Дом забытых снов

Глава 4

Сказочник, сидевший за письменным столом, потянулся в кресле, отложил карандаш и исписанный лист бумаги. Он посмотрел на часы и улыбнулся. В три часа дня, сверившись с часами на стене, он всегда устраивал себе полдник. Это было одно из самых приятных занятий, не считая, конечно, завтрака, обеда, ужина и безграничного созерцания мира.

Всё вокруг менялось. Мутная пелена со стёкол исчезла, пропуская внутрь ясный свет. Двери, долго удерживавшие Сказочника взаперти, были распахнуты, а предметы в комнате словно ожили, аккуратно выстраиваясь и обретая новую, спокойную гармонию.

Всё менялось, кроме молока и плюшки, которые всегда ждали на столе, когда бы он о них ни подумал. Они стали привычным и утешительным ритуалом — с того самого первого дня, когда Сказочник оказался в этом мире, испытывая голод, холод и страх. Но когда именно это было — давно или недавно — он уже не помнил. Как и не помнил, почему ему нравится именно это угощение. Просто точно знал: молоко с плюшкой любил всегда. Но о значении слова «всегда» старался не задумываться.

Всё шло своим чередом: ни быстро, ни медленно, одним словом, безвременно.

— Эх, хорошо-то как! — промурлыкал Сказочник себе под нос, вставая из-за стола, чтобы немного размяться. Рядом на поверхности лежала целая куча разных предметов: цветные листочки, коробки с карандашами, калейдоскоп, в который он часто заглядывал, чтобы увидеть мир в огоньках и причудливых формах.

Сказочник сделал глоток молока и вдруг заметил на столе новый листок бумаги. Тот был голубым, с едва заметным узором, напоминающим облака. Сказочник улыбнулся — в его мире вещи могли просто появляться сами собой.

Он взял карандаш и начал писать. Сказочник не помнил, когда появилась эта привычка. Ему казалось, что она возникла сама по себе, но, возможно, она была отголоском прошлого, хотя он ничего об этом не помнил. Так или иначе, именно его желание писать пробудило Пифундрика, открыло дверь и наполнило мир красками. И это сейчас было единственной вещью, дающей ощущение реальности и того, что он существует. Сказочник не знал, для кого он пишет, но знал, что этот мир ждёт его слова и отзывается на это новыми чудесами.

В этот момент в саду зашевелились деревья, и один из старых дубов наклонился ближе к окну.

— О чём ты пишешь сегодня? — спросило дерево глубоким и немного сонным голосом.

— О том, как главный герой случайно оказался в месте, о котором никогда не слышал, и ищет дорогу домой, — ответил Сказочник, не отрываясь от листа.

Он взял калейдоскоп и повернул его. На стене заиграли переливчатые узоры, в которых отражались разные сюжеты. Но стоило попытаться задержать взгляд на каком-то из них — и они рассыпались дымкой, исчезая прежде, чем можно было уловить смысл.

В этом мире всё шло по своим, неясно кем установленным, законам: что-то появлялось из ниоткуда, что-то исчезало бесследно, но что-то зависело от того, что напишет Сказочник на своих страницах.

Он снова взялся за карандаш и написал:

«Если однажды ты увидишь в своём мире появившийся из ниоткуда стакан молока и маковую плюшку, знай: где-то рядом есть Сказочник, который пишет сказки для тебя».

Он отложил листок и вышел на крыльцо. Слова сегодня не хотели складываться в сказку. Вокруг было тихо, только ветер шуршал в кронах деревьев. Вдалеке возвышалась гора — старая, покрытая мхом, с глубокими трещинами, словно морщины на лице мудреца.

Глава 5

— Добрый день, Гора, — поздоровался Сказочник и помахал рукой.

Гора медленно зашевелилась, её голос прозвучал как эхо в пещере:

— Ты сегодня грустный, Сказочник. О чём думаешь?

— Не знаю. Просто ничего не меняется. Иногда мне кажется, что я что-то вспоминаю, — он задумался. — Может быть, когда-то у меня был дом. Там пахло хлебом…

Помолчав минуту, добавил:

— Но я сомневаюсь. Может, это было, а может, и нет. Мои воспоминания — как фантомы, что мелькают и тут же исчезают, будто их никогда не было. Я пишу — и мир вокруг оживает. Пытаюсь рисовать что-то, кроме молока и плюшки, но ничего не выходит, словно это только для того, чтобы я мог существовать. Когда пишу что-то о себе, своих воспоминаниях — всё исчезает, снова превращаясь в чистый лист. Зачем я делаю это? Не знаю… Но когда думаю о том, чтобы остановиться и перестать писать, рука сама тянется к карандашу, словно неведомая сила управляет ею в этот момент.

Гора тихо вздохнула.

— Тут нет памяти, нет времени — есть только этот мир, — произнесла Гора. — Просто будь здесь, здесь, здесь — эхом отозвалось с вершины.

Сказочник вернулся в дом, сел за стол и снова попытался продолжить писать — так, как он делал каждый день. У ног уютно свернулся Пифундрик. Посмотрев на него, Сказочник вдруг осознал: вот живой символ того, что этот мир подвластен ему. Он пока так и не понял, как управлять этим влиянием, как наполнять пространство целиком и зачем это нужно, но уже ясно чувствовал: каждое движение, каждый звук и дыхание вокруг — отражение в том числе и его мыслей, его фантазий. Все эти чудеса существовали благодаря ему, наполнялись смыслом и жизнью именно потому, что он придумывал их для своих сказок.

— Ну что, Пифундрик, начнём? Может, в этот раз выйдет что-то путное? — И Сказочник приступил к работе.

Он потянулся за чистым листом бумаги, уселся поудобнее и начал представлять, в какой позе и манере мог бы творить в прошлом — набрасывая слова, словно лёгкие штрихи, создающие новый мир. В эту самую минуту внутри снова зажглась искра, и его охватило чувство томящего дежавю.

Сказочник медленно, с затаённой надеждой, начал выводить строчки:

«В комнату входит человек. Он высокий, с тёплым взглядом и доброй улыбкой. Его волосы чуть растрёпаны, а в руках он держит книгу...»

Сказочник замер, ожидая. Но ничего не произошло. Никто не появился. Вся его вера в силу слов, казалось, осталась без отклика, и тишина окутала всё вокруг, оставив наедине с пустотой. Он вздохнул и начал заново:

«В комнату вошёл человек. Он был в одежде путника, но, несмотря на огромный плащ, можно было понять, что под ним скрывается девушка. Прядь волос выбилась из-под шляпы, а кожа рук была слишком нежной...»

Как и прежде, комнату наполнял лишь тихий голос его воображения, а окружающая тишина оставалась неизменной.

Сказочник скомкал исписанные листы и бросил их в корзину. Там уже лежало множество таких же попыток вызвать к жизни кого-то, кто мог бы стать для него настоящим собеседником, другом и тем, с кем бы закончилось одиночество. Ему остро не хватало человеческого общения, которое невозможно заменить бесконечными исписанными страницами. Хотелось делиться всем этим ещё с кем-то, с тем, кто знает, понимает, чувствует так же, как и он.

Сказочник задержал взгляд на корзине и вдруг рассердился сам на себя: «А почему я вообще решил, что рядом со мной кто-то должен быть? Почему жду, что вот сейчас появится рядом кто-то, чтобы выслушать меня, понять, разделить одиночество? Может быть, мне дано это одиночество как наказание за какие-то проступки, которых я не помню, или это мой собственный путь, чтобы я что-то понял и осознал?»

Сказочник подошёл к мутному зеркалу и на мгновение задержал взгляд на отражении. На него смотрел мужчина, чей возраст было сложно определить: в лице смешались юношеская открытость и едва заметная усталость. Волосы тёмные, но среди них отчётливо выделялась длинная седая прядь, падающая на лоб. Ярко-голубые глаза смотрели из зеркала внимательно и немного удивлённо. В их глубине отражался целый мир — и свет, и тень, и нераскрытые истории. Лицо было привлекательным, с мягкими чертами и лёгкой улыбкой, в которой таилась грусть. Сказочник провёл рукой по щеке, словно проверяя, действительно ли это он, и на мгновение показалось, что отражение стало чуть моложе — или чуть старше.

Сказочник вернулся за стол, взял новый лист и начал писать снова, на этот раз позволяя воображению увести себя в сторону:

«Это огромный зверь с мощными лапами, длинным хвостом и пятнистой окраской, напоминал своим гордым видом царя зверей. Но стоило ему опустить глаза и увидеть зелёную траву, он превращался в Фырфырчика — спокойное и ласковое существо, которое с радостью довезёт тебя до гор и обратно, когда бы ты ни пожелал».

Не успел он закончить предложение, как листок засветился, а за окном послышалось фырчанье, в котором одновременно звучало что-то, напоминающее похрюкивание. Розовый Фырфырчик стоял на полянке перед домом. Шерсть переливалась розовыми и золотистыми оттенками на пятнистом теле. Голубые глаза внимательно следили за Сказочником и Пифундриком.

Затем он медленно подошёл к ним, слегка покачивая головой, и мягко коснулся Пифундрика, словно подтверждая своё присутствие. Затем Фырфырчик вальяжно потянулся и расправил перепонки на большущих лапах с когтями. Каждое движение казалось размеренным и плавным, словно сам Фырфырчик наполнял пространство спокойствием. Существо подошло к Сказочнику, обнюхало его, издавая странные звуки, а затем опустилось на поляну, словно признавая готовность служить ему.

— Я не знал, что ты так красив и величественен. Но я уже назвал тебя Фырфырчиком. Поэтому привыкай к своему имени, — произнёс Сказочник, мягко прикоснувшись к существу.

Существо одобрительно кивнуло, словно соглашаясь принять имя.

«Странно, все существа, которые появлялись с моих страниц в этом мире, умели говорить. Даже гора — и та разговаривает. А вот Фырфырчик почему-то молчит», — подумал Сказочник, слушая фырканье существа.

«Похоже, мир тоже что-то добавляет или изменяет на своё усмотрение», —продолжал размышлять он, возвращаясь в дом и оставляя за собой на поляне Фырфырчика. Тот вальяжно развалился под лучами тёплого солнца, величаво наблюдая за миром вокруг, как будто оберегая покой и порядок этого уголка сада.

— Вот видишь, Пифундрик, — грустно улыбнулся Сказочник, — живые существа у меня получаются лучше, чем люди.

Пифундрик потёрся о его ногу.

— А почему ты назвал его Фырфырчиком? — спросил Пифундрик.

— Не знаю. Какие-то слова и имена сами появляются на бумаге, словно кто-то их надиктовывает без моего особого участия. Но знаешь, я раньше не задумывался о том, почему существа умеют говорить. Они просто говорили, и всё; я стал думать, что так и должно быть. А вот Фырфырчик, похоже, всё понимает, но не может говорить со мной.

Сказочник снова посмотрел на корзину, полную исписанных листов. «Может быть, чтобы появился человек, нужно не только описать, но и вспомнить… или дождаться», — пришла мысль.

Вдруг Сказочник почувствовал, что внутри рождается новая история. И словно по воле невидимых сил на столе возник подточенный карандаш и новый блокнот в кожаном переплёте. Он провёл по обложке рукой, словно проверяя её реальность, а затем раскрыл и на первой странице медленно вывел: «Сказочник. Сказки мира грёз».

В голове будто издалека начал звучать проникновенный голос рассказчика, и он начал своё повествование:

«В далёкой-далёкой стране жил мальчик, который не помнил своего имени. Каждый день он просыпался в доме, полном теней и забытых вещей. Но однажды услышал голос — тихий, как шёпот ветра: “Ты не один. Твоя история только начинается”. Ветер, который шептал эти слова, всегда был рядом. Но он был разным: иногда теплым и ласковым, иногда порывистым и даже злым. И тогда мальчик понял, что ветер не один, и дал им разные имена и придумал истории.

На севере жил Борей в тяжёлой мантии. Он мог одним порывом унести человека и разбить вражеский флот. Его боялись и звали на помощь: ветер, который рвёт, но иногда спасает.

Кайкий — северо‑восточный шквал. Он не строит планов, просто сыплет градом, ломает стекло и всходы. Про него говорили: “Это не судьба, это просто Кайкий прошёлся не глядя”.

С востока идёт Апеллиот, держа плащ, полный фруктов и зёрен. Там, где он пролетает, наливаются сады, созревает хлеб, рождаются дети. Ветер плодов и начала, тот, кто приносит не обещания, а то, что можно держать в руках.

С юго‑востока тянется Эвр, укутавшийся в плащ. Он несёт долгие туманы и дожди, от которых клонит в сон и опускаются руки. Но именно его ливни проверяют, что выстоит, а что сгниёт.

С юга выходит Нот, наклоняя сосуд. Вода хлещет стеной: одни молятся о таком дожде, другим он смывает дома. Это ветер — “слишком” во всём: чувствах, слезах, потоке, который может и напоить, и утопить.

С юго‑запада играет с кораблями Липс — мальчишка, толкающий корму. Он обожает давать старт: наляжет чуть сильнее — и ты уже в открытом море. Иногда — на пути к дому, иногда — в сторону, о которой даже не думал.

С запада летит Зефир с охапкой цветов. Он приносит весну, любовь и вдохновение.

А на северо‑западе ходит Скирон с горшком углей и золы. Он поднимает пепел старых костров, заставляет его лететь по воздуху. Этим теплом можно согреться, но можно закашляться и начать лить слёзы, когда прошлое снова лезет в глаза…»

Сказочник перечитал написанное и внезапно понял: эта сказка не о ком-то другом, а о том, что связано с ним. Сердце взволнованно забилось, и он почувствовал, как лёгкий ветерок прошёл по комнате. В унисон с этим тихим дыханием природы по коже забегали мурашки, а волоски на руках приподнялись — так происходило с ним всегда в моменты сильного волнения.

Сказочник продолжил писать:

«Однажды мальчик заметил, что дверь в комнату приоткрылась, и оттуда появился свет. Он взял в руки карандаш и нарисовал мостик, который вёл в сказку. Тогда дверь открылась, и за ней оказался сад, полный чудесных существ. Мальчик попытался войти, но не смог сделать ни шагу — невидимая преграда толкала обратно. “Чтобы войти, тебе нужно отдать хотя бы одно своё настоящее воспоминание…” — прошептал голос ветра».

Сказочник задумался: сможет ли он когда-нибудь вспомнить что-то из своей жизни?

Пока он был погружен в мысли, по стенам неслышно пронеслись невнятные очертания: они поползли вдоль неровной штукатурки, заглянули Сказочнику через плечо и растворились в темноте за приоткрытой дверью.

Глава 6

Сказочник не заметил момента перехода. Сначала мир просто начал блёкнуть, словно кто-то медленно выкручивал регулятор цвета. Зелёное стало серым, серое — грязным. Листва застыла, перестав шелестеть. Небо словно задержало своё дыхание.

Звук исчез резко — не стих, а оборвался, будто его вырвали из пространства вместе с воздухом. А потом земля под ногами разверзлась — распахнулась, как пасть.

Сказочник падал недолго, но этого хватило, чтобы забыть, как выглядит свет.

Он пришёл в себя, захлёбываясь. Тоннель был узким, вытянутым, словно его выдавили изнутри. Стены сочились чем-то влажным и липким. Эта тёплая, вязкая субстанция стекала по камню, оставляя следы, похожие на жир и кровь, смешанные до однородности. Камень вздувался, трескался, местами пульсировал, как живая плоть под кожей. В его глубине что-то медленно сокращалось, и от этого звук шёл по стенам, как глухой стон.

Воздух был густым и сладковато-гнилым. Каждый вдох приходилось добывать с трудом, будто для последующего могло не хватить силы лёгких.

Сказочник сделал шаг и услышал хруст. Под ногами лежали куклы с перекрученными телами. Разбухшие, словно сделанные наспех грязными руками, тельца всем своим видом отражали страдания за грехи всего мира. У одной вместо глаз — стеклянные пуговицы, треснувшие изнутри, будто за ними кто-то пытался вырваться. У другой рот был зашит толстой ржавой нитью, но ткань вокруг расползлась, и из шва сочилась тёмная влага. Пальцы были переломаны, вывернуты под неестественными углами, словно ими долго, отчаянно цеплялись за край — и не удержались.

Некоторые куклы были собраны из разных частей, будто кто-то намеренно добивался уродливой асимметрии. Чужие головы. Чужие руки. Чужие ноги. Чужие судьбы, если верить взглядам.

Сказочник понял, что они смотрят. Не просто следят — ждут.

Тоннель тянулся бесконечно, но с каждым шагом становился уже. Стены медленно сходились, будто пространство решало, сколько ещё пути ему отведено. С потолка свисали оборванные куски испачканного тряпья. Они цеплялись за волосы, за плечи, за голову. Один лоскут обвился вокруг запястья и не сразу отпустил, оставив на коже красный след, будто от ожога.

На стенах висели предметы. Сломанные часы без стрелок, внутри которых в агонии всё ещё трепыхалось сердце механизма перед тем, как остановиться навсегда. Детские башмачки, вздувшиеся от плесени, пахнущие сыростью и застарелым потом. Книги без страниц — только обложки, облезлые, с буквами, осыпающимися в пыль.

Сказочник узнал названия. Это были сказки, которые когда-то рассказывал. Миры, которые создавал. Здесь они не просто умерли — их разобрали на части и изувечили.

Издалека послышался шёпот. Повернуть голову назад не позволял охвативший ужас, подмороженный шоковым состоянием. Затем слова стали отчётливее, пока каждое из них не начало ударяться в него, сопровождаясь слышимым дыханием за спиной. Потом — всхлипы, хриплые, надломленные, будто горло давно сорвано. Фразы не складывались в речь, но смысл впивался прямо в голову: «Не получилось». — «Слишком больно». — «Я не дошёл…» — «Почему ты меня оставил?» — «Ты обещал…»

Сказочник зажал уши, но звук шёл изнутри, из костей, из зубов.

В одном из ответвлений тоннеля стояло зеркало. Кривое, грязное, прислонённое к груде кукол. Стекло было мутным, исцарапанным, в трещинах, похожих на паутину вен. Его отражение появилось не сразу. Сначала — пустота. Потом — он. Но не тот.

Глаза были слишком тёмными, без блика, будто в них выключили свет. Белки, испещрённые красной паутинкой сосудов, пожелтели. Кожа — сероватая, натянутая. На запястьях — старые следы, похожие на зажившие порезы, глубокие, неровные, как от тупого лезвия. Он знал: этих следов не должно быть.

Отражение улыбнулось. Он — нет.

— Ты здесь уже был, — сказало отражение его голосом, слишком близко, слишком правильно. — Просто каждый раз не доходил до конца.

Зеркало лопнуло. Из него вывалились куклы — новые, тяжёлые, ещё тёплые, словно только что вырванные из чьих-то рук. Одна из них повернулась… У неё было его лицо. Слишком точное. Слишком живое.

Сказочник отступил и упёрся спиной в стену. Тоннель задрожал, начал дышать и сжиматься. Стены медленно подались внутрь. Куклы зашевелились, заскребли пальцами по камню, по влажной плоти, по его ногам. Что-то потянуло за одежду. Что-то коснулось кожи — холодное, липкое, как мёртвая рука.

Впереди появился свет. Не яркий — больной, мерцающий, как лампа в морге.

Он побежал. Каждый шаг отдавался болью, будто ноги наливались свинцом. Дыхание рвалось. Шёпот превратился в крик — хриплый, отчаянный:

— Останься!

— Здесь тише!

— Здесь не надо помнить!

— Просто согласись!

Перед самым выходом Сказочник понял главное: это место не хотело его убить. Оно хотело, чтобы он стал его частью.

Когда свет коснулся лица, всё оборвалось. Он резко сел на кровати. Старый дом. Уже знакомые стены. Сердце колотилось так, будто пыталось выломать рёбра. Посмотрел на руки — чистые. Никаких следов. Никакой крови.

— Сон… — выдохнул с облегчением.

На прикроватной тумбочке лежала тонкая тёмная кукольная нитка. Она слегка подрагивала, будто ещё помнила движение.

Сказочник стремительно бросился к керосинке, схватил из ниоткуда появившиеся на столе спички и быстрым движением зажег её, передав пламени остаток этого кошмара, который, как опалённая змея, извивался в его пальцах до последнего.

Он лёг обратно и, опустошённый, уставился в потолок. «Пусть исчезнет, пусть он исчезнет» — пульсировало в голове.

«Почему мне кажется, что я это всё уже видел? Это ощущение липкого страха — его сложно забыть. Я забыл события, но какие-то ощущения и эмоции остались со мной», — размышлял он.