Склерозус вульгарис, или Русский поцелуй

Глава 1. Разъяснение

– О-хо-хо, эх, ух, ух…

Эти и другие звуки несутся теперь из моей кровати. Это значит, я проснулся и собираюсь поменять место пребывания. То есть покинуть кровать, несколько шагов по комнате – и заняться анализом тела: все ли на месте. В смысле членов. Нет, не то, что вы представляете, дорогой читатель. Я имею в виду члены тела, разные. Ноги, руки. Шея. Голова. И главное – что там, в голове.

Да, пока не забыл. Зовут меня Маркел Казаркин. Так в школе меня называли.

Теперь о главном. Зачем я это пишу. И еще пытаюсь утомить тебя, дорогой читатель, чтением. Зачем?

Зачем – не знаю. Но! Доктор, который работает по вопросам старости (а есть и глазнюки, и ушнюки, и п…ки – эти по женскому делу), как бы его назвать… герпентолог[1], что ли? В общем, я у него был. Принес даже снимок мозгов. Моих, чьих же. А он ничего и смотреть не стал.

– Скажите-ка мне, голубчик, – говорит, – за какую футбольную команду вы болеть изволите?

Я от удивления ответил:

– За «Динамо», Москва. Болею аж с сорок четвертого года.

– Это хорошо. А по ночам часто встаете? Ну, по малой нужде, например.

Отвечаю:

– Да от двух до пяти раз, профессор.

– Вот-вот, я только два раза, но регулярно. Как говаривал наш вождь, Ленин… – тут он внимательно на меня посмотрел, прямо в глаза. На секунду мне показалось: я в ГПУ, – главное в нашем деле – пунктуальность, не правда ли?

И доктор залился таким смешком, что уж точно я решил: или я сошел с ума окончательно, или доктор сбрендил и ждет места в палате у коллеги Ганнушкина.

Дальше вопросы пошли и того хуже.

– А как зовут вашу супругу, батенька?

– Какую?

– Ну, с которой вы пришли и ждет она вас в коридоре.

– Да нет, не помню. Это которая, вторая или четвертая[2]? Доктор, вы меня просто с мыслей сбиваете.

– Голубчик, мне все ясно. У вас типичный склерозус вульгарис[3]. Скажу вам прямо: лекарств от этого недуга много. Есть и тибетская медицина. И вьетнамские иглотерапевты. В Абрамцево под Москвой бабка лечит травками. Пока никто не умер. Но – ничего не помогает. Вот, например, вам мышки снятся?

– Нет.

– Вот видите, не снятся. Значит, не так уж и страшно это недомогание. Мне, например, три раза в неделю снятся мышки. Что я вам все-таки, голубчик, посоветую. Есть только одно средство, не очень подтвержденное, может и недейственное, но в ряде случаев эффективное. Не удивляйтесь, не ахайте и не охайте. От неожиданности. Кстати, это мой метод. В США им активно пользуются. И денег мне, суки, не платят, хе-хе-хе.

Я чувствую, я вас заинтриговал. Да-да, батенька, так и надо по нашей деятельности эскулапа: напряги недужного – хворь и выйдет. Через что – никто не знает.

В общем, все просто. Берете толстую тетрадку, шариковую ручку и с утра записываете весь прошедший день. Все мелочи – и даже вещи, может, и неприятные. Например, раздоры с супругой. Днем эти записки перечитываете, дополняете и так далее. У вас начинают активно работать нейроны, мозговое вещество не закостеневает, и, глядишь, уже получается стройный рассказ, который ждет какое-либо издательство.

– Да о чем писать-то?

– О чем угодно. О друзьях. О своем самочувствии. О давлении и мочеиспускании пожалте. О баталиях с супругой. И многое, многое.

– Но, профессор, я же, во-первых, никогда ничего, даже анонимок, не писал. Во-вторых, я и помню мало что. И с друзьями почти не вижусь. Из-за их отсутствия.

– Нет-нет, вы попробуйте, не вы первый, не вы, бог даст, последний. Самое главное, даже не мучайтесь воспоминаниями. Простое, обыденное – оно и будет тянуть вас в развитие.

– Хм, гм, ох-хо-хо, – забормотал я.

Но иголочка-то уколола. И за ушком защекотало. И в паху, извините, потеплело. Что-то в этом предложении есть. Недаром, ох недаром профессор предлагает.

– А далее, например, возьмите блок вопросов, – продолжает профессор. – Ну-с, друзья. Что-то же вспомните? Или дамы. За вашу многолетнюю жизнь дамы, вероятно, бывали, а, сударь мой, хе-х?

– Да, что уж, конечно. Но надо же упомнить всех.

– Что, так много?

– Да нет, нет, доктор, просто не помню, были ли они вообще. И ежели были, что им от меня было нужно. Убей бог, не представляю. Может, денег?

– Да вы не волнуйтесь. Это все уже давно известно. Коснетесь вопроса, а далее все поплывет само собой. Еще и записывать не будете успевать. Помощницу потребуете. У нас был случай в старческом доме, на Кунцевской. Мы эксперимент со склеротиками (извините) проводили по части описания. Так дело до скандала дошло. А было все во времена славного, не к ночи упомянутого СССР.

Сподвигли мы одного ветерана – годиков ему уже было в те времена за восемьдесят пять – записывать вот свои жизненные пертурбации. Он вначале не хотел, потом – не помнил, затем как начал, как начал!

Потребовал помощницу, мол, рука писать устала. Потом сделался скандал: наш ветеран оживился и начал предлагать помощнице литературного профиля такое!.. Такое! Сначала Облздрав разбирался, потом дошло до Минздрава СССР, и попали его записки в ЦК. В отдел здравоохранения. Ох, ох был скандал. Нет, был скандалище! Эта дама оказалась изрядная, извините, сука. Подай ей, видите ли, квартиру. Да на Кутузовском проспекте. А не то эти записки пойдут в Европы, ООН и даже, может, в Израиль.

Нет, нет, был скандал. А все из-за необузданной сексуальной фантазии этого деда с попытками, правда слабыми, физического воздействия. И направления воздействия были просто безобразные – в особо извращенной форме. Правда, как эта извращенная форма выглядит, клиент объяснить не мог.

В общем, бабе этой дали однушку, я защитил на этом исследовании докторскую, дед – обратите внимание! – был принят немедленно в Союз писателей СССР и до своей кончины успел опубликовать пять книг. На все случаи жизни. В основном о сексе для тех, кому за восемьдесят.

Так что не менжуйтесь. И не ищите путей отступления. Вперед, пишите. Я записываю вас на прием шестнадцатого августа, через месяц.

Не стесняйтесь! Всякую ерунду, от порванных трусов, например, до стихов Бродского, – все, все, что в ум вошло, перекладывайте в блокноты. Уже через две недели поймете, как начинает работать ваше мозговое устройство. Вперед, голубчик, только вперед! Ни одного утра без строчки!

– А вечером можно?

– Да конечно! Даже после обеда, пока не заснете.

Я понял: я попал! А блокнот не купил. Его мне подарил мой… этот самый… серпентолог. Ну, в общем, тот, что по старости.

Глава 2. О себе, любимом

К своему удивлению, я начал. Как-то сразу, в этот же вечер. Удивил свою соседку, которая на второй день «писательской страды» оказалась моей женой. Одна стародавняя, внимательная жена. Во как!

Открываю секрет для престарелых. Никакой схемы изложения, поиска интриги, удачных фраз – ничего этого нет. И быть не может. Не стремитесь. Чо хотите! Вот я никогда ничего, кроме отчетов – квартальных, полугодовых и годовых, – не писал. Поэтому лепите, друзья-склерозники, что войдет в ум. Просто записывайте разные разности. Самую ерунду. Может, и что похуже. Бояться нечего. Блокнотик мой. Записал. Зачеркнул. А то и страницу вырвал.

А потом хоть и советский, но уже в другой стране. Россией зовется. И в ней оказалась полная свобода. Пиши что хошь. Ничего не будет.

Только, конечно, оглядывайся. Ну, как принято, про тех, кто ТАМ, наверху, не пиши ничего. Что слышал, что говорят, анекдотики – ни-ни. Этого нам не надо. У нас у всех поротые задницы. А вот про ЖЭК и что бачок в туалете всегда течет – можно. Или про падших женщин – сейчас они есть, это раз, и можно говорить про их кунстюшки. В смысле фокусы. Хотя когда тебе под девяносто – убей бог, не помню, что писать. Ну ничего, это склероз. Доктор же сказал: через месяц писанины станет очень хорошо. Начал вспоминать, и оказывается, на кухне женская фигура – это не соседка. Приглядываюсь – жена. Да родная. Вот вам пожалуйста, только начал писать, уже стал узнавать жену. Теперь, чтоб она не обиделась, надо посмотреть документы – хоть узнаю, как зовут. Запишу и запомню. Ха, какие наши годы!

Январь 20… года.

Уф, слава богу, начал. В смысле писать. Решил, пока склерозус не накрыл совсем, упомянуть себя. Да не в смысле биографии – ну какая она может быть в СССР? Да очень простая. Все-таки много я помню. Был пионером, а потом комсомол. Платил взносы. А там – инженер. Чего делал – не помню. Только однажды меня очень ругали. Директор, гад, велел мне на хоздворе завода собрать металлолом и сдать в утиль. Быстренько погрузили всю ржавую рухлядь и сдали. Под квитанцию о приемке. А через два дня скандал. Оказалось, пионеры, чтоб они нам были здоровые, эти железки собрали – и что? Получился пулемет Дегтярева. Который, оказалось, наш завод выпускал. Но все делали вид, что детские кроватки.

А говорят – ничего не помню. Выговорешник.

Ну вот, чувствую – начинаю вспоминать. Эх, хорошо-то как. Потому что вспомнил детей. Оказалось, двое. Потом еще несколько. Но вот имена улетели. Один – Вася. В честь сына нашего вождя Иосифа Виссарионовича. Другой – Ефим. То есть Фима. Почему дал ему такое имя? Не помню.

И так далее. Так сколько же у меня детей? Пиши не пиши свои записки, а память приходит очень медленно.

Начало февраля 20… года.

Решил написать, что же я такое. Именно сейчас, когда мне почти девяносто. А не когда было двадцать.

В двадцать все понятно, легко, свободно. Солнце. Асфальт пахнет особенно. Дворовые ребята. Даже девочки.

А сейчас, когда я пишу эти антисклеротические записки, асфальт не пахнет. Девочек нет, есть «гастарбайтерши». А ребята – поумирали. Почти все.

Я наблюдаю за собой, когда соображаю. А это не всегда. И радость мне эти наблюдения не доставляют. Например.

Сидим после обеда. Посторонних нет, слава богу (оказалось, ошибся). Так вот, сижу. Питание неплохое. И зубы, которые это питание перерабатывают (первичная переработка) хорошие. В смысле, хорошо сделаны челюсти. В общем, стоматология хорошая. Только плати. Помню, после еды их, эти челюсти, надо полоскать. Мыть. Но мне лень, и я привык: зубы тихонько вытащил, салфеткой или скатертью протер – и радостно обратно в родное гнездо (жаль, не дворянское. Во! Помню Тургенева).

И вдруг вижу: на меня с изумлением смотрит гость. Женщина. Откуда она, эта гостья, появилась – убей бог, не знаю. Прозевал, каюсь, еще бы – от склерозуса и невнимательности.

Оказалось, зашла соседка, графиня Мондрус. Позор был капитальный. Даже мой друган Вова звонил через два дня и раздраженно спрашивал:

– Ты, извини, что, совсем голову потерял? Как это можно – при дамах? Что ты себе позволяешь?! Будь иной век, я бы с тобой, идиотом, первый стрелялся.

Я же забыл, что это было. За что меня поносят и еще смеются. Увы, увы, это все он, вульгарис.

Или вот брюки. Они, по закону жанра, должны быть застегнуты. Помню, был какой-то вечер. Концерт. Я быстренько нырнул в туалет – и скорее на свое место. Но меня перехватывает приятель и тихонько мне говорит: «Посмотри на брюки. Быстренько». Я глянул. Оказалось, не только не застегнул молнию на причинном, извините, месте, но и рубаху заправил так неряшливо, что край рубашки, как знамя, трепыхался снаружи этого моего причинного места. И многие видели! Уже я все застегнул, на место свое шел достойно, но многие зрители на меня смотрели. Нет, не осуждающе. Дамы даже с каким-то интересом. С чего бы? Это все он, вульгарис.

Февраль 20… года.

Уже неделю пишу записки. И чувствую! Чувствую, память нет-нет да и возвращается. Вспоминается разное. Чаще всего – ребята двора.

Вот я и решил. Запишу-ка, пока помню, про ребят, уже зрелых мужчин теперь. Кстати, нужно отметить, что я давно, лет больше двадцати, живу в Европах. Иначе – во Франциях.

Но в Москву наезжаю, и часто. Чего я не могу оставить – это Москву. Как бы ее не «трансформировали», то есть испоганили, но это мой город. А что плохо в нем – я отношу на счет моей болезни.

Сюда же отношу невозможность уже овладеть языком французским. На котором изъяснялись (это мы в школе проходили) дворяне, мушкетеры и разные прочие. Которые эксплуатировали. Судя по книжкам, и пороли.

Теперь, в полном старческом отдыхе, я понял со всей очевидностью: народ наш, рассейский, пороли всегда. И при Петре-императоре, и при Александре-освободителе, и при Деникине с Колчаком. А уж при новых, народных, правителях, которые плоть от плоти рабоче-крестьянского народа, то тут даже и постреливать начали. Что гуманист Ленин, что семинарист Сталин – народу прикурить дали по-крупному.

Ну да ладно. Буду лучше, чтобы не нервничать, вспоминать про ребят. Вернее, не вспоминать, а постараться записать их рассказы. Про жизнь. Которая у каждого оказалась полна таких пертурбаций, что впору писать романы.

Глава 3. Арнольд Чапский

Спросите вы, любезный читатель, а как теперь, после лихих девяностых? Отвечаю: так же!

Ну-с, вот начну с чего. Как учили в школе, с эпиграфа. Наш классный руководитель – Наталья Ивановна Выскребенцева. Отмечу, пока не забыл, владением грамотностью российской мы все обязаны ей.

Вначале – о точке приземления. То есть – где встречаться. С каждым годом школьные ребята убывают. А которые еще держатся, то напоминают зуб. Больной. Его и потерять посредством удаления больно, и оставить ни к чему. В смысле санитарии и гигиены.

Ну, эк куда меня занесло. А сказать-то можно просто, если бы не вульгарис. В смысле, мы уже и не очень-то нужны, а ежели и нужны потомкам, то напоминаем вот такой оставшийся зуб. И выдернуть вроде не нужно, и оставить – только морока.

Так вот, мы, оставшиеся, избрали местом встреч «Чайхону № 1».

Моя «Чайхона № 1» хороша тем, что рядом. На Средней Первомайской. И еще – девочки-официантки. Все они из Казахстана. Все прекрасно владеют русским. Я со своим склерозусом совершенно забываю, как их зовут. И называю всех или Гуля, или Гюльчатай. Хихикают. Но мне кажется, им все равно, как ни называй. Только рассчитывайся, да и о «вознаграждении» не забывай.

Но бывают и исключения. Вот одна из них (я почему-то назвал ее Хабибой) неожиданно, принеся мой чай из облепихи, спросила:

– А что вы пишете?

Я приятно удивился. Даже холодок побежал по спине. И сердце застучало громко. Да и сутулость моментально исчезла. Меня узнают! И кто! Не эти рафинированные прощелыги московских тусовок, не девушки, которые становятся с каждым часом все доступнее. Нет, вернее – недоступнее, в связи с возрастом возжелавшего. В общем, я запутался, и только радостно стучал молоточек в голове. Или по голове? Меня узнали, меня узнали!

Я ласково улыбнулся, тут же заказал ли-нон[4] с бананом и еще облепиховый кисель[5]. Кстати, не советую его тем, кому за шестьдесят. Очень действует, на это самое. Извините, забыл, как это самое называется.

А оказалось, девушка на обложке книги, которую я собирался подарить своему гостю, увидела мою фотографию. Да бог с ним, с гостем. Я срочно перефутболил книгу этой Хабибе.

И второе удивление. Радостное. Через несколько дней Хабиба, принеся мои дежурные блюда (а я иногда устраиваю себе разные кухни), сказала:

– Я прочла ваши рассказы, Маркел Яковлевич.

Ба, знает уже, как меня зовут!

– Щас их читает мой муж. Нам нравится. Ну, есть опечатки, дак это только интересней. Мы с моим Тулумбеком спорим, кто больше найдет ошибок на трех страницах.

– Ну и на что вы спорите?

– На поцелуй. По-русски, – прошептала она и покраснела.

Да, да, приходилось мне в жизни целоваться, конечно. Но вот по-русски – этого не было. А может, было, но не помню. Эх, болезни наши.

– Вам сегодня японскую кухню?

– Да уж, давай мне Страну восходящего солнца.

Я неожиданно вспомнил ее, эту страну. Ах, в мире таких стран больше нет! Ну, может, это меня заносит память. Но нет, помню. И я заказал, как обычно, гукку, два ролла – «Сяке-маки» и «Текка-маки» – и суп «Том Ям»[6]. И все. Потом – зеленый, только зеленый чай.

Вот вкратце что такое «Чайхона № 1». Это аромат Востока и щебетанье этих Гуль, Гюльчатаек и Хабибиков – под эти мелодичные звуки я и засыпал иногда.

А еще отмечу, что такое восточная женщина. Задремлю, а шепот слышу: «Гулька, ты своему подушку поправь и трость убери, а то упадет. Он и проснется. Хи-хи-хи».

Ох, было, было! Упала-таки моя трость. Да с грохотом. Почему-то она всегда так падает. Я во сне тут же пукнул. И сразу понял, где я и что задремал. И как это стыдно. Девчонки, прикрывая по восточному обычаю рот, теперь, встречая меня, хихикают. Я не обижаюсь – молодость. Молодость! Эй, где ты? Нет ответа, как сказал товарищ Гоголь.

В каждом общественном заведении, будь то «присутствие», или кафе какое, или ресторан, а может, распивочная, всегда что-нибудь да случается. Уж такая природа людей. И в ресторан приходят разные. И лжецы. И правдолюбы. Грабители, насильники и защитники слабых и беспомощных. Предатели и анонимщики. И борцы за права, честь и достоинство. Бывает даже Навальный.

Много, много народу в ресторане показывает, «на что они способны». Иногда даже со стрельбой. Слава богу, не в час моего посещения. А так бывало.

Вот, например, Арам, мой приятель. Арамчик. Нет-нет, не буду продолжать. И так, чувствую, меня затягивает в какую-то писательскую трясину, а уж ежели про криминал начинать, то просто получатся увесистые два-три тома ни о чем. И звать никак. Без идеи, завязки-развязки, просто поток словоблудия. Вот именно, склерозус вульгарис. Правда, со стрельбой.

Ладно, ладно, не буду писать о разборках разных, в ресторанах происходящих. Напишу, уж так и быть, что случалось со мной в моей чайхане. Немного и коротко. И так еще впереди встречи со школьными. А это надолго. В смысле на много страниц.

Первое. Встречаюсь с двумя дамами. Одну, точно помню, зовут Оля. А другую, убей бог, не вспомню. Хотя она и есть виновница происшествия и, главное, буду честным, – дополнительных расходов. Моих, конечно.

Итак, сидим, обедаем. Чтобы не подумал читатель, что я рекламирую свою «Чайхону № 1», не буду упоминать все, что мы ели-пили. Отмечу особо взволновавшие нас блюда. Мы взяли, по моему настоянию, кухню Востока.

И пошел над столом парок и аромат тузлумы-шурпы. А к сему принесли еще очень горячие чучвару и суп харчо.

Нет, нет, нас с дамами одинаково бросило в жар, щеки сделались розоватыми, над верхней губой появились нежные капельки. Результат работы потовых желез. Да-а, это вам супы восточные, тонкие, острые, как меч Тамерлана, и сытные, как песни нашего знаменитого Сулеймана Стальского. Вот уж не зря про него написал. Забыли. А ведь он был в свое время одним из великих акынов Востока. Да кто помнит-то? Писал песни про нашего секретаря партии, Иосифа Сталина.

Дама Оля была спокойная и не очень многоречивая. А другая хороша тем, что говорила без перерыва. Это облегчало: не нужно думать ни о темах, ни об изысках речи.

Конечно, в ресторане после обеда, перед чаем-кофием, появилась потребность пойти «помыть руки». Наша говорливая упорхнула в мойку рук под названием «Туалет жен.». Вышла довольная. А оттуда, кстати, все выходят такие – умиротворенные.

Сидим, снова течет беседа, и вдруг наша акынша, как мы с Олей ее прозвали: «Ах-ах, где мое кольцо?!» Бросилась в туалет. Нету. У нас на столе – нет. Под столом, в сумках и т. п. – нет.

Я этой даме говорю открытым текстом:

– Ежели оставили, то только там, где мыли руки. Вы ведь снимаете перстень перед помывом рук?

– Конечно.

– Вот, все правильно. Перстень там положили, и его, конечно, кто-то приватизировал. Жалко, но ведь никто не признается. Поэтому забудем и закажем-ка кок-самсу с яблоками. Смягчим сладким эту горькую потерю. Пусть муж, Коля, озаботится, еще купит.

Главное, не хотел я шума-разборки. Конечно, кольцо не найдется, а осадок от потери останется. А мне сюда еще ходить и ходить. Наслаждаться и пиччей нон с бараниной[7], и чебуреками, и лепешками. Даже манты можно взять. Так что эта говорливая со своим перстнем ну совершенно не нужна на этом «раблезианстве».

В общем, скандал не нужен.

Но он произошел. Совершенно в духе культурного заведения. Я наблюдал, как подтянутый узбекско-таджикский человек тихонько похаживал по залу, подходил то к одной, то к другой девушке и тихо с ней беседовал. Глядя ей в глаза. Я этот взгляд уловил и понял: что до меня, я бы тут же признался в краже и кольца, и даже подвесок королевы Анны Австрийской. Просто взгляд обещал немедленно зарезать за дачу ложных показаний.

Но перстень найден не был, мы разошлись, естественно, по домам, а девочки-официантки избегали на нас смотреть.

В этот же вечер мне позвонила эта дама и радостно сообщила: нашла перстень на дне, самом дне сумочки. Кстати, от «Версаче». Вот-вот, не пользуйтесь этими выкрутасами. Всем ведь известно, лучшего места для сохранения драгоценностей или денег, чем лифчик, еще не придумано.

В итоге пришел на следующий день и заказал всей бригаде по бутылке шампанского и хорошей водки. На каждого (для мужчин). Хотя хорошей водки, кроме «Абсолюта», не бывает. Поверьте мне, непьющему. Все остальное – из Мытищ, значит, очень некачественное. Иногда даже помирают. Но немного, так что не волнуйтесь – пейте.

Ну-с. Или другое происшествие. Слава богу, не со мной. Но я был очевидцем.

Из женского туалета выбегает убиральщица таджикской национальности и кричит очень громко и весьма испуганно:

– Ой, там женский кабинка шайтан, четыре нога! Ой, ой, ой, я не пойду, боюсь.

Девочки-официантки, хихикая и краснея, мне рассказывают, мол, когда за столиком пара сидит, конечно, пьют, закусывают. И возникает… ну, это самое. (Что я уже серьезно забываю.) Значит, желания какие-то. А как их унять? Да очень сложно. На улице народ кругом, и все ходют туда-сюда, сюда-туда. Вот молодежь знает. Сразу бегом в женскую или мужскую половину. Кабинки чистые. Умывальники мраморные. Кругом дезодоранты и цветы. Искусственные, но все равно красиво. Таким образом и оказывается в одной кабинке четыре ноги.

На мой вопрос, что же они там делают, девочки смотрят на меня удивленно. Даже не смеются. Как это так – не понять, что же там, в кабинках, делают эти четыре ноги. Вот ведь!

Я ждал первого своего посетителя. Арнольда Чапского. Или просто Арика. Правда, так звали его давно. А сейчас узнаю ли я его вообще?

Но узнал. Ну-с, постараюсь описать. Одет, во-первых, очень даже ничего. Я уже давно из джинсов не вылезаю. Они и вместо пижамных штанов, и вместо театральных брюк.

Арика же облегал костюм этого самого. Ну, из этих, французских.

И лицо под стать. Смуглое, строгое, даже чем-то страшноватое, но видно: лицо мужчины, что проводит много времени на воздухе. Может, на яхте. Сейчас уже ничем никого не удивишь.

Арик меня тоже сразу узнал. Шевельнул губами вроде улыбки и сел. Никаких глупых замечаний вроде облысения, потолстения, выправки не сделал. И это хорошо. Мне-то все равно, но не хотелось бы начало встречи омрачать бестактными, а иногда и просто обидными замечаниями.