Дом из тюля

Все персонажи и события этого произведения являются вымышленными. Любые совпадения имён, обстоятельств и деталей с реальными людьми, живыми или умершими, а также с реальными ситуациями, являются случайными и неумышленными.

Пролог

Иногда меня спрашивают, зачем люди приходят к психотерапевту решать интимные проблемы. Неужели нельзя просто «разобраться между собой», поговорить, посмотреть порно, почитать статьи — и как‑то наладить свою сексуальную жизнь?

Я слышу такие вопросы и каждый раз думаю: люди всерьёз верят, что желание подчиняется здравому смыслу? И что если очень захотеть быть «нормальным», вожделение должно взять под козырёк и встать в строй?

Мне сорок, я руковожу кафедрой и десять лет занимаюсь тем, что вежливо называют «консультированием в области интимной жизни». По‑простому — я слушаю чужие желания: те, о которых обычно не говорят даже близким; те, на которые молятся в темноте и которых стыдятся при дневном свете.

Большинство моих клиентов — вполне «нормальные» люди: брак, дети, ипотеки, корпоративы. Они водят детей в школы, делают отчёты, выбирают сорта кофе. И почти каждый из них хотя бы раз в жизни представлял себе что‑то такое, что не рискнул бы повторить вслух даже самому терпимому партнёру.

Я привык к тому, что в стенах моего кабинета люди признаются в том, что называют извращением. По сути, это почти всегда одно и то же: боль, которая научилась говорить языком фантазий, и одиночество, загнанное в привычку. Один испытывает возбуждение только от унижения. Другой живёт в браке без прикосновений и раз в месяц платит за гостиничный номер — не за секс, а за ощущение, что его вообще замечают.

Для статистики всё это — кейсы.

Для студентов — учебные примеры.

Для меня — обычная рабочая неделя.

Я читаю лекции о том, как формируется сексуальность, как работает стыд, почему запреты так легко превращаются в сценарии. Я объясняю на примерах, что фантазия — это ещё не действие, что мысль о преступлении не делает человека преступником, а желание не всегда требует воплощения.

Я говорю это с профессиональной уверенностью. И всё равно каждый раз, когда кто‑то садится напротив, тихо вздыхает и делает эту первую паузу перед признанием — ту самую, в которой решают, говорить дальше или сбежать, — внутри у меня что‑то замирает. Потому что я знаю: граница между «нормой» и «извращением» проходит не там, где её рисуют учебники. И не там, где её определяет религия. Она где‑то в более зыбком месте — между тем, что мы готовы признать в себе, и тем, что изо всех сил пытаемся изгнать.

Я много лет жил с убеждением, что стою по эту сторону. Что моя работа — наблюдать, понимать, называть вещи своими именами и при этом оставаться неподвластным этим мыслям. Как врач, который смотрит на кровь и не падает в обморок.

Но есть одна вещь, о которой редко говорят вслух: тот, кто каждый день смотрит в чужие бездны, сам рано или поздно начинает различать очертания собственной. Иногда — слишком поздно.

То, что расскажу, — это не учебник и не сборник случаев. Это, скорее, мои личные заметки о людях, которые считали себя нормальными, пока их желания не начали вести себя как огонь в ветреную ночь. И — да, о том, как однажды я перестал быть только наблюдателем.

Глава1

Я сижу в своём кабинете, ставлю дату в блокноте и пишу: «Кейс Марго. Сессия 2».

Обычный день.

Очередная женщина, у которой муж не спит с ней, но делает вид, что это нормально. Он изо дня в день внушает ей, что брак не обязан равняться сексу. Ещё один ритуал, ещё одно имя, изобретённое для того, чтобы выдержать собственное отражение в зеркале. Иногда мне кажется, что истории меняются меньше, чем имена.

— Меня зовут Марго. Вернее, так я называю себя сама. В паспорте по‑прежнему Маша, Мария, как угодно.

— Расскажите, как вы стали Марго?

— Однажды утром мне показалось, что «Маша» — имя слишком тесное, как старое платье: приличное, удобное, но без права на жизнь. Я стала «примерять» новые имена. Перебирала их, как одежду: вставала перед зеркалом и вслух говорила: «Здравствуйте, я…» Но всё было не то. И вдруг — как вспышка: «Марго». Оно звучало иначе — чуть резче, чуть громче, будто я заранее даю себе разрешение на что‑то большее: больше движения, больше взглядов и… больше желаний.

— Что вы почувствовали, когда поняли, что имя стало вашим? Как вы поняли, что вы теперь Марго?

— В тот день я решила проверить, работает ли имя как заклинание. Я закрыла дверь в ванную и включила воду сильнее, чем обычно. Ванна наполнялась, горячая струя билась о стенки и разлеталась паром, затягивая зеркало. Я всегда любила этот момент — когда мир за дверью исчезает, а остаюсь только я и моё тело. В тот раз всё было ярче, острее.

Я опустилась в воду и позволила ей закрыть меня с головой. Тепло подступало к коже, растворяло напряжение, и я шепнула в пустоту:

— Марго.

Имя прозвучало непривычно глухо. Я повторила громче:

— Марго.

Как будто кто‑то другой откликнулся внутри. Вода слегка вибрировала от голоса, а тело отозвалось еле уловимым толчком — где‑то внизу живота. Я провела ладонями по бёдрам, по животу, не спеша, будто впервые знакомлюсь с собой, и прошептала:

— Марго, хочу тебя.

Я почувствовала, как меняется дыхание. Пульс отзывается где‑то между ног, вода кажется гуще. Я села, вода стекла по коже, и я увидела в запотевшем зеркале другое выражение лица. Не красавица, не киногероиня — нет. Просто женщина, которая смотрит на себя без попытки извиниться.

Я вышла из ванной, не вытираясь насухо, накинула халат. Перед зеркалом я раздвинула ноги, поставив ступни чуть шире, чем обычно. Это движение раньше казалось мне вульгарным, сейчас — естественным.

— Меня зовут Марго, — сказала я своему отражению. — И я хочу тебя, Марго.

Я смотрю на её реакцию, пока она рассказывает мне о своём «перерождении». Она говорит так, словно уже не раз репетировала этот монолог. Неудивительно: ритуалы редко рождаются с первого раза. Но что в этом рассказе правда, а что украшенный вымысел, мне ещё предстоит выяснить. Мне нужно понять, где причина её страха раскрыться и почему в её браке исчезла близость. Шаг за шагом мне снова приходится погружаться в фантазии и реальность, которые зачастую так сложно отличить. Чужие истории липнут, если слушать их слишком долго. Но это профессиональный риск, о котором не пишут в учебниках..

Она сидит напротив, в кресле с мягкими подлокотниками. Колени аккуратно сведены, лодыжки перехлёстнуты, руки лежат на подлокотниках так, будто она готова в любой момент вскочить. Лицо при этом — спокойное, даже слегка ироничное. Взгляд цепкий.

— Вы ведь понимаете, — добавляет она после паузы, — что до этой «Марго» была совершенно другая жизнь?

Я киваю, чуть сдвигая блокнот к себе. Мне важно дать ей договорить, не перебивая. В подобных рассказах последовательность ритуала важнее хронологии событий.

— Расскажите про «другую жизнь», — говорю я. — Про Машу.

Она усмехается:

— Маша стеснялась собственного тела. Маша считала, что если она думает о сексе, то это уже почти грех. Знаете, я про то, что мальчики и девочки отличаются, узнала в детском саду. В старшей группе… Да, это было тогда. Мы играли в доктора в туалете, трогали друг друга и хихикали. Никто нам ничего не объяснял, но мы словно чувствовали: это «такое», про что взрослым лучше не знать. Под одеялом ночью я трогала себя, и мне было приятно. В школе мы уже матерились и рассказывали друг другу выдуманные истории про секс, как будто у всех это давно и регулярно. А у меня… — Марго делает жест рукой, словно обрывая фразу. — Первый раз был на первом курсе. Быстро, странно, без ощущения, что со мной произошло что‑то важное. Табу как будто сняли галочкой, но я не стала ни свободнее, ни смелее.

Я слушаю и отмечаю: ранний стыд, отсутствие сопровождающего взрослого, фиксация на образе «правильной сексуальности». Она говорит ясным, ровным голосом, не увлекаясь деталями, но достаточно телесно, чтобы я видел внутреннюю картинку.

— И вы решили, что имя вам мешает? — уточняю я.

— Не сразу, — отвечает Марго. — Сначала я решила, что что‑то не так со мной. В компаниях выбирали всегда другую. Мне казалось, что я делаю всё то же самое: так же смеюсь, так же одеваюсь, крашусь, так же намекаю, так же позволяю. Но на меня не падал этот… свет, — она подбирает слово. — Как‑то я посмотрела фильм, не помню название, там героине помогло второе имя. Вторая жизнь. Я подумала: а почему нет? Если я не могу изменить тело, может, могу изменить роль.

Она говорит про «свет», и я невольно представляю прожектор, вырезающий круг на сцене, куда она сама не выходит. Вместо сцены — её ванная, вместо прожектора — тусклый свет над зеркалом, вместо костюма — тонкий халат.

Я делаю пометку: «Имя как разрешение. Ритуал как самоприсвоение тела».

— Я верно понимаю, что прошло много времени, прежде чем вы познакомились с Марго?

— Да, вы правы. Я очень долго была Машей. Я снимала халат и замирала, видя в зеркале своё привычное отражение: плечи чуть сведены, живот, который хотелось втянуть, грудь — маленькая и какая‑то неправильная.

— Когда вы выходили замуж, вы были уже Марго или ещё Маша?

— Конечно, Маша. Если бы я тогда была Марго, всё было бы иначе.

— Но если вы Марго, вы теоретически можете многое. Можете позволить себе отношения с мужчинами, которые будут вас желать. Можете позволить себе раскованность в желаниях. Что вас держит?

— Я не знаю. Если бы я знала ответ, наши отношения с мужем были бы совсем иными.

— Как вы решили, что готовы прийти на терапию? — спрашиваю я после паузы.

Она смотрит на меня пристально, словно решая, сколько правды можно себе позволить в этом кабинете.

— Когда поняла, что Марго получается только в ванной, — говорит она. — А в спальне я снова становлюсь Машей. И ещё… — она на миг отводит взгляд. — Мой муж не спит со мной. Уже несколько лет. Официальная версия: проблемы с потенцией и «в браке не обязательно иметь секс, если он ему не нужен». Но понимаете, врач сказал, что у него «всё нормально, потенция у него есть». Значит, проблема в другом. Она во мне.

Она поправляет край юбки, хотя тот и так лежит безупречно.

— Я ходила на курсы, — добавляет она. — «Пробуди свою богиню», все эти тренинги. Покупала бельё, игрушки… Я всё это делала очень старательно. Как отличница. Но когда я выхожу из ванной, из своей «Марго», и ложусь в кровать — он отворачивается, и я забываю про все свои намерения. Я как будто снова голая, но уже не телом, а… — она замолкает, поднимая на меня глаза.

— Стыдом, — подсказываю я мягко.

— Да, — выдыхает она. — Стыдом.

Я не спешу комментировать её мужа. В подобных историях слишком легко назначить виноватого и слишком рано объявить диагноз. Вместо этого переформулирую:

— То есть ритуал помогает вам чувствовать себя живой, но он не меняет динамику в паре?

— В точку, — кивает Марго. — В ванной у меня есть тело. В кровати — есть только отказ.

Я делаю ещё одну пометку в блокноте, одновременно слушая её дыхание: оно чуть учащается, когда она говорит «отказ». Это слово для неё — не просто факт, а удар.

На полях записываю: «Кейс №1. Марго. Ритуал идентичности → столкновение с брачной фригидностью партнёра. Тема: где кончается фантазия и начинается реальность отказа».

Пока она говорит, я замечаю, как в голове выстраивается образ: полутёмная спальня, полоска света из ванной, женщина в тонком халате на пороге и силуэт мужчины, отвернувшегося к стене. И ещё один — почти незаметный — штрих: лёгкий полупрозрачный тюль на окне, шевелящийся от ночного воздуха. Как будто сама комната не знает, на чьей она стороне. Тюль колышется, как занавес между сценой и залом.

Я отмечаю про себя это видение и откладываю в сторону. В работе важно различать: то, что вижу я — моя ассоциация, а не её факт.

— Зачем вы пришли ко мне, Марго? — задаю я вопрос ближе к концу сессии. — Если отбросить красивые истории про имена.

Она улыбается краешком губ:

— Я хочу понять, нормальна ли я. Или я… — она делает той самой рукой неопределённый жест, — извращенка. У меня много фантазий. Некоторые из них нравятся мне самой, некоторые — нет. Я не знаю, где проходит граница. Между тем, что можно просто думать, и тем, что обязательно когда‑то вылезет наружу и всё разрушит.

Я много раз произносил студентам фразу о том, что мысль о преступлении не делает человека преступником. Сейчас она звучала у меня в голове как цитата из чужой лекции.

Я позволяю себе быть прямым:

— Вы боитесь, что ваши фантазии станут реальностью?

— Иногда, — честно отвечает она. — Иногда я боюсь обратного: что реальность так и останется хуже, чем мои фантазии.

Эта фраза заставляет меня чуть сильнее сжать ручку. Я записываю её дословно.

Внутри — короткая, почти техническая мысль: «Типичный запрос на работу с фантазиями и границами действия. Вопрос: где здесь личное, а где — отражение партнёрской динамики?»

Я вздыхаю и захлопываю блокнот.

— Хорошо. — Давайте договоримся так: вы приносите сюда свои фантазии. Все, которые сочтёте нужным. Мы будем смотреть на них вдвоём. Не как судья и подсудимая, а как исследователи. Устроит?

— Устроит, — отвечает Марго без колебаний. — Только, Илья… — она задерживается на пороге. — Вы точно выдержите?

Вопрос звучит как шутка, но в нём есть тот самый вызов, который всегда присутствует в подобных историях. Я улыбаюсь профессиональной улыбкой:

— Это моя работа.

Когда дверь за ней закрывается, я остаюсь на минуту в тишине. За окном — обычный городской день: машины, люди, серое небо. Всё очень нормальное.

Я смотрю на свою короткую запись: «Кейс №1. Марго» и подчеркнутую фразу: «реальность хуже, чем фантазии».

Рядом, почти машинально, дописываю: «Триггеры: вода, тюль, халат». И вдруг ловлю себя на том, что вспоминаю не свой кабинет, а номер в дешёвой гостинице, где когда‑то слишком яркий тюль на окне пропускал оранжевый свет фонаря, окрашивая кожу женщины в цвет заката.

Вспышка уходит так же быстро, как и пришла. Я переворачиваю страницу и делаю себе пометку уже отдельно, на полях личного дневника, крошечным почерком:

«Интересно. Откуда вдруг запах нагретой ткани?»

Глава 2

Я вернулся домой раньше обычного.

Завтра лекция в институте, надо настроиться на волну. Лифт поднимается медленно, как всегда в этом доме, и в зеркале кабины на меня смотрит мужчина сорока лет с уставшими глазами и слишком аккуратно застёгнутой дорогой рубашкой.

Я люблю свою квартиру, которая всегда встречает меня прохладой и порядком. Столы пустые, кровать заправлена, в раковине — ни одной чашки. Иногда мне кажется, что по степени аккуратности кухни можно диагностировать стадию одиночества. У меня — хроническая, с ремиссией по выходным, когда здесь бывает мой сын. Я не терплю чужих рядом с собой. Мне хорошо в этом понятном порядке, он успокаивает и говорит о стабильности, о том, что я всё контролирую.

В коридорном зеркале на секунду мелькает лицо, которое не совсем моё — как будто более молодая версия с тем же разрезом глаз. Моргание — и оно исчезает. Просто отражение, ничего мистического. Усталость плюс привычка видеть лишнее. Побочный эффект, когда десяток лет смотришь на людей так, будто они — не только то, что сейчас.

Душ включаю на автомате. Горячая вода стекает по спине, смывает дневные истории, голоса, интонации. У каждого терапевта есть свои ритуалы дезинфекции. Кто‑то пьёт, кто‑то бегает марафоны, кто‑то медитирует. Я просто стою под струёй и жду, когда шум воды заглушит внутренние голоса. Не клиентов — мои собственные комментарии к их историям.

Сегодня это не очень удаётся. Перед глазами всплывает Марго: её фраза про ванну, про то, что «в ванной у меня есть тело», и то, как она поправляла юбку, будто пыталась пригладить не складку ткани, а собственный стыд.

Я выключаю воду, вытираюсь, выбираю рубашку на завтра. Ничего особенного: светлая, без рисунка. Пиджак, часы, блокнот в сумку. Движения выверенные, экономные. Мужчина, умеющий держать себя в руках.

На кухне пью воду и смотрю в окно. На соседнем балконе кто‑то вывесил сушиться простыню, полупрозрачную, как тюль. В проёме мелькает чья‑то рука, кто‑то поправляет прищепки. Обычная жизнь. Чужая.

Я ложусь на диван на пять минут. Эти «пять минут» — маленькая сделка с собой. Я знаю, что могу провалиться в короткий, рваный сон. Иногда в этих промежутках снится то, что потом помогает на лекциях больше, чем любые статьи.

Закрываю глаза. Комната на секунду плывёт, потолок превращается в сероватое небо. И тут же — провал.

***

Мне снится город.

Не сегодняшний, не с пробками и рекламой, а какой‑то другой — словно вырезанный из старой книги. Узкие пыльные улочки, низкие дома с плоскими крышами, крошечные окна. Камень, глина, известка. Воздух сухой, как горло после долгой лекции.

Сначала кажется, что всё чёрно‑белое. Потом до меня доходит: просто здесь всё одного оттенка — выгоревшего. Лишь небо над крышами рвётся в цвет: густеет от синего к тёмно‑оранжевому, как будто кто‑то развёл за ним большой костёр.

Я иду по улице и чувствую себя чужаком, хотя люди кивают мне, как знакомому. Женщина на балконе встряхивает простыню, белый тюль колышется в дверном проёме лёгкой волной. За полуоткрытой дверью мелькает плечо мужчины, смех, чей‑то окрик. На углу двое спорят о цене чего‑то, что я не различаю. Мальчишка гоняет по пыли тряпичный мяч. Старик сидит у стены и дремлет, уронив голову на грудь. Всё до неприличия обычное.

Никто не выглядит грешником. Никто не носит табличку «опасен». Это просто люди, которые живут как живётся: ругаются, мирятся, торгуются, завидуют, желают, скрывают.

Я сворачиваю в более узкий переулок. Здесь прохладнее, стены ближе. Окна чуть приоткрыты, за ними — фрагменты чужих жизней: кто‑то застёгивает платье, кто‑то рвёт письмо, кто‑то стоит у стены, обхватив себя руками. Голоса сливаются в фон, как шум вентиляции в здании.

И вдруг в воздухе появляется другой запах.

Сначала это что‑то едва уловимое. Как будто где‑то далеко кто‑то жарит хлеб. Потом к этому добавляется тонкая нота нагретого масла, пыли, ткани. Я останавливаюсь и делаю вдох глубже. Сладковатый привкус на границе осознания.

Я поднимаю голову: небо по‑прежнему только сгущается, но небо здесь кажется слишком близким, слишком тяжёлым. На крыше напротив кто‑то развесил ещё одну простыню, белую, такая же тюлевая волна. Она шевелится от ветра, и на секунду мне мерещится, что это не ткань, а дым, который пытается принять безопасную форму.

Я иду дальше. В ухе нарастает гул, как будто улица наполняется невидимыми шагами. Мне никто не говорит, что произойдёт дальше, но тело реагирует — знакомым сжатием в животе, тем, что клиенты описывают как «предчувствие, от которого хочется спрятаться, но глаза всё равно тянет смотреть».

Кто‑то идёт мне навстречу — мужчина в простой одежде, ничем не примечательный. Проходя мимо, он чуть поворачивает голову и смотрит прямо в глаза. В этом взгляде — лёгкое узнавание, как у коллег, встречающихся на конференции:

«Мы знаем, чем всё закончится».

Ни единого слова, только это ощущение соучастия в будущем, которое ещё не случилось.

Я вслушиваюсь в звуки. За одной дверью — хлопок, за другой — женский смешок, где‑то раздаётся чей‑то резкий вскрик, но он тут же тонет в общем жужжании города. Всё это уже было в сотнях рассказов, которые я слышал в своём кабинете: унижение под видом игры, измена под видом права на счастье, насилие под видом воспитания, отказ под видом «я устал». Здесь это просто часть фона.

Я делаю ещё шаг — и вдруг понимаю, что стою не на пыльной улице, а у себя в квартире, посреди комнаты. Серый потолок, привычные стены, на стуле — аккуратно сложенный пиджак. За окном — обычный московский двор, машины, детская площадка, светящийся прямоугольник чужого телевизора.

На секунду я не понимаю, сколько прошло времени. Часы на стене послушно показывают: пятнадцать минут. Сон уместился в четверть часа, как это часто бывает.

Я сажусь, провожу ладонью по лицу. Вкус воздуха во рту всё ещё слегка горчит, как от пересушенного тоста. Голова помнит выцветшие дома, тело — это странное предчувствие, будто город, в котором всё «как у людей», уже наполнен невидимым дымом.

Я не знаю, был ли это просто сон, собранный моим мозгом из чужих историй, или что‑то ещё. Я достаточно рационален, чтобы не искать мистики там, где хватает психодинамики. И достаточно честен, чтобы признать: иногда образы приходят раньше понимания. И если повезёт, ты успеешь понять, прежде чем окажешься внутри этого образа.

Резкий звук будильника. Все как всегда.

Я выхожу за дверь идеально выбритый, идеально одетый, с тщательно подобранным парфюмом — запах уверенности и секса, который люди принимают за меня.

В институте меня ждёт аудитория. Студенты, которые пока еще верят, что всё можно расписать по классификациям. И гость в маске, который сейчас, наверняка, слегка волнуется, думая о том, хватит ли у него смелости рассказать о себе чужим людям. Но это только вначале, потом они все чувствуют эйфорию и возбуждение.

Сегодня на лекции мы снова будем говорить о том, что происходит за закрытыми дверями. И мне почему‑то кажется, что всё, что снилось, — какая-то аккуратная подсказка: город, в котором я живу, ничуть не спокойнее того, что растворился утром в полусне.

В холле института пахнет пылью, бумагой, чем‑то сладким из буфета. Я поднимаюсь по лестнице, открываю дверь аудитории — и вижу уже знакомую картину: ряды стульев, лица, чей‑то приглушённый смех.

Сегодня будет жарко.

Глава 3

Мои лекции пользуются странной популярностью.

Формально я читаю курс по клинической сексологии и психодинамике желаний. В расписании это выглядит скучно: «особые формы сексуального поведения», «работа с фантазиями и стыдом». Но студенты приходят не за терминами. Они приходят за живыми историями.

Я давно понял: теория запоминается хуже, чем один реальный человек, который сидит перед тобой и говорит: «Это — про меня». Поэтому несколько раз в семестр я устраиваю то, что в методичках аккуратно называется «разбор клинического случая с участием клиента».

Я даю реальные случаи и приглашаю реальных людей.

Они приходят в маске. Их невозможно узнать: ни по имени, ни по работе, ни по лицу. Я меняю детали биографии, возраст, профессию, сохраняя динамику: боль, способ, которым человек научился с ней жить.

Я не до конца понимаю, почему они соглашаются. Денег за это никто не платит. В лучшем случае я могу предложить несколько бесплатных сессий взамен. Думаю, дело не только в этом. Для многих это единственный способ дать своей истории выйти наружу так, чтобы никто не ткнул в них пальцем. Чтобы кто‑то наконец узнал об их страхе, боли и фантазиях — но не о них самих. Это как анонимная исповедь в аудитории вместо храма. И, как и в любой исповеди, они приходят не только за прощением, но и за свидетелем.

Сегодняшний случай сложнее обычного, хотя все кейсы на моих лекциях не из простых.

Евгений — не просто «ещё один любитель острых ощущений». В его истории слишком много слоёв: тяжёлый отец, сестра‑близнец, травма тела, женская одежда, боль, без которой не включается желание. Это тот случай, где даже для подготовленного слушателя легко сказать слово «извращение» и так ничего и не понять.

Я смотрю, как он устраивается за столом, поправляет чёрную маску, ставит перед собой бутылку воды, к которой, скорее всего, так и не притронется. В аудитории шуршат тетради, кто‑то неловко хихикает, кто‑то уже заранее нахмурился.

— Сегодня, — говорю я, — мы послушаем человека, который согласился рассказать о своём опыте. Назовём его Евгением. Вопросы — потом.

Он кивает, чуть откидывается на спинку стула. Голос у него такой, в котором привычка оправдываться смешивается с привычкой шутить.

И в тот момент, когда он начинает с фразы «Странно, всю жизнь я думал, что это просто моя особенность…», я понимаю: для кого‑то в этой аудитории это будет первой честной встречей со своим собственным страхом.

Он сидит в простой чёрной маске, закрывающей верхнюю часть лица. Дешёвый театральный реквизит, купленный, чтобы удержать границу между «я» и «историей».

Евгений устраивается поудобнее, будто собирается развалиться в кресле у себя дома, и заговорил.

Голос глухой, словно это не он рассказывает о себе, а кто-то за его спиной сейчас стоит и говорит за него.

—Всю жизнь я думал, что это просто моя… особенность. Здесь это, кажется, принято называть парафилией. Само слово мне не нравится. Потому что мне в принципе нравится то, что я делаю. Я никому никогда не причинил вреда. Но почему‑то все вокруг твердят, что со мной что‑то не то.