Склерозус вульгарис, или Русский поцелуй

Видно, на самом деле, правы бабы местных сел: поселился отшельник. И начали шептаться. Бывший убивец, грехи замаливает. Очень уж много на нем крови… Это все бабы по избам вечерами судачили. Ах, интересно-то как – увидеть отшельника. Да живого, а не со сказок.

Я зиму пока тянул хорошо. Очаг мой камнем обложил, два котелка у меня есть. Ел немного и ходил на свое проточное озеро. Лунку пробил, а к ней рыбка всегда подскачет. Вот тебе и уха на обед, и жареха на ужин.

Смешно, часы потерял. Хорошие были, швейцарские. Река Катунь дань взяла.

Я вообще стал, как понимаю, немного святым. Ни от чего не огорчаюсь. Раз уронил часы в Катунь, значит, ей нужнее. Ну не идиот ли? А где диалектический материализм?

Вот однажды пришли двое. Охотники, из села Прижимки. Еды принесли много. Попросили разрешения ночевать. Да кто откажет-то?

Пьем чай. Конечно, про погоду, что, старики бают, зима будет «чижолая».

Наконец один, видно главный, мне и говорит, так тихо, мирно: «Ты, мил человек, не обижайся. Но по округе…» – это километров двести – триста – «…слух прошел, что ты поселился как отшельник и святой человек. Не держи гнева на нас, но поведай, верно ли, что бабы судачат по вечерам, когда пряжу прядут? Мол, ты возродился в Питирима-отшельника и многое тебе открыто. Нас, скажу честно, особо интересует излечение, ибо докторов и фельдшеров в наших глубях отродясь не бывало. Ежели что, то травки да бабкины наговоры али везти в поселок. Это по Катуни бежать за триста верст, далече однако. Как ты, мил человек, думаешь? Да и как тебя звать? А то неудобно. Вот тут я, охотник, меня зовут Пахом. Мол, вся сила в ём…»

Посмеялись.

«…А мой дружок – сосед, зовут Ефимием. Он из крестьян. Выращивает. Вот с этого мы и живем. Тебя-то как звать-величать?»

Ну, крутить нечего. Я честно сказал, звать Арнольдом. Батюшка был Лазарь.

«Святое имя», – уважительно отметили гости.

«Я вовсе не знахарь, не лечебных дел мастер и просто ушел от мира, – рассказываю. – Мир для меня стал тяжелый».

Я почувствовал, что заговорил уж как реальный отшельник. Не объяснять же местным, что меня заказали.

«Может, ты травник? У нас в травах большая сила заложена. Мы имя и спасаемся. Коли лихоманка или поясницу схватит».

Тут меня дьявол дернул.

«Коли поясница, возьми зверобой да с солодкой. На пол-литра водки – все как рукой сымет».

Говорю, а сам думаю: «Что я несу, что я несу?!»

Но гости мои покивали головами, и улеглись мы спать. Я, как всегда, камень привалил ко входу. Береженого и бог бережет.

С тем утром мужики и ушли. Часы при них были, и утра того было восемь часов. Я их проводил и долго видел, как две фигуры уменьшались в ущелье. Моем, пустынном, по которому бежит очередной ручей. Напоить Катунь.

«Скоро снег пойдет», – подумал я и стал пилить очередной сушняк.

Дров было сколь хошь.

Мне неожиданно на самом деле стало казаться, что я и есть тот самый Питирим, который был кровавым Кудеяром.

Арик вдруг приподнялся и довольно сильным баритоном, даже скорее баритональным басом, пропел:

Честно говоря, я забыл, где мы, кто мы и с кем это я. Верно, яркая вспышка этого вульгариса.

Мы сидели молча. Я сквозь разрывы времен рассматривал свою бестолковую жизнь. Арик вспоминал Алтай.

– Ну, зима прошла для меня хорошо, – продолжал он. – Начал ладить избушку. Вот же смешно. Не плотник я, не лесоруб. А все как-то получалось, и избушка почти была к осени готова. Даже сложил камелек, ведь ни плиты, ни труб у меня не было.

Но начались неожиданности. Появились по весне, когда уже пройти по тайге можно, две бабы. Это – впервые, и я прежде всего глянул, все ли в порядке со штанами. Уже после я узнал. Мои два пришельца, как водится на Руси, мне совершенно не поверили. А бабам рассказали расхожую байку про бандита, что отмаливает свои грехи. Да так истово, что Дух святой наделил его способностями врачевать. И тут же приводили пример: я им зверобой с солодкой на ноль пять белого – поясницы как не бывало.

Мужики истово клялись, бабы им с перепугу и от волнения белого наливали. Почему-то после второй объемной рюмки поясница у всех проходила.

Но, слава богу, до меня добираться не менее сорока километров. Да не по ровной тропе. Так что я особо никого и не ждал. Эти две тетки не в счет. Я их попросил чаю сделать да рыбку сварить. Это очень хорошо, когда тебе кто-то готовит. Да вкусно. Да рыба царская.

Ну, бабы осмелели и подъехали ко мне с ахами да охами. Никто им, горемычным, не помогает.

«Мужики все на охоте либо лес сплавляют. А мы, бабы, одни. И у нас с рождением детей плохо. Ты бы дал какой отвар, чтобы мы понесли, уж прости нас, святой отец».

Вот так я стал святым отцом. И совсем обнаглел. Говорю первое, что приходит на память из нашей ботаники за восьмой класс.

«Значит, возьмите маралий корень. Дай его мужику с чаем после баньки и сразу тащи его в постелю». – «И чо, сладится?» – «А это как уж Бог управит».

Ну, бабы ушли – я, конечно, тут же этот весь бред забыл. Но то, что живые души мелькают раз в два-три месяца, – это хорошо.

Неожиданность случилась после появления мужика лет под пятьдесят. Охотника.

Он поздоровался, большой мешок скинул и стал выгружать такое, что я не видывал никогда в нашей дворовой, а затем геологической бродячей жизни. Появились золотые от копчения хариусы, осетрина, навага жареная, лосось копченый и хорошие шматы сала с мясом. Верно, я что-то наделал. Подумал и пощупал – нож был на боку. Но все получилось гораздо лучше, чем я пугался…

(Что на Арнольда совсем непохоже.)

– Мужик объяснил: после визита ко мне двух баб и моего рецепта (уж что я им говорил – и не помню) бабы понесли. А это дар, как водится, от мужей, кои уже и не чаяли такой благодати.

Слава понеслась, понеслась. Называть меня стали Питиримом, и все шептали: «Помоги, старче, помоги, старче, помоги…»

Я точно понял: россиянину в глубинке нужно только простое человеческое сочувствие. Например, если мужику жена тихонько так шепчет: «Какой же ты у меня умница. И умелец. И заботец…» – он и расцветает. Хоть сейчас лети к нему, пчела, да пыльцу собирай.

А ежели как Рита? Тогда беда. Недаром в еврейских книгах написано: «Плохая жена хуже дождя». И я бы пропал, ежели бы не бежал на Алтай. Да в пещеру.

И Арнольд потребовал ликеру. Шел десятый час вечера. Официантки скользили мимо нас.

А мне казалось, что это я, забыв мирскую суету и этот чертов склерозус вульгарис, кипячу в пещере чайник, завариваю травки и ставлю в плошки для охлаждения. И ничего больше не надо, только иногда слышится мне басок: «… Много разбойники пролили крови честных христиан…»

И последнее.

Арнольд засмеялся и сказал мне шепотком:

– Слушай еще одно сказание Питирима, хо-хо.

Когда не хочешь, тогда все и приходит. Я имею в виду мирскую славу.

Однажды пришла женщина. Из Вяток, это так километров двадцать пять – двадцать семь, не больше. Я же вообще далеко не ходил. Столько оказывается дел и делишек, что не успел оглянуться – уже стемнело.

Короче, пришла женщина. С ружьем, а иначе в тайге страшновато. Сразу попросила чаю и говорит: «Вот у меня какая история, старче. Детей нет, а мне уже скоро сорок. Супруг хороший, и все у нас ладно, но Богу все недосуг, видать, на нас оборотить око свое святое. И травки я пила, и мужа в бане парила, и водки беленькой выпили аж больше ведра. И все мимо. Помоги, старче. Уж я и муж мой рассчитаемся с тобой по-царски».

Примечания