Апокрифы. Исторические версии

Глава I

На зимние квартиры

Вначале 1848 года лейб-гвардии Волынский полк выступил на расквартирование на летние и зимние квартиры в районе Сергиева ГЕосада со знаменитой Троице-Сергиевой Лаврой.

Дислокация полка была определена в селе Махры, что по Угличскому тракту, недалеко от Лавры.

Конечно, удивительно, что гвардейцев полка, покрывшего свои знамена славой в победоносных кампаниях ив 1812–1815 годах, и при подавлении Варшавского возмущения, вдруг сослали буквально в глушь, в село, вокруг которого в лесах жили еще отшельники.

Но принял решение сам государь, и к тому были причины. По мнению гвардейцев, пустяшные вовсе эти причины, но государя не убедил даже шеф полка, цесаревич.

Что же за причины? По нашему, современному разумению, и вовсе – чепуха. Гвардейцы думали так же. Но роптали боле в узком кругу. Уже времена вольности гвардейской ушли вместе с уходом государынь Елизаветы Петровны да Екатерины Алексеевны.

Одна из причин неудовольствия государя – итальянские певички. Им господа офицеры стали уделять столько внимания и такое рвение, что боевые обязанности были оставлены на второй план.

А из этого прямо следует расшатывание дисциплины.

Так, участились просрочки из отпуска. Например, один из полковых офицеров за просрочку из отпуска 3 месяца и 4 дня, по повелению наследника цесаревича, был арестован на 3 месяца и 4 дня, с содержанием на карауле.

Ослабли и отношения между офицерами и подчиненными. Например, в 1847 году капитан Фирке арестован по повелению великого князя Михаила Павловича на 14 дней за то, что, разговаривая с унтер-офицером на улице, дозволил ему надеть фуражку.

Еще более почти панибратское отношение с подчиненными выказывается при летнем пребывании полка в районе Ораниенбаума. Начальник дивизии встретил однажды на дороге в Ораниенбаум ехавших на бричке штабс-капитана и поручика, его субалтерн-офицера. Причем последний курил сигару! За такое неуважение к старшему поручик был арестован на трое суток, а дозволивший в присутствии своем курить младшему капитан – на четверо суток.

Примеры таковые множились, вот и решил государь отправить на квартиры (в основном – зимние) своих лейб-гвардейцев. Чтобы выветрились из голов господ офицеров итальянские певички, да и воинскую дисциплину подтянуть было необходимо.

Поэтому в марте 1848 года гвардии полк выступил в Гатчину, где ему был назначен смотр шефа гвардейского корпуса, великого князя Михаила Павловича.

Смотр прошел хорошо. Стройные ряды солдат в белых парусиновых панталонах, офицеры в темно-зеленых мундирах со светло-зелеными лацканами и красными клапанами на обшлагах с серебряными же галунами – все это производило неизгладимое впечатление на собравшийся народ, в том числе на дам, и на царствующих особ и лиц, приближенных ко двору.

По окончании смотра полк был направлен на новое место дислоцирования.

Ау, прощай, итальянские певички. Приведем две выдержки из приказа по полку генерала Довбышева. Из него явствует полное благорасположение как великого князя Михаила Павловича, так и супруги его, великой княгини Елены Павловны, и наследника цесаревича.

«…Его Императорское Высочество, отдавая полную справедливость низшим чинам как в одежде, так в особенности духу солдат, усердию солдат, взгляду солдат, изъявляет совершенную свою благодарность мне, всем г.г. батальонным, ротным командирам и субалтерн-офицерам и вместе с тем жалует всем низшим чинам как строевым, так и нестроевым по рюмке водки, которую предписывает г.г. ротным командирам выдать людям завтрашнего числа по приходе на ночлег…»

«…Ея Императорское Высочество Великая Княгиня Елена Павловна изволила поручить его превосходительству г. дивизионному начальнику изъявить полку свое сожаление, что не могла проводить полк, но, желая одушевить низших чинов в усердии и ревности к службе, изволила пожаловать по рюмке водки и по булке на человека. Эту рюмку предписываю г.г. ротным командирам раздать людям сего же числа…»

Пройдя все формальные процедуры, лейб-гвардии Волынский полк выступил на расквартирование на зимние в том числе квартиры в район города Сергиев Посад.

Вроде бы далеко от столицы. Но государь знал, что к зиме поедет в Троице-Сергиеву Лавру. Вот и повидает свой гвардии Волынский полк.

Поход для солдата – всегда дело нелегкое. Вот и сейчас. По раскладке на день от 20 до 25 верст[8]. Пройти-то нужно без травм, порезов, ушибов и, главное, без потертостей. Стер ногу – уже ты не солдат.

Но все равно – впереди квартиры, и все мечтали до них дойти и начать отдых. Верно, квартирмейстер уж расстарается избы подобрать покрепче. И чудилось солдату мычание коров в своей родной деревеньке, и запах телят, и кислый дух болтушки для поросенка. Туманится глаз солдата. Многое он прошел. Видел страшные вещи. Иногда и жить не хотелось. А вот слеза скатывается по колючей щеке только сейчас, когда пахнуло печным дымком из изб, мимо которых полк и двигался.

Да и офицеры тихонько мечтали – наверняка найдутся помещики хлебосольные. Их жены. Дочери, наконец. Вот жизнь и наладится.

Но пока вместо налаживания жизни виделся только утомительный труд похода. Особенно коли попадется служака не в меру требовательный. В любом полку любой армии мира такого сыскать возможно.

В нашем случае это был инженер-полковник барон Шарон, из остзейских немцев. Он в походе командовал левой колонной полка и требовал пунктуального исполнения уставных правил.

А их – много. И все они – против солдата. И их надобно исполнять.

Требовалось, например, неукоснительное соблюдение дистанции во время марша, строго преследовалось всякое отступление от формы одежды: то денщики были в армяках, то на повозках сверх брезента положены мешки, чемоданы, веревки, то денщики шли не за повозками, а сбоку их. И многое другое – все успевал замечать барон Шарон. А он на руку был скор. Это не одобрялось офицерами полка, даже были разговоры на повышенных тонах, но барон в дискуссии не вступал. А уставного порядка требовал.

Солдат этот порядок и исполнял. Но легко, право слово, не было. Да и когда в армии солдату легко, а?

Но всему приходит конец. Пришло окончание и этим изнурительным переходам. Полк достиг места дислокации – села Махры, недалеко от реки Дубны и речки Махрянки.

Расположились по квартирам. Нижним чинам и унтер-офицерам были предоставлены удобные избы. Для полковых собраний снято просторное помещение близ церкви Рождества Богородицы. Где, кстати, был отслужен молебен по случаю окончания перехода.

Полк зажил хорошо. Учения шли своим чередом, а уж были ли они в тягость – зависело от господ офицеров. Офицеры лямку тянуть тоже не особо жаловали.

Нижние чины отдыхали. Помогали крестьянам по хозяйству. Соскучились. Да и местные девчонки пришли в соответствующую активность.

Офицеры по вечерам метали банчок по маленькой, варили жженку. Вспоминали поход в Европу и парижских мамзелей. Спорили об оружии, например, какой пистолет лучше – российской системы – кремневой – либо французские.

Любовались наградными шпагами «За храбрость», златоустовских мастеров. И конечно, слушали рассказы «стариков» о делах 1812 года.

Выяснялось, что все «старики» видели императора Наполеона и взять его могли. Да никогда не получалось. «Заговоренный он, и думать нечего», – уверенно рассуждали старые офицеры за жженкой или иным полезным для здоровья напитком.

Кстати, офицеры, что помоложе, наладили отношения с местными помещиками. И в город Сергиев Посад приглашались. По распоряжению командира полка ряд офицеров в краткосрочные командировки были отпущены с обязательным осмотром и увещеванием командира полка. В том смысле, чего нельзя делать, чтобы честь гвардейцев не уронить. Оказалось, делать ничего нельзя. Но, как говорили старослужащие офицеры, так-то оно так, все нельзя. Но вот ежели очень хочется, то и можно. Офицеров это воодушевляло.

Глава II

Чрезвычайное происшествие

20 апреля 1848 года в селе Махра, что близ Троице-Сергиевой Лавры, состоялись похороны капитана лейб-гвардии Петра Годунова.

Его гибели предшествовали события, о которых я расскажу дальше. Сейчас же, офицеры полка находились в растерянности. Конечно, и грусть – одновременно. Генерал Довбышев, командир полка, был и грустен и озабочен и даже – встревожен. Еще бы, в полку происшествие из ряда вон – в мирное время, на зимних квартирах потерять сразу двух боевых, отличных, можно сказать, офицеров: инженер-полковника барона Шарона и капитана князя Петра Годунова. Да еще и прекрасного строевого солдата – Шатилова Митрофана.

«Ну, теперь чего думать да пенять, – рассуждал, прогуливаясь между снежными сугробами по очищенной от снега дорожке, генерал Довбышев. – Сейчас начнет думать комиссия, а уж оне всегда найдут непорядок. Ну, какая же это комиссия, коли не найдут беспорядок», – так думал генерал, в полном, правда, расстройстве чувств и настроения. Еще бы, сколько он прошел вместе с полком огня, смерти в глаза смотрел всегда в первых рядах, и вот на тебе, такая незадача. Да нет, думал он, не незадача, беда прямо. И еще дело, требующее его решения, не давало покоя генералу.

Ну, с инженер-полковником бароном Шароном все ясно. Его забрали сразу же родственники из Лифляндии, где и похоронят с соответствующими почестями в родовом замке. Полк передал родственникам заслуженные награды, личное оружие, коня и конскую амуницию и малое знамя полка, которым по уставу должен быть накрыт гроб. Чин полковника того требовал.

А вот с князем Годуновым происходит заминка.

Генерал тяжело вздохнул. Конечно, можно хоронить капитана князя Годунова по положенному воинскому артикулу. Он боевой офицер, да солдаты его роты в нем души не чаяли. Но!

Фамилия Годунов известная. Борис Годунов царствовал на Руси. Да не один год. Парсуна его в Кремле находится. И память оставил разную, в том числе и добрую.

«Не мое солдатское дело в эти дворцовые загадки лезть, – подумал генерал. – Так вот, князь Петр, получается, царских кровей. Я его похороню, а нынешний монарх, храни его Господь, и спросит:

– Почему, голубчик, генерал Довбышев, коему я вверил цвет армии российской, моих волынцев, почему он пренебрегает розписями о государях. Какой бы ни был Годунов, но он был избран на царство. Народом. У Новодевичьего монастыря был крик народный. А ты, генерал, хоронишь царскую ветвь, можно сказать, как простого капитана. Может, тем самым хочешь выказать пренебрежение вообще к царствующему порядку вещей, Господом Богом и народом русским установленному?»

Генерал аж перекрестился.

– Чур меня, чур, – пробормотал он. Адъютант приблизился немного, но подойти не осмеливался.

В общем, генерал Довбышев решил сделать то, что сделал бы на его месте каждый боевой генерал (а был он вполне боевым, храбрым офицером). Он подозвал адъютанта и велел ему подготовить письмо шефу полка, великому князю Михаилу Павловичу.

«Ваше Императорское Высочество.

В вверенном Вашим Высочеством лейб-гвардии Волынском полку произошло прискорбное происшествие, в результате которого погибли двое офицеров полка: инженер-полковник барон Шарон и капитан князь Петр Годунов. (Все подробности этого дела Вашему Высочеству направлены специальным курьером.)

Прах барона Шарона получили его родственники со всеми подобающими сему случаю уставными регламентациями.

Что до захоронения князя Годунова, то на Ваше суждение и приказание оное действие полагаю, ибо князь Годунов – отдаленный потомок царствования Бориса Годунова, и мы не можем позволить себе решения захоронения князя Петра Годунова, капитана 1-й роты лейб-гвардии Волынского полка.

С чувством глубокого высокопочитания

Вашего Императорского Высочества

Генерал Довбышев

Дано 5 апреля 1848 года».

Письмо, как водится, опечатанное сургучом, было отправлено самым расторопным фельдъегерем. Генерал просил поторопиться, ибо негоже столько времени держать вне захоронения тело князя Петра.

А генерал, несколько повеселев, сбросив с себя решение такого хитрого вопроса, вызвал батальонного лекаря Рокитянского и попросил провести его к солдату, который пострадал от излишнего рвения барона Шарона. При этом еще и лекарю выговаривал, как будто тот был виноват в полном обморожении солдата.

Рокитянский тем не менее генерала предупредил: солдат в горячке и очень плох. Он потерял много крови в связи с ампутацией двух ног. Да видно, и простужен изрядно.

Солдат, Митрофан Шатилов, был плох, но держался. В сознании. Находился в отдельной комнате избы, что была приспособлена под больничку.

Увидев генерала, солдат попытался даже встать, но его санитары уложили. Он еще не до конца понимал, что ног больше нет.

– Так, ты, братец, держись. – Генерал был старый солдат и видел всякое. – Лекарь, дай ему морса, да не холодного.

Адъютанту: запиши, что доставить солдату: молоко, сало, масло топленое, больше разных каш. С моего стола яблок, груш да ежедневно полбутылки бордо, что у меня осталось после Парижу.

Ну, голубчик, расскажи, как такое несчастье с тобой-то, со старослужащим, приключилось. Мы же лямку тянули и в 1812 году, помнишь ли ты меня, тогда еще капитана?

– Как не помнить, ваше благородие, – прошептал солдат и заплакал. – Видать, совсем я негодный, коли перед генералом во фрунт стать не могу.

– Ладно, ладно, расскажи-ка, как было дело.

– Дак просто, ваше превосходительство. Мороз же, я бежал с конюшен в избу, да его превосходительство барона Шарона и не увидел. А он меня во фрунт поставил, выговор сделал, что его не приветствовал, вот зуб выбил, и я стоял. А мороз. Я говорю барону, мол, ноги я могу потерять, дозвольте хоть в избу сбегать да теплые штиблеты надеть.

А он мне еще раз внушение сделал, но зубы уцелели. Губу только разбил. Далее я, господин генерал, ничего не помню. Помню, меня уже офицеры тащили к лекарю. А он, спаси Господи, меня и пользует.

Солдат Шатилов снова заплакал, а генерал вышел из избы и лекаря спросил:

– Ты, Рокитянский, опытный медикус. Сделай все, чтобы солдат выжил. Что от меня – требуй немедля. Приходи в любое время и никого не слушай. Я этих адъютантов знаю! И ночуй, пожалуй, у солдата. Да двух баб деревенских, кто чище, определи. Пусть ходят за ним. Скажи им, по корове уж точно ихнему двору будет, коли солдата мне от смерти выходят. Ну, с Богом. Докладывай мне после утра – развода и после вечернего отбоя. Давай, давай, выручай солдата, братец.

Через 15 дней пришел ответ шефа полка, Его Императорского Высочества:

«Сожалею о гибели храбрых офицеров. Для расследования подробностей происшествия направляю комиссию, которая и произведет соответствующий аудит.

Что до церемонии похоронной князя Петра Годунова, то произведите все по требованию Устава и сообразуйтесь с настоятелем Лавры, что в Троице Сергиевом Посаде. Он с потомками Годунова связь поддерживает, и прошу Вас, генерал, в этом деле следовать его просьбам беспрепятственно.

Прошу также дело еще окончить сколь возможно поспешнее. Полагаю получить исчерпывающие разъяснения от комиссии, мною уже к Вам отправленной.

Шеф полка, Михаил»

Глава III

По дороге в Загорск, ныне город Сергиев Посад

По дороге в деревню Махра, что за Лаврой, можно ехать по-разному.

Можно ехать по Ярославскому шоссе, пулей через Загорск (ныне Сергиев Посад), а там на разбитое напрочь Угличское шоссе и поворот на Махру

А можно старой Ярославской дорогой, проезжая Тайнинку, Мытищи, Пушкино, Софрино, Голыгино, Хотьково, Радонеж, Воздвиженское, а там уже блестят купола Лавры.

Я всегда езжу по старой дороге. Уж больно интересны эти села, ныне уже городки. Да как не интересно!

Вот первое село, Тайнинское. Уже XXI век, а пожилые бабки до сих пор с какой-то гордостью рассказывают про бесчинства Малюты Скуратова. Показывают у Яузы ямы, в которых Малюта пытал врагов государя. То есть Ивана IV. Иначе – Грозного.

А прекрасная церковь Благовещения Божьей Матери. Я как-то зашел. Пустота. Запустение. Все вырвано, разрушено. Вот те и СССР. Не думал я, что через 10 лет все вернется на круги своя и церковь будет восстановлена. А секретарь Тайнинского горкома КПСС будет крестить там внуков и принимать причастие.

Но вот поистине высокой драматургии действо. Июля 1605 года в селе этом срочно поставили роскошный шатер. Осетров, икры, дичи, птицы приготовили изрядное количество. И – шепот: «Едут, едут. Пади, пади…»

И приехала, вернее, привезли царицу-инокиню Марфу – якобы мать Лжедмитрия. Лжедмитрий вбежал в шатер и был у царицы долго. Вышли они вдвоем, Марфа плакала и признала, конечно, Лжедмитрия сыном. Да как не признать. Дело государственное, да время страшное. Уж точно сказали верно царице Марфе, что удавят ее на раз, ежели что не так.

Вот какой интересный поселок – Тайнинское. И вообще, коли едешь по старой Троицкой дороге – мы ее еще называем «тропа Хо Ши Мина», какие истории российские вокруг. Только притормаживай.

Далее за Тайнинской теперь уже огромный город – Мытищи. А было-то всего ничего – сельцо с мытным двором. В избе мытной брали пошлину (мыт) с возов, что везли в Москву провиант да всякую всячину. Вот и появилось название – Мытищи. Мытищи поили Москву прекрасной родниковой водой. А императрица Елизавета Петровна любила здесь отдохнуть да с простыми девками попеть и хороводы поводить.

Вообще, вся эта дорога до Загорска, ныне Сергиева Посада, сплошная история российская. Да какая!

За Мытищами – Пушкино. Еду и смотрю, вот, может, здесь, на обочине разбитого, пыльного шоссе казнили знаменитого князя Ивана Андреевича Хованского.

Далее еду вдоль села Братовщина. Чудесные, заброшенные, но хоть не сломанные церкви. До сих пор держатся, а вскорости будут восстановлены церкви Благовещения и Покрова Пресвятой Богородицы. Построила их императрица «престрашного зраку» Анна Ивановна.

А вот и город Софрино. Близ него, проезжая под мостом деревни Голыгино, все постоянно живущие притормаживали. Еще бы – стародавняя легенда рассказывает, что души князей Хованских, которых затоптали в гати под селом Голыгино, стонут и требуют праведного суда да возмездия. А сам князь Хованский, коли кого встречает, кланяется и вместо шапки снимает голову.

Вот какие чудеса. А может, и не чудеса вовсе.

В эту поездку я мимо. Мимо, вдоль Покровского монастыря в Хотькове, мимо Радонежа, где проживал преподобный Сергий, мимо чудной церкви Преображения Господня въезжаю в Загорск – Сергиев Посад нынче.

Что рассказывать про Лавру. Все десятки раз описано, рассказано, сфотографировано. Но всякий раз меня поражает несколько вещей. Во-первых, как Лавра могла устоять во времена тотального погрома церквей и не отдала главного, за чем охотилась советская власть, – ценностей. По-прежнему бережно хранится Евангелие XIII века в золотых окладах с драгоценными каменьями. Золотые посохи митрополитов.

В ризнице удивительная монета – один из серебряников, цена за предательство, которое так изменило мир.

Проехал я Лавру и выезжаю на Угличское шоссе. Прямо по нему в 60 км Калязин. А там и Углич недалеко, где погиб мальчик Дмитрий. Который через несколько лет превратится в «царевича Дмитрия».

Но на шоссе справа приблизительно в 6–7 км от Лавры стоит заброшенное сельцо Деулино. Село заброшенное, да церковь оригинальной формы. Во время советской власти – скотный двор. Однако село прославилось. И теперь уже на века. Ибо в нем в 1618 году был заключен мир с поляками. «Вот ведь как далеко зашли, а все бранят Россию», – думалось мне, когда я любопытствовал осматривать церковь, осторожно ступая мимо навозных куч. Да что говорить. Скотный двор, одним словом.

А нравы были интересные, Послы, что мир должны были заключать, два раза дрались, нещадно таская друг друга за бороды. Только на третий мир заключили: королевич Владислав отказался от требований на российский престол.

Моя поездка в деревню Махру, куда я наезжаю раз приблизительно в 2–3 месяца, – это путешествие по российской истории. Да какой! То Петр прячется в Лавре, то Лжедмитрий оказывает преувеличенные почести своей матери – царице Марфе. Вот так, объезжая колдобины Угличского шоссе, я проехал село Иудино. И не могу не затормозить у церкви. Она интересна вот чем. Во-первых, ее не сломали и не разобрали на кирпичи (например, для коровника). Во-вторых, колокольня ее, когда-то, очевидно, покрашенная в голубой цвет, сильно наклонена. Совсем как башня в городе Пизе. Бабки, которые, конечно, все знают, рассказывали мне, за что деревня получила такое неблагозвучное наименование – Иудино. Мол, в стародавние времена у мельника (как, впрочем, у каждого мельника или станционного смотрителя) была дивной красоты дочь. Как водится, ее полюбил проезжавший в Углич по службе князь Лобанов-Ростовский. И конечно, бедная девушка понесла. А князь этого не знал. И девушке пришлось испить позор и от деревенских, и от батюшки. И прослушать жесткие увещевания от попов местных. Окончилась вся эта история, как обычно в феодальные времена, печально. Князь Лобанов-Ростовский, узнав о рождении мальчика, приехал и востребовал ребенка к проживанию в своем имении. А девушка с мальчиком спряталась в лесу, где находился скит старого монаха-схимника.

Но князь на то и князь, чтобы все было, как он желает. Конечно, нашелся из крестьян алчный и выдал князю место проживания девушки. Служба князя поехала, мальчика отобрали, а девушка с горя жизнь окончила.

Но! Стали сельчане мужика-предателя корить. Да лет через 15 приехал в село молодой корнет – князь и все допытывался про эту печальную историю. Узнав все от бабок, естественно, нашел двор предателя и… нет, не думайте, ничего такого не сделал. Просто передал ему тридцать монет серебром. Но и староста, и весь народ сельский, и сам мужик поняли, что это за награда такая от князя – тридцать серебряников[9].

Через неделю после отъезда молодого князя удавился этот крестьянин. Да не где-нибудь, а на колокольне. И вот чудо, как говорят бабки. Не выдержала колокольня удавленника да и наклонилась. Аккурат в ту сторону, где он, этот крестьянин, с жизнью расстался.

Следствие вели почему-то военные, быстро. А губернатор приказал село именовать Иудино. Так и осталось. И при советской власти.

Дальше по дороге было несколько деревень, ничем не примечательных, кроме, пожалуй, колхозной разрухи.

Вот я и доехал до деревеньки Махра. Недалеко красивая река Дубна. У оврага высохшая река Махрянка. Я – приехал.

Почему меня эта заброшенная деревенька так заинтересовала? Причин к этому несколько.

Первая, главная, церковь Рождества Богородицы. В советские времена церковь была заброшена совершенно. Входи, кто хочет. Я и входил. И однажды, любопытствуя, увидел в углу маленькую дверку. Конечно, железную. Заваленную разным хламом. Рассохшимися бочками, остатками поломанных саней, какими-то железяками от жнейки. В общем, полное безобразие.