вот что такое Музыка, а значит и сам музыкальный звук.

Он изначально совершенен подстать естеству Природы, его геном исключительно благороден, что неизбежно в человеческих сердцах и душах вызывает искренний благоприятный отклик. И даже тогда, когда музыкальный звук преисполнен трагического драматизма, он направляет наши помыслы к благодатному разрешению проблемы, а не статичному сопереживанию ей.

Музыкальный звук во всех своих составляющих несёт божественный слог созидания, а не разрушения.

Это и есть Музыка — сама жизнь — смысл мира сего, что звучит сверху донизу и от края до края.

И теперь становится очевидным: раз есть Музыка, значит в некой форме существует и её противоположность Анти-Музыка.

Дуальность — именно благодаря такому положению вещей мы имеем возможность определять, что есть что в этом мире.

` Вот, давайте-ка прямо сейчас и проясним, что Анти-Музыка — это звуки, которые невозможно отождествить с человеческой речью, что и характеризует их немузыкальное звучание.

Анти-Музыка нема, она не способна говорить-повествовать, в лучшем случае лишь показывать — изображать.

А вот что и как, о том уже в следующем эпизоде.

Её звуки априори рефлекторно-физиологичны или же вовсе приходятся следствием неодушевлённых структур. С таковым звучанием естественно сопрягаются: технический шум, что издают различные детали производственного оборудования, когда со скрежетом, лязганьем трутся и бьются друг о друга; предметы бытовой утвари, что скрепят, трещат, шуршат при использовании; здесь же булькающие капли дождя по лужам и трескотня града по крышам во время урагана; и даже воздушные пробки, застрявшие в отопительных батареях, способны на нечто подобное — журчаще-фырчащее; не говоря уже про шаркающие и брякающие человеческие пальцы по корпусу и струнам музыкальных инструментов, равно как и тела «авангардных авторов», что кряхтя и пыхтя ползают по роялю и под ним; а уж про откровенно рефлекторные звуки и призвуки, что способна в штатном порядке издавать животная физиология на уровне урчания в желудках и кишечниках, тут и говорить не приходится. Ибо, это и есть, те самые, немузыкальные звуки — наиболее примитивная часть акустической среды нашего мироздания, где высокой эстетики духовно-нравственных норм не присутствует.

И утверждать обратное может только человек невменяемый, а то и вовсе агрессивно безумный, представляющий угрозу для нашего божественного Мироздания.

Почему?

Вспоминаем, что заявляют нам в ответ на подобные уточнения, ползающие по роялю и под, персонажи: «Не нравится — не смотри! Раз противно, то и не слушай! Да и вообще, сам ты неуч — дурак, а у нас наука!»

На что и наш ответ должен быть столь же краток и обстоятелен: «Про нравится — не нравится, это вы себе перед зеркалом расскажите, хотя и оно на это вряд ли впечатлится! Равно как и с вашей высосанной из авангардного пальца «шкрябо-фыркающе-бряцкающей наукой», лучше бы вам её попридержать в своих кишечниках, там ей и место — в лоне своего волшебного зарождения! Но, а нам и впредь воспринимать, и понимать ваши научно-мЮзикальные мыслевыжимки с позиций Естества, что проверено на совершенство и свою созидательную состоятельность в тысячелетиях.