- -
- 100%
- +
– А я вот думаю о свирели, – сказал Дайнис. – Мудрик говорил, что змеи любят музыку.
– Но мы же идем за слезами? – удивился Бульбук. – Нам надо ее до слез довести, а не веселить.
– Веселье часто кончается слезами, – как всегда возразил ему Мудрик.
– Мне кажется, – вмешался Мураш, – что все зверьки и птицы плачут только тогда, когда их обидят. Сбили однажды дети ласточкин домик вместе со всеми птенцами. Бедная мать села на ивовый плетень, плакала, плакала – от слез даже плетень зазеленел.
– Ой-оюшки! Что это с тобой, Живилёк?
– Ласточку жалко… – ответил тот, всхлипывая и вытирая нос шапкой.
– То-то и оно, – вздохнул Дилидон. – Мы не имеем права обижать даже змею. А как раздобыть эти слезы, нигде не сказано и не написано.
Один вздохнул, другой откашлялся, третий безнадежно махнул рукой. Но все дружно решили отправиться в путь завтра же, как только спадет роса, чтобы к полудню быть у змеи.
На болоте Живилёк показал пень посреди малинника. Здесь он и видел во время полета змею Пятнашку. Дилидон велел Мурашу с ежом спрятаться за малинником, а остальным немного отстать, чтобы толпа не испугала змею. Сам он вместе с Мудриком, внимательно осматриваясь, зашагал к пню.
Пятнашка, свившись в затейливый клубок, лежала в расщелине и грелась на солнце.
– Пшш-пшш, с-с! – с поклоном поздоровался Мудрик.
Змея подняла голову, облизнулась тоненьким раздвоенным языком, словно ужалила их крохотными злобными глазками и только тогда ответила на приветствие.
Пока Мудрик, шипя да сипя, растолковывал, кто они такие, красноречие не изменяло ему, но когда пришлось перейти к делу, ученый смутился и принялся расспрашивать, как здоровьице, много ли уродится нынче на болоте клюквы, и понес такую околесицу, что сама Пятнашка не выдержала и осведомилась, чего они все-таки от нее хотят.
– Моих слез?! – возмутилась она. – Вот для чего они явились с ведром! Я вам не крокодил, чтоб лить слезы… ведрами.
– Дорога плохая: вереск, топи, – теребя шапку, оправдывался Мудрик. – А тут такая драгоценность… Боялись расплескать.
– Нет-нет-нет! – сморщилась змея. – Никогда я еще не плакала и не собираюсь.
– Что вы, уважаемая?! – вмешался Дилидон. – Кто не плачет, тот и не смеется.
– Разве я говорю, что смеюсь! Да, я никогда не смеюсь и не плачу.
– Невеселая у вас жизнь, – вздохнул Мудрик.
– А я и не говорю, что веселая! – заявила змея, как отрезала.
– У нас тут луковица есть… – по знаку Дилидона заговорил Мудрик. – Если вы позволите, мы поднесем ее поближе. От луковицы, видите ли, многие… гм… если не плачут, то хоть прослезятся.
– Ладно уж, несите. Посмотрим, кто тут прослезится.
Бульбук проворно раздел луковицу, надрезал крест-накрест и, поднатужившись, затащил на пень. Пока он возился с луковицей, слезы так залили ему глаза, что он чуть не наступил змее на хвост.
Пятнашка понюхала луковицу, лизнула и даже не поморщилась.
– Видите… – прошипела она. – Говорила я? Лучше приведите сюда того, кто врал, что змеи плачут. Уж он-то у меня наплачется! Других до слез довести – это мы умеем…
– Мы знаем… Слышали, что вы очень больно жалите. Многие боятся вас как огня. Но и у вас есть враги, которые…
– А я и не говорю, что нет!
– Ну вот. Если они обижают вас или ваших близких, неужто у вас не болит сердце? – допытывались гномы.
– А я и не говорю, что не болит!
– Но ведь когда поплачешь, полегчает. Как же вы без слез?..
– А я и не хочу, чтоб мне полегчало! Вы слезы льете, а мы копим яд. От боли, от гнева, от досады – от всего понемножку. А потом ка-ак ужалим!
– Да, – согласился Мудрик. – Но в теплых странах живут, например, гремучие змеи. Еще поядовитей вас. Не могу сказать, плачут ли они, а вот повеселиться, поплясать очень любят. Заклинатель монотонно так играет на дудочке, а они как разойдутся, даже на кончик хвоста становятся!
– Ну и что? – ничуть не удивилась Пятнашка. – Пляшут под всякие погремушки, вот и прозвали их гремучими…
Мудрик знал, что те змеи и сами умеют греметь, за это их так и прозвали, но он был скромен, как истый ученый, и не спорил по пустякам.
– А если бы послушали другую, веселую музыку, – спросил он, – может, и вы бы захотели плясать? У нас тут музыкант есть.
– А я и не говорю, что не спляшу! Сыграйте – видно будет.
Дайнис вытащил свирель и заиграл веселый танец. А чтоб было еще веселей, гномы запели в такт:
Пляшут заяц и лисица,Пляшут звери, птицы,Даже желтая осаСкачет, веселится.Пятнашка покривилась, поизвивалась чуть-чуть и заявила:
– Под такую музыку надо трястись, как последней дуре, а не плясать. Уфф! Вредно после сытного обеда. Съела улитку, мышку проглотила, да еще глупая пташка попалась…
– Вот уж, правда, гадюка, – прошептал Дайнис.
– Давай напустим на нее ежа, уж он ее доведет, – предложил Бульбук. – Такую и впрямь не стоит жалеть.
Но Дилидон призвал их к порядку и велел Мудрику спросить: может, змея любит печальную, лирическую музыку?
Та ответила:
– Не знаю, попытайте счастья.
Дайнис недавно сочинил такую трогательную песенку, что и камень бы заплакал. Он выстроил гномов, взмахнул: «Три-четыре», и все запели:
Плачьте, дети! Плачьте, дети!Много грустного на свете!То ужасные злодеиКрошку елочку раздели,То зайчонок под кустамиПлачет горькими слезами…Но змее дела не было ни до зайчонка, ни до елочки. Она бы, пожалуй, расхохоталась – да не умела. Певцы это поняли и замолчали один за другим.
Пока они пели, еж, оставшись без присмотра, принялся рыскать по малиннику и под корнями соседнего пня обнаружил гнездо змеенышей. Гномы, верно, бы и не заметили, но Пятнашка почуяла опасность и, словно пружина, метнулась спасать детей.
В такой схватке обычно побеждал еж. Змеиного яда он не боялся, а когда гадюка жалила в нос, еж только дергался с отвращением, хватал ее зубами и принимался хлестать о свои иглы. Но Пятнашка боролась бы до тех пор, пока не попрятались бы ее детеныши.
– Мураш! – крикнул Дилидон. – Усмири ежа!
– Зачем? – удивился тот. – Жалко тебе змеиного выводка? Все равно по-хорошему она не заплачет.
– А она пожалела птичку? – добавил Бульбук. – Пускай сию минуту плачет или…
– Сказано – усмири ежа! – строго повторил командир.
Мураш, явно недовольный, подошел и схватил ежа под уздцы.
Пятнашка, злобно шипя на гномов, заползла на свой пень, снова свернулась в клубок и застыла, словно неживая. Мудрик попытался заговорить с ней, но она даже не шевельнулась.
– Злится… – поняли гномы и стали упрекать Дилидона в мягкосердечности.
– Послушайте! – разозлился тот. – Чего вы от нее хотите?
– Слез – и больше ничего, – ответил Бульбук.
– Если б она так легко плакала, мы бы стояли по колено в слезах. Все ее ненавидят, презирают, преследуют – она бы могла давно целое озеро наплакать и сама бы в нем утонула.
– А зачем она всех жалит? За что ее такую любить?
– Она защищается, как умеет. Если б не жалила, не выжила бы.
– А почему не жалит болотный уж? – заметил Мураш.
– Да потому, что он так похож на гадюку, что ему и жалить нет надобности. Не будь на свете Пятнашки, ему бы, чего доброго, пришлось отрастить рога или когти.
– А вот, например, роза, – вмешался Оюшка, – колется, зато какой запах! Какая красота! А тут, полюбуйтесь на нее – что за мерзость! Ох-ох-оюшки!
– Если хотите знать про розу, я вот что вам скажу, – прервал его Мудрик. – Было время, когда роза не имела шипов и не кололась. Но все ее так ломали, так рвали, что ей волей-неволей пришлось некоторые ветки превратить в острые колючки. Видите, что творится! – поднял палец ученый. – Одних мы обижаем за красоту, а других ненавидим за уродство. И тем и другим приходится защищаться! Неужели змея сама укусит кого-нибудь, как злая собака, исподтишка? Нет. А вот наступите на нее – она вам покажет. Не от хорошей жизни она выбрала для жилья всякие болота до топи. Мол, вы, красавцы да силачи, живите где вам угодно, а мне и болота хороши, только оставьте меня в покое…
Если б гномы не были так увлечены спором, они бы увидели, что тело Пятнашки слегка вздрагивает.
– Главное, – сказал Дайнис, – что от нее никому никакой пользы. Вот пчелка – у нее тоже есть жало, но ее все любят, уважают. За мед, за воск… Розу – за прекрасные цветы. А змею, добрые молодцы, за что любить?
«Добрые молодцы» молчали. Дилидон думал: «Любить и уважать ее, может, и не за что, но жить и она имеет право».
– Эх вы, несмышленыши! – неожиданно подняла голову змея. К удивлению всех, она прекрасно говорила на языке гномов. А еще больше удивились гномы тому, что из ее крохотных глазок текут такие огромные слезы… – Из моего яда, – всхлипнула змея, – из моего яда делают дорогие, очень важные лекарства! Чего стоите? – зло прошипела она. – Неужто не видите?.. Давайте сюда свою посудину!
Мудрик с уважением снял шапку, поставил перед Пятнашкой ведерко и велел всем отойти. Опустив головы, словно виноватые, гномы тихо удалились за малинник.
Вдруг они услышали в воздухе странный звук. Ух-ух-ух! – взмахивая крыльями, над чахлыми березками низко летел аист. Пока гномы, не понимая опасности, разглядывали красиво изогнутую длинную шею и красные ноги, аист увидел змею. Немного снизился, цапнул гадюку и унес. На пне осталось почти полное ведерко слез…
МЕСТЬ
Расяле знала, где осиное гнездо. Ловко спрятанное в запущенной живой изгороди, под густой крышей веточек и листвы, оно походило на большое яйцо из серой бумаги: тупой конец его был прилеплен к ветвям, а в остром чернел крохотный леток.
О том, как осы шили и клеили свой домик, можно было бы рассказать длинную историю. Расяле с Гедрюсом видели, что осы, ползая по деревянным изгородям и стенам, собирают крохотные ворсинки. Но сколько таких ворсинок пришлось прилепить одну к другой, чтоб вышел домик, об этом они не подумали. Брат и сестра размышляли о другом: как напустить ос на Микаса-Разбойника. Отыскав мешок из синего пластика, о котором говорил Живилек, они с нетерпением стали ждать сумерек.
Осы с раннего утра ловили мух, искали сладостей – и сами ели и кашу для личинок готовили. Вечером, когда село солнце, они вернулись с охоты и, уставши за день, вскоре заснули. Гедрюс с Расяле обмотали головы полотенцами, надели перчатки и подкрались к гнезду. Убедившись, что осы уже спят, они надели на гнездо мешок, закрутили и завязали лентой Расяле.
На ветках живой изгороди остались лишь серые клочьи и прутик, на котором раньше висели круглые соты с личинками, кашкой и яйцами. Несколько ос все-таки улизнуло, и одна из них пребольно ужалила Расяле в бровь. Но дети так радовались, завладев столь интересным оружием, что даже Расяле больше смеялась, чем плакала.
Настало воскресенье. Утром детей разбудил петух. Он во всю глотку загорланил:
– Гости приехали! Гости приехали!
– Эй! Эй! Эй! – залаял Кудлатик. Он не собирался нападать, просто хотел, чтоб и его увидели.
Из легковой машины, которая когда-то привозила дедушку, выкатилась толстая-претолстая тетушка Алдуте – вот уж, правда, всем теткам тетка, и два ее сына: Криступас и Йонас. Едва она ступила на зеленую травку, как вокруг, словно грибы, стали вырастать корзины и сумки с городскими пирогами, пирожными и прочими лакомствами. Тетя Алдуте оделила ими папу, маму, заспанную Расяле и Гедрюса. Всех тетушка расцеловала, растормошила, а когда поскользнулась, то так звонко расхохоталась, что с неба мгновенно убежали все серые тучи. Стало светло, весело, и запахло ванилью.
Ну как в такой счастливый день думать о мести! Криступас тут же начал ладить удилище, а Йонас прикидывал, где бы разбить палатку. Гости собирались погостить целую неделю, или, как сказала тетушка, «пока не выгоните».
Но день был длинный, рыба не клевала, палатку поставили быстро, и дети, наевшись до отвала пирогов, начали понемножку скучать. Тогда Расяле, у которой все еще ныла бровь, вспомнила про ос, про Микаса и свою клятву отомстить за лапу Кудлатика.
Перебивая один другого, Гедрюс и Расяле принялись рассказывать гостям всю историю вражды с Микасом. Криступас с Йонасом осмотрели пиджак Гедрюса, с которого так и не удалось вывести пятна, пощупали ноющую коленку (ведь если б не Микас, у Гедрюса были бы очки, он бы не упал) и убедились, что бедняга Кудлатик и впрямь прихрамывает. Только Йонасу казалось, что на правую, а Криступасу – что на левую лапу. Мальчики чуть было не подрались, но Расяле мудро рассудила:
– Кто его знает, может, этот злодей ему и вторую подбил?
Гостям снова захотелось осмотреть пса. Кудлатик, щурясь от наслаждения, грыз вкусные косточки (тетя не забыла даже о нем!), и у него не было ни малейшего желания показываться экспертам. А когда те снова полезли щупать его лапы, пес зарычал и цапнул Криступаса за большой палец. Тот сунул палец в рот и побежал было к тетушке, но Гедрюс успокоил его:
– Не стоит… Подержи во рту, а потом приложим подорожник – как рукой снимет.
И Криступас, сося палец, отправился вместе со всеми на сеновал посмотреть на ос. Бедняжки жалобно жужжали в неволе, а некоторые уже прокусили в пластике крохотные дырочки. Мешок с осами гости назвали «бомбой». Осталось только придумать, кто и как подсунет ее Микасу-Разбойнику. Тот, конечно, в такой прекрасный день тоже не сидит дома.
– Или рыбу удит, – предположила Расяле, – или пошел на вырубку по землянику.
– А мы сейчас проверим! – сказал Гедрюс, неожиданно почувствовав себя командиром отряда.
Они взяли ос, сели в лодку и погребли к тому месту, где обычно ловил рыбу Разбойник. На сей раз мостки пустовали. Тогда они повернули немного назад и свернули в заводь, за которой начиналась вырубка, поросшая молодыми сосенками, березками и малиной.
Еще не сойдя на берег, они услышали голос Микаса. Разбойник собирал ягоды не один и кричал кому-то:
– Эй! Идите сюда! Полным-полно!.. Красным-красно!
– Ешьте, ешьте, наедайтесь, – воинственно выпрямившись в лодке, сказал Гедрюс. – Мы эту земляничную поляну скоро захватим!
Коротко посовещавшись, заговорщики решили послать с осами Расяле. Пусть она положит мешок на тропинке или на пне и, встретив Микаса, скажет: «Потеряла гостинцы, что мне тетя из Вильнюса привезла. Помоги найти». А как только Расяле увидит, что Микас уже подбирается к «бомбе», пускай бежит домой.
– Знаю, знаю, знаю! – нетерпеливо твердила Расяле. – Отгребайте поскорей!
Мальчики уплыли, а она, спрятав мешочек за спину, зашагала туда, где только что кричал Микас.
– А-у! – крикнула она, увидев три склоненных спины. – Много земляники нашли?
Рядом с Микасом стоял еще один разбойник, в узеньких брючках с широким ремнем, в старой, выгнутой по-ковбойски шляпе. Черноволосая девочка, поменьше ростом, тоже в длинных полосатых брючках, скорей всего, была его сестрой.
– Тьфу, испугала! – плюнул Микас. – Куда девала Гедрюса? Чего он носа не кажет!
– Боится, наверно! – отозвался ковбой. – Нахватал бы по шее!
Гости Микаса явно знали все подробности ссоры и были, разумеется, на стороне своего хозяина. А из-за незнакомого мальчика и его смуглой сестренки, появившихся во дворе Микаса, Живилёк завязал тот последний узелок, про который потом ничего не мог вспомнить. Он, чего доброго, еще и теперь, возвращаясь из похода за змеиными слезами, шагает с завязанной узлом полой пиджачка.
– И у нас гости есть, – сказала Расяле. – Криступас с Йонасом приехали.
– Хм… Ездят ко всяким погорельцам! А где они жить-то будут? Сена-то еще нет на сеновале.
– А мы палатку поставили! – похвасталась Расяле. – Папоротника, мха настелили – до чего же хорошо!
– Вот и торчите в ней. Жми отсюда, – буркнул Микас.
– Почему ты сердишься? Я только спросить хотела, вы случайно не нашли такой синий мешочек? Тетя нам пирожные и конфет дала, я принесла, куда-то положила, а теперь не найду.
– А очки вы нашли? – поинтересовался ковбой.
– Нет. Папа новые заказал.
– Может, ему дать от нашего мотоцикла? – не то спросил, не то похвастался высокий мальчик.
– А наша тетя на «Волге» приехала! – не сдавалась Расяле. – Найдите мешочек, по конфетке получите.
– И где же ты его потеряла? – Разбойник явно клюнул.
– Да где-то там, на пне положила – землянику собирала, собирала и потеряла. Такой красивый мешочек…
– Пошли, – сказал ковбой. – Но если найдем, знай – пополам!
Расяле еще немножко прошла, оглядываясь, потом присела, как будто землянику нашла, юркнула в кусты и исчезла.
– Где же эта разиня? – крикнул ковбой. – Дженни уже нашла.
– Да тут, смотрите, какие-то мухи поналезли, – сказала Януте, которую брат по-ковбойски величал Дженни. Сам он был Римасом, но требовал, чтобы его звали Джимом.
– А мне что придумать? – как-то спросил Микас.
– Майкл! – ответил Джим. – Майкл-Разбойник. Ол-райт! – Он крепко ударил его по плечу.
Разбойник ухмыльнулся и с удовольствием почесал веснушчатый нос.
Не досвиставышсь и не дозвавшись Расяле, ковбои принялись изучать содержимое синего мешочка.
– Если он завязан лентой, как туда забрались мухи или слепни? – гадал Майкл.
Они чувствовали, что здесь что-то не так, но не могли же они догадаться, что в мешочке осы!
Едва ленточка была развязана, осы с остервенением набросились на ребят и стали их жалить, Дженни, Джим и Разбойник отшвырнули мешочек и с воплями, отмахиваясь от ос, ринулись спасаться в озеро.
Расяле, выбравшись из густого орешника, поплясала, похлопала в ладоши от радости и берегом озера, через кусты, помчалась сказать своим, что «бомба» взорвалась.
А мальчики меж тем рассматривали изгородь, в которой раньше обитали осы. Несколько ос еще ползали по ветвям в поисках своей семьи и что-то подклеивали к лоскутам гнезда.
Расяле нашла друзей и, захлебываясь, принялась рассказывать, как те развязали мешок, как потом удирали, вопили и катались.
Между тем осы, оставив в покое ковбоев, прилетели к своему бывшему жилищу и увидели здесь еще один отряд врагов.
Погибло гнездо, не осталось семьи, нет больше люльки с личинками – нет смысла и жить. Осы напали на детей и стали жалить еще сильней, чем тех, первых.
Поднялся такой вой и крик, что даже Кудлатик, поджав хвост, кинулся в сарай, а петух отдал команду курам и цыплятам броситься в укрытие. Из избы, с уполовником в руке, выбежала мама, а вслед за ней выкатилась и тетя Алдуте. Снова поскользнулась, но, испугавшись, не рассмеялась, и большая серая туча снова скрыла солнце. Последняя оса покружилась вокруг тети, осоловела от сладкого запаха и мирно опустилась на ее белый платочек.
Когда выяснилось, что от укусов никто еще не умер, когда иссякли слезы и утихли рыдания, тетушка Алдуте предложила сфотографировать их таких, какие они сейчас, со всеми волдырями да шишками. Для этого она даже остановила лесника, который ехал мимо на велосипеде, тот привез аппарат, выстроил всех четверых, посадил перед ними собаку, и – «внимание!». Несколько раз снимал, все приговаривая:
– Со смеху аппарат пошевелил!
Ковбойская половина по-своему защищалась от укусов. Мама Микаса, которая смыслила в болезнях и всегда знала, как, кому, где и когда какая нужна примочка, уложила их на дворе под яблоней и каждому положила на лицо и на искусанные руки по компрессу из пахтанья.
– Ну и ну!.. – первым нарушил молчание Джим, отгоняя мух. – Давай подумаем, как отомстить этой деревенщине!
– Я-то думаю… – откликнулся Майкл. – Только мухи мешают.
– Давай поедем домой, Джим, – ныла сестричка.
– Да разве можно в таком виде показаться? И сперва надо отомстить.
– У меня резина есть! – медленно начал Разбойник. – Сделаем рогатки и пойдем ночью к этой ихней палатке.
– Вот это дело! – похвалил Джим. – Надо бы им какую-нибудь горящую тряпку в палатку сунуть. Выбегут в одних рубашках, а мы их – цок-цок-цок!
Ковбои ожили. Планы мести вылечили их лучше, чем пахтанье.
СОЛОВЕЙ
Спустилась ночь – теплая, звездная, благоухающая цветущим лугом. За холмами и лесами, в облачной ладье, сидел месяц, собираясь плыть по мерцающему небосводу, навстречу Утренней звезде.
По оленьим дорожкам и заячьим тропкам, между пнями и деревьями, гуськом шагали гномы.
Дили-дили-дилидонВпереди ведет отряд.Дили-дили-дилидон!Каждый встрече с нами рад.Может, их веселила красота ночи или память о прежних походах, а может, просто было хорошо и хотелось петь.
Нашей песне звери рады!Левой-правой, левой-правой!Не страшны кусты нам, травы,Гномам не страшны преграды!За Дилидоном, который высматривал и прокладывал путь, шагали Мураш и Бульбук. Они несли очки. Следом шел Дайнис с драгоценными кристалликами в ранце. Ведерко со слезами доверили Мудрику. Оюшка, словно контрабас, тащил на спине спичечный коробок. Правда, он был пуст, потому что последние две спички взял Живилёк. Неужто ему идти порожняком, как белоручке. Поначалу Живилёк нес спички на плече, как ружье, потом взял, словно лыжные палки, и опирался на них, когда приходилось перепрыгивать веточку или клочок мха.
Он шел последним, и никто не предупредил его, что сера может осыпаться со спичечных головок или намокнуть от росы. Так и случилось. Поэтому Живилёк не пел и едва плелся, сокрушенно поглядывая на безголовые спички. Ему бы остановить друзей и сказать: «Ребята, что делать? Спичечки промокли. Может, отложим наш поход на завтра?», но он не посмел. Жалко было портить им настроение.
«Подожду, пока перестанут петь», – подумал он. А когда они перестали, у него снова не хватило мужества. «Может, Дилидон или Мудрик найдут какой-нибудь выход, – утешал он себя. – Авось, как-нибудь разведем этот костер».
Так они дошли до Исполинского дуба. Другие деревья почтительно отступили, чтобы кланяться от ветра его почетной старости. Отсюда была видна зеркальная гладь озера, и слышно, как в палатке под липами хохочут Гедрюс, Расяле и их гости. Гномы выбрали место для костра и пошли за сухим можжевельником.
Сколько ни откладывал Живилёк злосчастную минуту, она все же наступила.
– Ну-ка, давай спички, – сказал Дилидон.
Живилёк подал и виновато шмыгнул носом:
– Сера чуть-чуть пообтерлась…
– Эх ты, Живилёк… – сказал командир. – Они же совсем без серы! Где не надо, целый пожар разводишь, а тут, смотрите, что натворил.
– Все, – с досадой процедил Дайнис, – пошли домой,
– Нет, – откликнулся Бульбук. – Я не засну, пока мы его не накажем. Грозимся-грозимся, а все ему сходит с рук.
– Будто я нарочно?! – воскликнул Живилёк. – Оюшка пыхтел от натуги, вот я и решил помочь.
– Это я-то пыхтел?! Ой-ой-оюшки, не завирайся!..
– Что же мне с тобой делать? – вздохнул командир. – В тот раз мы тебе три наказания нашли, а теперь выбирай сам. Или мы тебя острижем, или получишь сто травинок, или должен будешь прочитать всю Большую Гномскую Энциклопедию.
– Подумай… – многозначительно подхватил Мудрик. – Одно из этих наказаний весьма развивает ум.
Живилёк покатал ножкой прошлогодний желудь, потом поднял голову и поправил шапку – он уже выбрал себе наказание.
– Я бы хотел так: пускай мне вот здесь чуть-чуть остригут, пускай разик дадут травинкой и одну – потоньше, пожалуйста, – книгу этой энциклопедии.
От такого ответа гномы снова повеселели, а весельчакам, как вы знаете, всегда больше везет, чем злюкам.
Мураш вдруг разглядел в траве светящуюся искорку. Это был разборчивый кавалер Светлячок. Каждый год он зажигал свой фонарик и искал подходящую невесту. Мудрик, наклонившись, заговорил с ним.
– Привет, Светлячок! Все ищешь подругу жизни? Как дела?
– Не ахти как, – поморщил тот полысевший лоб. – Кругом всякие божьи коровки, вонючие клопицы, кузнечики-музаканты, а приличную, серьезную подругу днем с огнем не сыщешь.
Светлячок одолжил им для костра уголек и пополз дальше, размахивая фонарем. Гномы бросили уголек в можжевельник и, присев на корточки, раздули огонь.
Джим, Дженни и Разбойник набрали у озера камешков и, заткнув за пояса рогатки, направились к дому Гедрюса. Вдруг где-то вдали, за деревьями, они увидели мерцающий огонек.
– Эй, братцы! – прошептал Джим. – Видите, они еще не спят. Огонек развели.
– Еще лучше! – обрадовался Разбойник. – Вот ударим! У костра они будут как на ладони.
Перешептываясь, мстители свернули к Исполинскому дубу.
Трудно было заснуть в первую ночь в палатке под липами. На голове шишки, щеки распухли; как ни положишь голову – все жестко, что ни скажешь – все смешно., А тут еще Кудлатик ищет того, кого укусил днем, лижет всех подряд, машет хвостом, угодничает. В конце концов Гедрюс увел его, привязал во дворе и, возвращаясь, увидел, что в лесу мигает огонек.
– Вылезайте! – сказал он друзьям. – Кажется, кто-то неподалеку костер развел.
– А я знаю кто, – опасливо зашептала Расяле. – Это Микасовы разбойники. Они хотят на нас напасть.