Общага

В чем-то этот прапорщик был прав. Засиделась я в общаге. Уже все девчонки, что когда-то вселялись вместе со мной, давно выскочили замуж или завели детей, переместились в семейные общежития. Вновь прибывшие, понятное дело, были совсем малолетки, я по сравнению с ними была «мамочка» и вела себя соответственно. Парни тоже приходили к ним «молодые-зеленые», их сразу после школы в армию забирали тогда. Некоторые уже отслужили и продолжали получать образование в школе прапорщиков. Им было от силы лет двадцать — двадцать два, может быть. Обычно, когда в субботу или в воскресенье девчонки встречали своих «гостей», мы с Татьяной, моей соседкой по комнате, частенько уезжали за город, или я уезжала в публичную библиотеку. Учеба становилась все сложней и требовала от меня много времени и сил. Но сколько не сиди в библиотеке, ночевать надо возвращаться в общагу. А возвращалась я в самый разгар пира. Увидев меня, девчонки заходили и начинали рассказывать новости за день. Татьяна не любила эти наши посиделки, поэтому я брала пачку сигарет и уходила с девчонками в курилку. Покурив и поболтав, мы расходились.

Но однажды я замешкалась в курилке и туда заглянул кто-то из «гостей».

— О, я тебя ищу!

Я очень удивилась: парень был мне совершенно незнаком.

А он продолжал:

— Слушай, я хочу сказать… давай дружить…

Мне стало смешно, и я откровенно рассмеялась. Парень был симпатичный, сероглазый, светленький, с веснушками на носу.

Я спросила:

— Как вас зовут?

— Василий.

— Василий, вы, наверное, обознались, я вас вижу первый раз, и вы меня тоже.

Какая ж тут дружба может быть?

Парень смутился, покраснел, а я продолжала:

— Дружить можно с ровесником, с одноклассником, с соседом на крайний случай. А со мной… ну, это как со старшей сестрой дружить… Вам надо искать ровесницу, такую же молодую и симпатичную, как вы! А мне проще… э... э… усыновить вас! Я снова рассмеялась. У меня на это нет ни сил, ни времени.

«Усыновить» — это было большое преувеличение, конечно же, но мне хотелось его чем-то подколоть, и я сказала первое, что пришло в голову.

— Да, я знаю, что вы старше… И что? А если вы мне нравитесь… и чего тут такого?

— Да ничего такого, Вася! Просто у вас все еще впереди… Спасибо за ваши добрые намерения! Но у вас своя дорога, а у меня своя.

Мой новый знакомый посмотрел на меня своими ясными глазами, в которых читались удивление, недоумение, растерянность и неловкость за то, что он пришелся не ко двору, и парень медленно пошел восвояси, к остальным «гостям». А я смотрела ему вслед и думала: «Ну это ж надо: давай дружить! Хороший, славный мальчик! Только совсем жизни не знает…».

Я вспомнила, как наша уборщица Валя, приходя к нам на работу каждое утро, материлась последними словами, убирая кухню, туалеты, биде. Я удивлялась: почему она такая злая, что у нее не так? И почему она поносит нас последними словами? Что мы ей плохого сделали? Потом я познакомилась с ней поближе и узнала немного о ее семейной жизни. Валя рассказала, как она случайно попала в дом к одной ленинградской семье.

— Я никогда не видела такой запущенной квартиры, — рассказывала она. —

Я решила все убрать, и чистила эту квартиру, наверное, месяц, еле добилась чистоты.

Семья состояла из трех человек. Папа, мама и сын. Сын учился в школе милиции. Папа и мама были уже пенсионеры. Очень пожилые. Сами уже убираться не могли, а мальчик ведь не должен эту работу делать. Вале нужно было жилье. Она недолго думая женила этого мальчика на себе, родила дочку, которую тоже иногда приводила с собой на работу. Оставить было не с кем. Дети, как известно, часто болеют.

Она иногда говорила своему мужу:

«Ну что, не жалеешь, что на старушке женился?»

Муж, разумеется, не жалел. Разница в возрасте у них была десять лет. Не так уж и страшно. Просто Валя работала на тяжелой работе. Она была миловидная симпатичная женщина, но выглядела уставшей и, что греха таить, просто замученной.

Конечно, разленившийся на своих дежурствах до основания и практически не просыхающий муж, был очень доволен своим положением. Валя волокла на себе весь дом. Платила за квартиру, воспитывала дочь, готовила, стирала, убирала, смотрела за престарелыми родителями, была «и швец, и жнец, и на дуде игрец». Валя собирала мешками бутылки в общаге, которые ее муж сдавал в приемном пункте, деньги тратил на опохмел и снова пировал. Валя была для его семьи настоящее сокровище! Вот только о самой Вале никто не заботился. Поэтому она и самовыражалась у нас в общаге. Для себя я решила, что выйду замуж только за ровесника или за мужчину, который будет хотя бы лет на пять старше меня: так возиться с малолетним мужем я никогда не смогу…

***

«Человек — как кирпич: обжигаясь, твердеет»

Б. Шоу

В нашей компании была еще одна девочка, Роксана. Роксана была явно с нерусскими корнями. Я сначала думала, что она армянка. У нее было очень белое лицо, на голове копна черных вьющихся волос и черные бархатные глаза. Верхние и нижние ресницы так длинны, что не пропускают дневной свет, глаза кажутся совершенно черными и мягкими, как бархат. Но потом выяснилось, что она с Кавказа, кабардинка. Я смотрела на нее и удивлялась своим мыслям: вот вроде я ее где-то уже видела, понимая прекрасно, что нигде я ее видеть не могла. И однажды хлопнула себя по лбу и воскликнула:

«Так это же Бэла, из "Героя нашего времени" Лермонтова!».

Помните, как М. Ю. Лермонтов описывает первую встречу Бэлы и Печорина? Они встретились на праздновании местной свадьбы. Молодые люди танцевали и пели. То девушка выходила на круг, то юноша, хлопали в ладоши и что-то пели на своем языке. К Печорину подошла младшая дочь хозяина дома, лет шестнадцати, и пропела ему, так сказать, комплимент: «Стройны, дескать, наши молодые джигиты, и кафтаны на них серебром выложены, а молодой русский офицер стройнее их, и галуны на нем золотые. Он как тополь между ними; только не расти, не цвести ему в нашем саду». Выслушав комплимент, Печорин встал, поклонился ей и попросил своего переводчика ответить. Когда она отошла, переводчик спросил:

«Ну что, какова?».

«Прелесть, — отвечал он. — А как ее зовут?»

«Ее зовут Бэлою», — отвечал он.

«И точно, она была хороша: высокая, тоненькая, глаза черные, как у горной серны, так и заглядывали вам в душу. Печорин в задумчивости не сводил с нее глаз, и она частенько исподлобья на него посматривала…»* — так Лермонтов описывает завязку этой трагической новеллы.

Да, Роксана очень мне напоминала Бэлу из этой новеллы. Роксана была так же хороша, как та черкешенка у Лермонтова. Выросла она в хорошей семье, где и отец, и мать не знали, как уже угодить любимому чаду. Вроде бы она уже успела побывать замужем, а потом что-то не заладилось, и она решила уехать в Ленинград. Устроилась здесь в бухгалтерию на цветочном комбинате и жила с нами в общаге. Конечно, имея такую кинематографическую внешность, Роксана просто купалась во внимании со стороны мужского населения. С ней знакомились все! Пойдет к врачу зуб лечить — а тот ей уже свидание назначает; зайдет на рынок — там все кавказские торговцы стоят по стойке смирно и причмокивают губами: «Ай, какой красавица! Иди ко мне, персик подарю!».

«Интересно, — думала я, — если есть Бэла, должен быть и Печорин!» Вскоре появился и «Печорин». Это был курсант артиллерийского училища по имени Александр. Роксана не была влюблена, она играла вниманием своих поклонников и только смеялась, если они обижались на нее. Точно так же ровно она относилась и к Александру. Даже мне его было жалко. Он был хороший парень, только безбашенный. Часто в курилке мы обсуждали Сашку и его влюбленность в нашу «Бэлу».

— Эх, наш-то Сашка-артиллерист залепил свои трехдюймовые глазки, аки младенец, и ничего не хочет ни видеть, ни понимать! Ну не пара он Роксане, — горячилась Настя. — Что бы он для нее ни делал, все — бац-бац — и мимо! А он не понимает… все на что-то надеется.

Однажды сижу на кровати, ноги укутала одеялом — осень уже, холодно, но снега еще не было.

Приходит Настя и говорит:

— Там под окном Сашка, мы решили его на этаж поднять, поможешь?

— Вы обалдели? — отвечаю. — А если он упадет и убьётся? Третий этаж все-таки…

— Да ничего с ним не будет. Просто надо помочь.

— Как вы собираетесь это сделать?

— Свяжем простыни, он — хоп-хоп — и залезет!

— Ага, а за ним наряд — тут нас всех и повяжут, сплетни по району пойдут, стыда не оберемся! Пропишут нас в газетах! Типа «не ходите, мальчики, вечером гулять», а то женское население одной общаги разными хитрыми способами заманивает курсантов прямо в окно, аж на третий этаж. Даже военизированный наряд не в силах был отбить своих коллег, такие свирепые амазонки оказались…»

— Короче, Трындычиха, ты будешь помогать или трындеть?

— Я, знаешь ли, не Леонид Жаботинский, чтобы вашего Сашку в окна затаскивать!

Но это была интрига! Зачем Сашке понадобилось в будний день тащиться в общагу? Понятно, что в двери его не пропустят, наши «бабушки-секьюрити» знали всех в лицо. Я пошла с Настей. Окно в комнату было открыто настежь. Роксана с Инной связывали простыни. Дали мне в руки одну, сказали: «Потяни!».

Я потянула за конец простыни, и она сразу же развязалась!

— Ну что это за узел, во-первых, надо его дальше от края делать. А с другой стороны крепче затягивать!

Начали снова связывать простыни. Связали, наверное, штук пять, опустили в окно и стали смотреть, далеко ли еще до земли. Спросили у Сашки, готов ли он лезть по нашему «канату». Сашка подпрыгнул и схватился за первый узел, мы почувствовали натяжение. Но не успели упереться во что-нибудь, «канат» выпал из наших рук, а Сашка свалился на газон и стал ржать. Лежит на газоне и заливается смехом, так ему весело…

Пришлось начинать все сначала. Снова связали пять простыней, Сашка привязал те простыни, что остались у него в руках, и полез. Мы в этот раз сели на пол, уцепились за простыни и уперлись ногами в стену. Пять секунд… и Сашка влетел в окно аки сказочный Финист — Ясный Сокол!

Так что, девочки, не верьте в сказки! Все делается руками подруг в этой жизни! А то придумывают в этих сказках — мол, девица-красавица взаперти сидит, мается, злая мачеха над ней насмехается… Ага! Общага наша вполне могла сойти за такой закрытый терем, да и на вахте у нас Церберы сидели злее, чем в Аиде, только нашим девицам-красавицам было все нипочем! Подобно Сашке, слетались сюда разные Финисты — Ясные Соколы и Орлы, и Беркуты, и Вороны! Хрясь об землю — и перед тобой уже Иван-Царевич! Ну и подумаешь — в зюзю иногда, ну и подумаешь — слесарь на заводе… Все равно Королевич! Вот откуда эти сказки-то пошли, а? Ясно дело, сочиняли их в общаге!

Я сразу отправилась к себе. Из разговоров знаю, что Сашка решил уточнить у Роксаны в последний раз, останется она с ним или нет…

Сцену эту я часто вспоминала, когда смотрела наш кинематографический бестселлер «Ирония судьбы, или С легким паром!»: когда Ипполит Георгиевич совершал свое омовение в ванной и сетовал, что «мы перестали делать милые и большие глупости, мы перестали лазить в окна к любимым женщинам!».

«Не перестали, — думала я, — не перестали, только смысла в этом было чуть, а если совсем честно, то и не было вовсе».

Роксана вскоре вышла замуж, не за Сашку, конечно. За какого-то кавказца. А может, вернулась к своему бывшему? Или это он ее нашел? Очень давно это было… Я однажды случайно встретила ее. Роксана толкала впереди себя коляску с ребенком. Была довольно поздняя осень. Одета в черное тканевое длинное пальто и черную шапку. Мы поздоровались, на лице Роксаны ничего не отразилось, оно осталось застывшим и неприветливым. Она не собиралась со мной разговаривать, может, потому что холодно было, а может, не хотела. Ее всегда красивое белое личико осунулось, под глазами залегли темные тени, исчезли румянец и аура беззаботности, легкости, с которой она жила прежде. Мы обменялись парой фраз про общагу, про Инну и Настю. И почти сразу же попрощались. Роксана покатила коляску дальше, а я направилась в другую сторону, к автобусной остановке. По дороге я думала, что эта история еще хорошо закончилась, не так как у М. Ю. Лермонтова. Но Роксану было жаль. Такая красавица была, и вот в кого превратилась… Не стало в ней жизни, а может, это мне просто показалось?

***

Происходили и другие весьма романтические истории. Всего не упомнишь, но еще одна такая история оказалась в моей записной книжке. Записала я ее давно. Девушки наши были весьма и весьма наивные и неискушенные в отношениях с мужским полом. Эта история несколько отличается от всех остальных. Она написана с точки зрения стороннего наблюдателя и называется «Как не стать собакой на сене», да простит меня великий Лопе де Вега…

***

О, никогда не создавай себе кумира, человек! Если любишь человека, люби его таким, каков он есть, нельзя познать его до конца, когда познаешь — умрет любовь. Человек и сам себя познать не может, он и хорош, и плох единовременно. Он просто человек, и любить в человеке нужно не застывший образ, не кумира, а человека. И тогда будет счастье. Никогда не думай, что ты познал все до конца, не будь homo faber — деловым человеком, будь просто человеком!

Макс Фриш, Homo Faber

Последние дни отпуска Татьяна жила в ожидании какого-то бедствия. Бедствие, крушение или еще что-нибудь должно было быть неминуемо. Она знала это, ждала и боялась. Когда оставалась одна, плакала, на людях было легче. Но тревога не покидала ее. Почему он не ответил на письмо? Почему дважды не пришел на свидание? А ведь обещал клятвенно… Наверняка что-то случилось… Эта мысль неотступно кружилась и кружилась в ее голове, довлела несказанной тяжестью, измучила. Она все пыталась вычислить, где и когда был сделан неверный шаг, грозящий сейчас ей неминуемым разрывом.

***

Вспомнилась их первая встреча. Тогда был апрель, тревожный, ветренный. Скупое солнце только дразнило притворным теплом и поминутно пряталось в мутную серость облаков на темно-синем небе, которое грозило прорваться то градом, то снегом, то дождем… А в день их первой встречи солнце словно ошалело. Весь город сразу преобразился. Он весь сиял и купался в солнечных лучах, и они целый день мотались по людным набережным и говорили, говорили, говорили… Говорил больше он, она слушала. Ей нравилось его слушать. Ей нравился его голос. Он был у него какой-то необыкновенный: громкий и одновременно мягкий, бархатный. И губы он вытягивал вперед при каждом слове, будто прежде чем сказать, целовал это слово. Она тихо про себя смеялась, и сердце ее заполняла нежность к нему. Хотелось взять его под руку, прижаться к его плечу щекой и идти так долго-долго, закрыв глаза.

Татьяна узнала, что он был женат. У него растет ребенок, мальчик. А может, девочка… Татьяна точно не запомнила. Жена ушла от него. По какой причине, он так толком и не рассказал. И она не стала спрашивать.

Только один раз, когда они уже стали встречаться довольно часто, спросила:

— Влад, скажи, ты любил ее?

Он не сразу ответил. Он как-то не ожидал от нее этого вопроса.

— Ну как тебе сказать… Я не знаю, что такое любовь, но я делал для нее все. Понимаешь, все! Дома все делал. В техникум провожал и встречал. С получки всегда цветы были. Розы белые. Она любила белые розы.

— Чем больше он говорил о жене, тем больше раздражался и даже начал злиться.

— Зачем спрашивать об этом? — недоумевал он. — Дело прошлое.

Эта ее настойчивость разобраться в его отношениях с женой начала страшно его раздражать.

И она это почувствовала и, стараясь сгладить неловкость за свой вопрос, прижала к себе его руку, заглянула просительно в глаза:

— Давай не будем об этом. Я испортила тебе настроение?

Он ничего не ответил.

В этот день он сделал ей предложение, получилось как-то спонтанно и неожиданно:

— Ну, так мы идем в загс?

Собственно говоря, это трудно было назвать предложением. Он ведь не сказал «выходи за меня…» или «давай поженимся». Поэтому она растерялась. Ей было почему-то жалко его в эту минуту. Очень жалко… Может, он сказал это, борясь в душе с каким-то отчаянием? Тогда бы и проявить максимум такта и осторожно дать ему понять, как он ей дорог, как он для нее много значит, но она не решилась. Насмешка судьбы!

Ее не покидала уверенность, что он дан ей навечно, и она стала нести какой-то вздор о краткости их знакомства, о необходимости закончить образование и еще много всего…

Но он ее уже не слушал:

— Голова болит, домой пора… — сказал вдруг он резко.

Простились очень холодно.

***

В нем закипала обида и злость. Нет, не на нее. Он злился на себя, что сразу не понял эту девчонку, которая оказалась такой упрямой, да еще и с вывихом на любовной почве. Без любви, видите ли, она замуж не пойдет. А где она, эта любовь? Кто ее видел? Он снова вспомнил жену — ведь клялась, что любит и будет любить вечно. А в армию ушел, и вся ее любовь кончилась. Пришел из армии, а она чемодан на порог: мы с тобой жить не будем. И он ушел. Пил. Дрался.

Вечером говорил матери:

— Мам, ну ты жизнь прожила. Скажи, почему другие живут с женами? Мужики пьют, бьют их, а они ведь не уходят… А моя ушла. Почему? Я же все для нее делал…

Мать отвечала на это:

— Злой ты, Владик, с тобой никто жить не будет… — Потом плакала и говорила, утешая:

— Ничего! Найдешь, встретишь свою женщину. Поскорей бы! Я же не вечная…

«Попробуй тут найди! — ругался он про себя. — Это ж бабы, разве их поймешь? Любовь им подавай! Да черт ее знает, что это такое! Откуда я знаю, что им любо, а что нет! А, к черту все!»

***

Влад ехал в трамвае и смотрел в окно, за которым мелькали только что посаженные березки с маленькими листочками. Весна. Погода налаживалась. Влад стал снова думать о своей жизни. Вспомнил, как однажды увидел свою жену и даже встретился с ней взглядом. В нем ничего не колыхнулось, и он сам удивился этому. Их дома стояли по соседству, и виделись они довольно часто. Иногда здоровались, а иногда делали вид, что не заметили друг друга. Влад вышел из вагона. Вагон покатил дальше, а он медленно пошел к дому.

Он вспомнил, как друг его, Мишка, сказал:

— Ты в курсе? Жена твоя замуж собралась!

Его бывшая выходит замуж? Эта мысль не укладывалась в его голове. Как! Кто-то там, какой-то другой чувак будет рядом с ней? Он будет гладить по голове его ребенка и приносить ему конфеты и шоколадки? Владу вдруг стало так больно; везде было больно, обида душила его. Он — отец, и не имеет права переступить порог квартиры, а тот, чужой, там сейчас хозяин!

— Гад! — вырвалось у него машинально, и он замахнулся рукой, словно хотел выбить из ненавистной лапы того, другого, эту воображаемую проклятую шоколадку.

— Ненормальный! — отшатнулась от него идущая рядом женщина в синем плаще с большой коробкой в руках и с набитой авоськой.

Женщина подняла коробку с тортом перед собой, как щит, забыв про кремовые розы на нем. Она не ожидала столь буйных действий от мирно шагавшего рядом с ней гражданина.

— Простите… — пробормотал он и зашагал быстрее.

— Псих какой-то… — услышал он еще раз за спиной.

«Да-а-а, торту наверняка крышка!» — подумал он и расхохотался.

«Жена замуж собралась, ну и пусть! И я женюсь! Запросто. Мишка вчера говорил, что в нашу пожарку приглашение пришло. Мол, уважаемые мужчины, борцы огненного фронта! Цветочный комбинат приглашает вас на "Огонек", который состоится в женском общежитии комбината. А не пойти ли мне на этот " Огонек"? Наверняка там хорошие девчата живут, и какая-нибудь очень хочет выйти замуж. А я собственной персоной готов предложить ей руку и сердце!»

***

«Огонек» состоялся. Вино, фрукты, конфеты и танцы под магнитофон. За каждым столом сидело по шесть персон: три девушки и три юноши. Все мило, изыскано и просто. Девушки призвали все свое умение сервировать столы, подбирая скатерти, чайные сервизы, вазы с цветами и прочую утварь; кое-кто даже испек свой собственный пирог, ибо ничто так не привлекает мужчину, как определенные навыки в кулинарии. Истина известная. И девчонки старались вовсю. Да и, что греха таить, такие «Огоньки» нередко заканчивались хотя бы одной свадьбой, и девушки это

хорошо знали.

Столик, куда сели Влад, Мишка и Макс, оказался у окна.

Войдя в зал и оглядевшись, Мишка сориентировался моментально:

— Ребята, айда к окну, я уже глаз положил!

За столиком, куда Мишка глаз положил, сидели три девушки: все три миловидные, все три белокурые, все три с голубыми глазами.

Мишка галантно шаркнул ногой и, тряхнув кудрями, величественно произнес:

— Разрешите?

Расценив смущенные улыбки девушек как знак благосклонности, тотчас же уселся напротив темно-русой, которая, по всей видимости, и привлекла его всевидящее око.

Спустя минуту неловкого замешательства, сопровождавшегося покашливанием со стороны мужчин и улыбками со стороны девушек, стали знакомиться. Мишка бойко разливал вино по бокалом. Как только заиграла музыка, тотчас пригласил свою темно-русую Ундину на танго.

Зайдите на цветы взглянуть!

Всего одна минута.

Приколет розу вам на грудь

Цветочница Аню-у-у-у-та!

Там, где цветы, — всегда любовь.

И в этом нет сомнений!

Цветы любви нежнее слов

И лучше объяснений! —

Мишка подпевал, танцуя и разглядывая в упор свою новую подругу. Он умел расслабляться и отдыхать всем на зависть.

Влад тоже пригласил на танец сидящую напротив него девушку. Девушка встала, Влад увидел, что дива на полголовы его выше, упитанная и корпулентная, с румянцем во всю щеку. Танцуя со своей дамой, Влад упорно соображал, что же ей сказать. Ведь надо же, наверное, что-то говорить? А у него, как назло, все выветрилось из головы.

«А! Я не знаю, как ее зовут», — осенило его.

— Как вас зовут? — спросил он шепотом и, встретив удивленный взгляд девушки, покраснел.

— У вас что, горло болит? — спросила она.

Он предварительно кашлянул в кулак, проверяя свои голосовые связки, но не рассчитал силу своего голоса и почти прокричал:

— Нет! Что вы!

На них стали оглядываться. Теперь покраснела девушка. Опять воцарилось молчание.

Однако, вспомнив его вопрос, девушка проговорила:

— Меня зовут Валя.

— Валентина, значит, — оживился он. — Хорошо, Валя. Я надеюсь… что… — он вдруг запнулся.

— Пойдем в кино! — неожиданно сказал он. — Давай уйдем отсюда!

— Неудобно… — она смотрела на него вопросительно и недоуменно.

А ему вдруг расхотелось идти с ней в кино. Расхотелось говорить. Он понимал: чем скорее он отсюда уйдет, тем будет лучше для него. Влад снова злился на себя. За каким чертом он сюда пришел? Никогда еще он не был в таком глупом положении. Ему казалось, что все знают, с какой целью он сюда пришел. И он совсем замкнулся и не пытался больше завести разговор с Валей. Прозвучал последний аккорд, Влад проводил свою даму за столик и вышел в коридор.

***

И тут он увидел Татьяну. Татьяна шла по коридору к лестничной клетке. Влад стремглав бросился к ней, опередил и преградил ей путь. Девушка попыталась его обойти справа, слева и наконец взглянула на него.

— Мы знакомы?

Влад опешил от этого взгляда. Голос тихий, спокойный, без истерики. Высокая. Белый плащ в талию, длинные волосы с рыжим отливом, лицо немного бледное, выразительные глаза и эта необычная стать и строгость! До чего хороша!

— А в чем дело? Давайте познакомимся! Меня зовут Влад. Я первый хулиган на районе!

— Вы, наверное, пришли на вечеринку? А что ж не веселитесь?

Влад разглядывал девушку и не мог найти слов, чтобы удержать ее, а она явно старалась «заговорить ему зубы» и исчезнуть где-то на верхних этажах. Потом иди, ищи-свищи ее…

— Как вас зовут? Может, пойдем погуляем?