Отрарский купец

– Знаю не понаслышке о вашей суровой жизни, ведь в наш дом часто захаживали отважные воины за ножами, саблями, кожаными сумками и колчанами. Я слышал их рассказы. – Салим понимающе кивнул Темиру.

– Придет мой час престать перед Всевышним. Как я покажу ему свои окровавленные руки, как раскрою загрубевшую душу, что я смогу сказать в свое оправдание? О реках крови? О горе родных убитых мною храбрецов? Вот я и задумался… – Темир твердо сжал рукоять хлыста, так, что вздулись вены на его руках. Некоторое время они ехали молча.

– После очередного похода на Фергану я почувствовал, что если не остановлюсь, то сойду с ума от жестокости войны и потери своих товарищей. Я долго бродил по городам с целью найти себе занятие по душе и вот умные люди посоветовали наняться в охрану мирных караванов. Это ремесло, которое я освоил, и душа моя успокоилась. Есть много времени для размышлений, надеюсь, мои добрые намерения будут учтены в Судный День… – лицо Темира просветлело и подобие улыбки мелькнуло на его суровом лице, обросшем жесткой седой щетиной.

– А действительно ли охота лучший способ тренировки воинов? – спросил Салим, отвлекая своего собеседника от тяжелых мыслей.

– Конечно! Это древний способ выучки и чем лучше и проворнее охотник, тем он надежней в бою! Ведь на охоте надо окружать в круг или полумесяц, растягиваться на сотни фарсахов, неожиданно совершать набег, обманывать зверя, осыпать стрелами, потом ринуться в ближний бой, рубить и маневрировать! – оживленно рассказывал Темир. – А еще есть тяжелая конница, вся закованная в железо. Они идут ровными рядами, сметая врага на своем пути! Нужна смелость, строгая дисциплина. У нас уважают и чтут только сильных, презирают нерешительных и слабых. Самые сильные батыры в почете, на них молодые смотрят и учатся.

За разговорами караван приблизился к Кашгару. Перед западными воротами, именуемыми Воротами Мира, украшенными резьбой и обшитыми железом, караван встретил управляющий и проводил в гостиный двор. Салим был приятно удивлен увидев богатое убранством и декором здание. Оно было построено из красного камня и кирпича, с белыми колоннами и большим вымощенным плитами внутренним двором, посреди которого журчал бассейн с фонтаном.

Постояльцы сидели и лежали на коврах и цветастых подушках вокруг круглых столиков, они пили чай и с любопытством поглядывали на вновь прибывших. Кроме местных торговцев здесь были арабы и персы. Салим и его спутники приветствовали всех кивком головы, приложив руку к груди.

Утром Салим поспешил на церемонию открытия рынка, которая проходила ежедневно на протяжении вот уже нескольких веков. Это красочное и театрализованное действие состояло из приветствий правителя, известных ремесленников и представителей религий. Перед народом зачитали правила рынка, размер сбора, цены на основные товары, а также призвали быть честными и добропорядочными. Всем представили кадия рынка, который должен был решать возможные споры. Все завершалось музыкой и танцами. Такого открытия рынка Салим еще не видел.

Когда ворота открылись, народ хлынул по рядам. Эта масса людей гудела, словно пчелиный рой. Всюду была слышна уйгурская речь – язык коренных жителей Кашгара.

Салим с помощником Хасаном, охранником Темиром, кадием Ибрагимом и писцом Аяром прогуливались в квартале ткачей. Извилистые улочки были засажены ивами и абрикосами. Торговую улицу сплошь увесили коврами. Они были под ногами, на дверях лавок, висели на натянутых веревках над головами: разных размеров и расцветок, шелковые, хлопковые, шерстяные, ворсовые и без ворса. Орнаменты и узоры на коврах поражали разнообразием. Здесь и растительный, и геометрический, и с изображением диких и мифических животных.

Салим остановился у лавки. Он уже давно научился определять по расцветке и орнаменту место изготовления ковров. Его внимание привлек ковер кочевников-огузов. Некоторые купцы по незнанию называли их парфянскими, персидскими или бухарскими. Однако Салим точно узнавал их по чистоте красок, традиционному красному цвету и геометрическому орнаменту. Он даже мог сказать, какое племя соткало этот ковер. Судя по узнаваемому сюжету, ромбовидному узору и покраской от светлого красного до самого темного, почти черного, этот ковер сделали в племени эрсары. Этот древний мотив кочевники передавали из поколения в поколение. Кто хоть раз в жизни держал в руках огузский ковер, тот уже никогда не спутает его с коврами других народов.

Салим в восхищении провел рукой по ворсу и заговорил с лавочником по-уйгурски:

– У Вас хороший товар. Эти ковры славятся на весь мир своим качеством. Желаю вам легкой работы и прибыльной торговли! – поблагодарил в ответ торговец.

– Ваш благословенный город знаменит не только богатым рынком и качественными товарами, но и великими тюркскими мужами, достопочтенным и благородным ученым Махмудом аль-Кашгари! – продолжил Салим.

– Так и есть, мы гордимся им! Пусть будет доволен им Аллах! – лавочник сложил ладони на груди и слегка поклонился.

Салим упомянул автора «Диван лугат-ат-тюрк» (Сборника тюркских наречий), родившегося в Кашгаре. Его труд был написан на тюркском языке, что было редкостью, так как все рукописные труды поэтов и ученых писались в исламском мире на арабском или персидском языках. Книга служила настоящей энциклопедией и словарем всех тюркских языков. Махмуд аль-Кашгари много путешествовал, в конце жизни вернулся на родину и закончил этот великий труд. Он сам так написал о своей книге:

«Эту книгу я составил в алфавитном порядке, украшал ее пословицами, саджами, поговорками, стихами, раджазами и отрывками из прозы. Я облегчил трудное, разъяснил неясное и трудился годами. Я рассыпал в нем из читаемых тюрками стихов для того, чтобы ознакомить читателей с их опытом и знаниями, а также пословицы, которые они употребляют в качестве мудрых изречений в дни счастья и несчастья с тем, чтобы сказитель передавал их передатчику, а передатчик другим. Вместе с этими словами я собрал в книге упоминаемые предметы и известные слова и таким образом, книга поднялась до высокого достоинства и достигла отличного превосходства». Автор этого труда страстно желал придать тюркскому языку особый статус и был уверен, что тюрки достойны править миром, что культура и ценности тюркских кочевников могут возвысить народы и указать им путь к истине.

Неожиданно Салим обернулся, чувствуя, что кто-то потянул его переметную сумку. Вор-карманник неудачно запустил руку, надеясь прорезать ножом наружную ткань, но его орудие наткнулось на жесткую кожаную прокладку внутри. Он отпрянул, пытаясь бежать.

– Ах ты, шайтан! – вскрикнул Темир и заломил руку воришке, да так, что у того хрустнула и сломалась кость, от боли он закричал на весь рынок.

Тут же собралась падкая до любых зрелищ толпа зевак, громко обсуждая происшествие.

– Поделом ему! Отрубить грабителю руку! Вздернуть проходимца! К кадию отведите, пусть он решает!

От болевого шока вор потерял сознание и лежал в кругу обступивших его людей. Рука у него была вывернута, он лежал на земле нелепо свернув набок лохматую, нечесаную голову. Его жалкий вид, босые, грязные огрубевшие ноги и серая со множеством заплат одежда, вызвали жалость у Салима. Отрарский купец осуждающе взглянул на Темира, будто говоря, что не одобряет такого жестокого обращения с человеком, пусть даже со злодеем.

– Так как объектом совершения преступления являюсь я, то и мне решать, как быть с ним! – пытаясь перекричать толпу, громко сказал Салим. – Его злые намерения не были осуществлены, он получил сполна за свой неприглядный поступок, поэтому я его прощаю! Возможно, получив столь жесткий урок, у него будет время задуматься, а может он навсегда останется с изуродованной рукой. Всевышний уже наказал бедолагу! Кто мы такие, чтобы накладывать наказания, больше чем Аллах?!

Толпа притихла, перешептываясь между собой, многие одобрительно кивали. Чтобы не допустить самосуда, Салим приказал Хасану нанять пару носильщиков, чтобы отнесли обездвиженного карманника в тихое место.

Все произошедшее и слова Салима писарь Ибрагим, неотступно следовавший за отрарским купцом, зафиксировал в своих записях. Этот бывалый писарь, служивший когда-то при дворе, научился быстро схватывать произнесенные хозяином слова. Натренированный придворными правилами, он на полуслове угадывал слова, считывая их по губам и точно записывал своим мелким почерком тауки. Салиму почти никогда не приходилось повторять дважды произнесенные в адрес писаря приказы.

Худой и слегка сутуловатый из-за постоянного корпения над письмом, с покрасневшими глазами от работы при неустойчивом пламени лампады, Ибрагим был немногословен. Он предпочитал внимательно выслушать и подумать, прежде чем вывести голубиным пером-каламом текст на бумаге. Обстоятельства приучили его вести свои записи в разных положениях – сидя, почти распластавшись, стоя, держа перед собой бумагу, или опершись на колонну в помещении, в темной и тесной лавке. Он приноровился писать даже в дороге, сидя на лошади, верблюде или на семенящем ослике. Ибрагим обладал прекрасной памятью, запоминал имена, даты, цифры, названия товара, его достоинство и цену. Насмотревшись на дворцовые нравы в цитадели, терпя придирки сановников и заносчивых управляющих, он испытывал отвращение к лицемерию и чванству, поэтому покинул службу и подрабатывал на рынке, пока не нанялся писарем в караван Салима.

При выходе из квартала ткачей отрарцы задержались у лавок с тканями. Здесь Салим был очень внимателен, сосредоточен и приказал писцу тщательно записать все цены на шелк. Его интересовало, какой вид шелка и по какой цене привозят в Кашгар из страны Сун. Уже поздним вечером усталые и полные впечатлений они вернулись в караван-сарай.

Салим не собирался надолго задерживаться в Кашгаре и приказал слугам готовиться к очередному переходу. Им предстояло преодолеть опасную пустыню Такламакан. Пополнив запасы воды, еды и фуража, слуги закрепили тюки на верблюдах и мулах. Перед отъездом Салим посетил мечеть Юсуфа Хас Хаджиба, где совершил каср-намаз и прочитал дуа о благоприятной дальнейшей дороге.

Их путь пролегал между высоких гор со снежными вершинами и пустыней. Навстречу двигались многочисленные телеги кашгарцев и доланов, запряженные быками и мулами, а также трудяги-ослики и верблюды бактрианы, груженные различным скарбом.

Салим много слышал о пустыне Такламакан, простирающейся между горами Тэнри Тау, Тибетом и страной Сун. Сейчас, вглядываясь в огромные дюны, он припомнил рассказы об обитающих здесь злых духах-шайтанах, белых драконах и всякой другой нечисти.

– Астафируллах! – промолвил Салим, – Огради нас от нечистого!

Проводник, нанятый в Кашгаре, предупредил, что в пустыне часто бывают пыльные бури, поэтому всем следует держать наготове ткани для того, чтобы закрывать морды животным и лица людей. Если ветер будет сильным, то необходимо будет остановиться и переждать ненастье.

Не успели они преодолеть один фарсах, как небо заволокло тучами. Из пустыни подул горячий ветер, постепенно нарастая. Какой силы он достигнет, никто не знал. Проводник молча ехал впереди и караван следовал за ним. Песок летел со всех сторон, застилая глаза, проникая в рот и нос. Идти стало труднее и скорость каравана замедлилась. Морды животных повязали тряпками, а на «небесных» лошадей накинули попоны и специальные маски на голову. Внезапно ветер прекратился и люди облегченно вздохнули. Однако проводник крикнул, чтобы не спешили снимать повязки. И он оказался прав.

Не успела пыль осесть, как из пустыни донесся неприятный свист, а затем шелест. Звуки слились и все увидели, что на них сплошной стеной движется песчаная буря. Массы песка обрушились на караван, словно могучий джин бросил их на людей и животных. Салим подстегнул коня, объезжая караван он кричал, чтобы люди усадили верблюдов и скрылись за ними. Вскоре караван был собран в круг, и все спрятались за животными. Пытаясь перекричать ветер, Хасан громко молился, прося Всевышнего помиловать их. Все закончилось так же быстро, как началось.

На вынужденном привале люди осматривали поклажу, чинили тюки, связывали оборванные веревки. Салим заметил, что коржын, переданный в Баласагуне согдийцем Ратмишем слегка потрепался и крепко затянул его, но тут ткань порвалась и на землю высыпались сухофрукты и записка. Салим поднял послание и развернул его. Зная согдийское письмо, он удивился, что часть текста была написана непонятными знаками.

Секретное послание, понял отрарец. Зачем? Какие тайны хотел передать Ратмиш вместе с сухофруктами? Не разобравшись с этим, он взял несколько сухих абрикосов и стал внимательно разглядывать их. Ничего странного, хотя по весу они были тяжелее обычных. Салим сжал фрукт в руке и разломил его пополам. Вынув косточку, он расколол её лезвием ножа. Внутри был маленький драгоценный камень, рубин яркого гранатового цвета.

Ах, вот в чем дело, изумился отрарский купец. Какая важная посылка! Каков хитрец этот Ратмиш! Поначалу Салима возмутила хитрость согдийца, но потом он рассудил, что, Ратмиш решился на это, дабы не обременять его лишними заботами об охране и сбережении драгоценностей. Лучше этого не знать, так спокойнее. Убедившись, что никто в караване не заметил его находку, Салим приторочил коржын согдийца к своей личной поклаже.

***

Следующая остановка была в Куче, небольшом поселении на краю пустыни. Там их приняли на небольшом постоялом дворе, где из всех земных благ оказалась только чистая вода. Салима это нисколько его не смутило, за годы своих путешествий он побывал в разных караван-сараях. Благо, что имели достаточно запасов еды на такой случай. Однако водой им следовало запастись. Наполнив все бурдюки и кувшины, они двинулись дальше.

Их путь лежал в Турфан, где правили уйгурские идыкуты. Салим знал, что большая часть населения в этом городе исповедовала буддизм. Поэтому царившие там порядки могли отличаться от мусульманских городов.

Подъезжая к Турфану, его глазам предстала удивительная картина – тысячи танапов зеленого массива посреди песчаной пустыни. Сам город окружало множество пещер. Позже Салим узнал, что в этих пещерах были изображения Будды.

Турфанский оазис расположился вблизи гор между пустынями Такламакан и Гоби. По рассказам купцов и арабских географов, Салиму было известно, что это место называют «Огненной землей» или «Долиной ветров», из-за очень жаркого климата и частых сильных ветров. Несмотря на такой суровый и засушливый климат, люди приспособились выращивать здесь гранат, персик, а также пшеницу и хлопок.

Караван сделал привал на окраине города, в древнем гостином дворе. Осматривая стены заведения, которые были расписаны разными сюжетами, Салим узнавал на изображениях своих древних коллег, купцов Согдианы, Рума, Персии, Суна. Здесь также были изображения на зоорастрийские, манихейские и буддийские темы. Хозяин заведения пояснил, что таким образом древний художник старался показать, что люди могут мирно сосуществовать и торговать. Отправляясь на местный рынок, Салим обменял дирхемы на местные деньги у менял-согдийцев, которые давно обосновались здесь и вели активную торговую деятельность.

Больше всего его впечатлил рынк сухофруктов. Нескончаемые лавки были сплошь забиты разноцветными мешками с изюмом, финиками, абрикосами и сушеными дынями. Вкус у изюма был особенным. О местном сушеном винограде Салим слышал давно, но нигде не встречал подобного.

– Это настоящее райское удовольствие! – Салим посмотрел на седого лавочника в остроконечной уйгурской шапке и взглянул на своих спутников. Они согласно закивали головами.

– Как же вам удается вырастить и сохранить такие восхитительные фрукты? – Салим не мог оторваться от изюма и пробовал разные сорта.

– Это все благодаря богам, местному воздуху и трудолюбивым рукам моих соплеменников.

Торговец снял цветастую шапку, воздел руки к небу и объяснил, что в давние времена местные жители построили подземный канал, чтобы со склон Небесных гор текла талая вода в сады и на поля. Вода течет под землей по керамическим трубам и не испаряется. Этот канал протянули на десять фарсахов.

– Да ниспошлет Всевышний вам благоденствие за ваше упорство и трудолюбие! Аминь!

Салим воздел руки к небу, затем сказал Хасану купить разные сорта изюма у этого дружелюбного лавочника и доставить в караван-сарай.

***

Дорога до Дуньхуаня, конечной точки их путешествия, была спокойной. Привычно дул горячий ветер. Сознание того, что трудное путешествие завершается, придавало сил, у людей из каравана было приподнятое настроение. Видимо, это настроение передалось животным, и они вели себя смирно.

В Турфане к Салиму привели буддийского монаха, который просил взять его с собой в Дуньхуань. Салим разрешил, однако предупредил, чтобы тот не пытался распространять свою веру на слуг, погонщиков и других членов каравана. Монах согласился, но попросил выслушать его. Салим согласился и пригласил буддиста на трапезу. Отведав угощения, монах сидел смиренно, ожидая разрешения начать разговор.

– О чем же ты хотел рассказать? – спросил Салим.

– Я являюсь последователем «Дхарма». Это учение о духовом пробуждении. И оно опирается на четыре благородные истины. Страдание, Причина, Освобождение и Избавление. Наша жизнь состоит из проявлений всех этих истин. Это в равной степени относится как к человеку, так и к обычному камню. Когда сочетание распадается, наступает смерть. Но смерть – это перерождение в другую жизнь. И в кого ты переродишься, зависит от кармы.

– И судя по вашему учению, моя душа после смерти может поселиться в животном? Упаси Аллах! Это что же за религия?!

– Мы вообще отрицаем, что душа существует в самой себе и благодаря самой себе, – монах опустил глаза и сложил ладони перед собой.

Салиму не понравилось беседа. «Слушать его – это харам!» – подумал Салим и вслух произнёс:

– Скоро мы продолжим путь. Вы должны хорошо отдохнуть перед дорогой, – он указал рукой на выход из палатки.

***

По дороге шли многочисленные паломники из местных племен: уйгуры, мачины, тангуты и тибетцы. Они улыбались и приветствовали чужеземцев поклоном. Люди были в разноцветных одеждах со множеством узелков и котомок, с их шей свисали крупные яркие бусы, а на головах покачивались высокие головные уборы. Многочисленные путники, везущие местный товар на телегах, запряженных быками, ослами или верблюдами спешили на рынки богатого города.

По мере приближения к Дуньхуаню, местность меняла свой облик. Огромные горы красно-коричневого песка уменьшались до невысоких желтоватых дюн: ветер передвигал их, а затем изменял направление, и пески перемещались на прежнее место. Их движение сопровождалось звуком, словно музыкой. Это был свист, похожий на жалобный плач, отчего путникам, оказавшимся здесь впервые, становилось не по себе. Местность называлась «Горами поющих песков» Этот удивительный оазис стоял на крайнем западе страны Сун.