Город уснувших жён

Пролог

Все хотят иметь «счастливую семью»,

но почти никто — живых людей внутри неё.

Ася Кефэ

Все чего-то хотят от жизни. Кто-то честно говорит, что денег. Кто-то — любви. Кто-то — «всего лишь тихого семейного счастья», как будто это что-то простое вроде чая с лимоном. Но если слушать людей внимательно, почти всегда за этими словами стоит одно и то же желание: чтобы стало не так, как сейчас.

Чуть лучше. Чуть спокойнее. Чуть справедливее. Чуть больше похоже на кино, книжку, чужую ленту в соцсетях — неважно. Главное — чтобы «по-другому».

И очень быстро оказывается, что «по-другому» почти всегда означает: пусть изменится кто-то другой, но не я. Муж — станет мягче, внимательнее, щедрее, будет не так занят на работе и придёт домой пораньше. Жена — перестанет кричать, жаловаться, требовать, будет вдохновлять, улыбаться, ждать с ужином и пониманием. Ребёнок — вырастет послушным и благодарным, но при этом самостоятельным и успешным. Родители — перестанут наседать со своими советами. Мир — перестанет давить.

И тогда где-то всплывает надпись: «Мы не ломаем, мы помогаем. Мы только слегка поправим». Как будто человек — текст, а жизнь — черновик, который можно отдать на вычитку: устранить ошибки орфографии, зачеркнуть лишние сцены, переписать пару диалогов — и готово, счастливый финал.

Редко кто задумывается, что любая правка имеет цену, что каждое «исправление» одного человека делается за счёт чьей-то свободы, что за каждым «наконец-то он (она) стал нормальным» стоит чья-то несказанная боль, прикушенный язык, проглоченный крик.

И никто заранее не знает, какая цена будет у выхода.

В тот вечер, когда в одной кухне полетела тарелка, а в другом месте мужчина налил себе виски и сказал: «Я сделал всё, что мог, больше не могу так», несколько людей одновременно поверили, что нашли свой выход.

Они ещё не знали, что чужое счастье — штука опасная. Оно плохо лежит в руках, плохо хранится, плохо поддаётся переработке. И что табакерка, созданная для чужого счастья, часто захлопывается в самый неожиданный момент — как раз тогда, когда кому-то кажется, что он наконец-то всё предусмотрел.

Выход есть всегда, но это не значит, что он ведёт туда, куда мы хотим.

Глава 1

Вам когда-нибудь приходилось швырять посуду в стену?

Если да, вы точно знаете, что посуда летит сначала тихо. И только потом — резкий, пронзительный звон, который делит время на до и после. Так начинается война. Не с крика — с лёгкого дребезга фарфора, с короткого выдоха, с паузы, в которой кто-то ещё может промолчать. Теоретически.

— Тебе трудно было позвонить? — голос Алёны звучал взвинченно.

Антон снял пальто и почувствовал, как к горлу поднимается раздражение. В прихожей пахло супом. Домашний запах. Запах, в который всё тяжелее возвращаться.

— Я писал, — ответил он, не глядя на жену. — У меня встреча затянулась. Ты видела.

— Видела, — сказала Алёна. — В половине девятого. Фото со стейком и красным вином.

Антон закрыл глаза на секунду. Да, фото было лишним. Партнёры, сделка, ресторан, привычный жест «зафиксировать победу». Он не подумал, что в это время двое детей носятся по дому, Яна плачет, у Матвея температура, а Алёна стоит над плитой с телефоном в руке.

— Это был бизнес-ужин, — уточнил он и сам услышал, как фальшиво это прозвучало.

— Бизнес-ужин, — повторила Алёна и наконец повысила голос: — А дома что, благотворительный фонд? Я сегодня с четырёх часов сдерживаю Матвея, чтобы он не полез на подоконник. У Яны истерика, потому что в садике кто-то порвал её рисунок. У меня голова раскалывается, а ты… бизнес-ужинаешь. С фоточкой.

Она сказала «фоточкой» так, как будто это диагноз. Антон почувствовал, что начинает закипать, хотя ещё полчаса назад обещал себе проглотить, не спорить, не срываться.

— Алёна, — он зашёл на кухню, — я работаю. Я не с друзьями в баре. Я не в бане. Я…

— Ты в своём мире, — перебила она. — В мире, где я — обслуживающий персонал, а дети — мебель. Тебе трудно было вернуться хотя бы к девяти? Ты обещал отвезти Яну в кружок. Она сидела в куртке у двери час. Опять. Ты вообще помнишь?

Да, он помнил, как смахнул уведомление на телефоне. Но память — не оправдание, это ещё один камень на шею.

— Я не мог вырваться, — он продолжал упрямо держать линию. — Там были люди, от которых зависит…

— Наш дом? — Алёна дернула плечом. — Наши поездки? Твоя новая машина?

Он заметил пустую кастрюлю на плите, недопитый чай на столе, остывшую детскую кашу. Детские ложки лежали криво, как после штурма. На стуле — крошечные джинсы, сваленные в кучу. На подоконнике — фломастеры, один был без колпачка и оставил сиреневое пятно, похожее на синяк.

— Ты даже посуду не помыла, — вырвалось у него.

Слова мгновенно повисли в воздухе, как выстрел. Алёна медленно повернулась. В глазах — тот самый блеск, которого он боялся больше всего. Не слёзы — стекло.

— Посуду, — повторила она. — Антон, я сегодня с семи утра на ногах. Я возила Яну в сад, Матвея — к врачу, потом в аптеку, потом готовила, потом стирала. И да, я не помыла посуду. Прости меня, бог бизнеса.

Он сжал кулаки. Где-то в комнате хлопнула дверца шкафа. Яна. Она всегда прячется в шкаф, когда взрослые начинают говорить громче. Матвей, скорее всего, давно уснул, свернувшись калачиком в своей кроватке в обнимку с пластмассовой машинкой.

— Не переводи, — Антон почувствовал, как раздражение поднимается, подобно приливу. — Я говорю об элементарных вещах. Дом как после взрыва. Я прихожу с работы, где пашу, чтобы у вас было всё. У тебя есть помощники, есть уборщица, есть няня. Я не понимаю, в чём проблема. В том, что я всё тащу на себе, чтобы вы жили хорошо, ничего для этого не делая? Ты…

— Д-да, знаю. Я должна встречать тебя с борщом и улыбкой, да? В идеальной комбинации брендов за твой счёт? — она подошла ближе. — Тебе жалко даже просто быть дома вовремя.

— Я не обязан отчитываться каждую минуту, — рявкнул он. — Я не мальчик.

— А я не рабыня, — парировала она. — Но почему-то у меня ощущение, что я должна отчитываться о каждой чашке.

Алёна резко поставила тарелку в раковину. Звук получился слишком громким, и тарелка раскололась пополам. Осколок отскочил и упал на пол. Яна вскрикнула из комнаты.

— Молодец, — процедил Антон, стиснув зубы. — Вот действительно, элементарно? Просто не кидать посуду. Не орать при детях. Не превращать дом в…

— В тюрьму, — перехватила она. — Он уже давно тюрьма, Антон. Только сидим в разных камерах. Ты — со своим телефоном, я — с этими тапками и соплями.

Они смотрели друг на друга через раковину словно через линию фронта. Между ними — осколки тарелки, брызги соуса, лужицы воды, будто следы только что отгремевшего сражения. Воздух густ от невысказанных обид, пропитан горечью многолетних упрёков. Антон ощутил, как в груди нарастает тяжесть — словно кто‑то положил туда раскалённый камень.

— Ты всё время кричишь, — он уже не сдерживался, голос дрожал от напряжения. — Всё время. Я прихожу — и сразу попадаю под обстрел. Ты когда‑нибудь вообще говорила спокойно? Без обвинений?

Антон стиснул пальцы до побеления костяшек в попытке сдержать себя. Старался как мог молчать, но это давалось с трудом — слова рвались наружу, как пар из перегретого котла. В голове мелькнуло: «Почему я всегда должен быть тем, кто сдерживается? Почему я — мишень?»

— Когда ты последний раз просто был дома? — выкрикнула Алёна, и её голос отдался эхом в пустой кухне. — Не с телефоном, не с ноутбуком, не с новостью о том, что «опять задержусь». Ты видишь детей? Ты знаешь, что у Яны появился страх темноты? Почему? Потому что она рассказывает сказки сама себе. Потому что отец, который обещал читать на ночь, всегда где‑то там, на встречах!

Её голос сорвался на последних словах, и в этой дрожи он поймал что‑то уязвимое — но тут же отогнал эту мысль. «Нет, — твердил Антон себе. — Это очередная ловушка. Она всегда так: сначала ранит, а потом показывает слабость, чтобы я почувствовал вину».

— Не манипулируй детьми, — он сделал шаг вперёд, а внутри уже кипела злость. — Это низко.

Почему всегда нужно бить ниже пояса? Пускай и словами. В груди всё сжалось — будто кто‑то сдавил сердце ледяными пальцами. Антон попытался найти в себе сочувствие, но нашёл только раздражение.

— Низко? — она рассмеялась, коротко, почти беззвучно, но в этом смехе не было веселья, только горечь. — Низко — это когда ты ставишь меня в положение просительницы. Я должна быть благодарна за то, что ты иногда вспоминаешь их имена.

Антон почувствовалу, как внутри что‑то рвётся. Фразы, которые он никогда не осмелился бы подумать вслух, выталкивали злость, искажая сознание. «Как она может так говорить? — мелькнуло в голове. — Я же всё для них делаю!» Но где‑то на краю сознания шептал другой голос: «А достаточно ли этого? Может, им нужно не столько то, что ты даёшь, сколько ты сам?»

— Ты знала, за кого выходила, — бросил он резко, почти выплюнул слова. — Ты хотела успешного, сильного, амбициозного. Вот, получи. Успешные мужчины не сидят дома, уткнувшись в мультики.

— Успешные мужчины хотя бы видят, что у их жены нет ресурса, — зашипела Алёна, и в её глазах вспыхнуло что‑то опасное. — Что она одна тянет троих. Да, троих, Антон. Ты вёл себя как третий ребёнок последние два года.

На мгновение воцарилась тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов где‑то в глубине дома. Антон чувствовал, как кровь стучит в висках. В груди — смесь ярости и растерянности. «Как она смеет? — думал он. — Я пашу как проклятый, чтобы они ни в чём не нуждались!» Но тут же поймал себя на мысли: «А что, если она права? Что, если я действительно забыл, что семья — это не только деньги?»

— Если тебе так плохо, — он почти не понимал, что говорит, слова вырывались сами собой, — никто не держит. Вон дверь. От тебя толку всё равно никакого. Жена никудышная, хозяйка тоже.

Алёна замерла. На секунду в её глазах мелькнуло что‑то, очень похожее на облегчение — будто она ждала этих слов. А потом — что‑то другое: холодная решимость, словно жена приняла какое‑то важное решение.

— Развод, — повторила она твёрдо. — Хорошо. Я подумаю. Только давай честно: ты правда веришь, что сможешь жить один? Сам с собой?

Антон почувствовал, как его бросило в жар. Это уже не разговор, это обстрел по больному. «Смогу, — убеждал себя. — Я сильный, я справлюсь». Но где‑то внутри шевелился страх — тихий, противный, будто холодный червяк. А если нет? Что, если без неё он просто рассыплется?

— Я устал, — выдавил он и в это «устал» вложил всю тяжесть последних лет. — Я устал от скандалов, от претензий, от того, что ты превращаешь любую мелочь в трагедию. Я прихожу домой — и вместо дома у меня фронт. Я… — Антон сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Я просто хочу тишины.

— Тишины, — тихо повторила Алёна, и в её голосе звучала горькая ирония. — Тогда, наверное, тебе пора в отель.

— Знаешь что, — он рывком достал чемодан из шкафа, начинал беспорядочно комкать носки, трусы, футболки, небрежно бросил рубашки. Движения были резкие, нервные, будто хотел поскорее разорвать эту связь. «Вот и всё, — подумал Антон. — Наконец‑то свобода». Но в глубине души понимал: это не свобода, а бегство. Бегство от проблем, от ответственности, от самого себя.

В этот момент в дверях появилась Яна — босая, в розовой пижаме с зайцами. Губы поджаты, глаза огромные, полные непонимания и страха. Она выглядела такой маленькой и беззащитной, что у Антона перехватило дыхание.

— Папа, — сказала она тихо, и в этом голосе столько боли, что ему захотелось броситься к ней, обнять, успокоить. — Ты куда?

Сердце пропустило удар. Антон смотрел в её глаза — такие же, как у него, — и чувствовал, как вся злость рассыпается в прах. «Что я делаю? — мелькнуло в голове мысль. — Это же моя дочь. Она не виновата в наших ссорах». Но взгляд Алёны, холодный и отстранённый, остановил его.

— Я ненадолго, Яночка, — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, неестественной. — Мне нужно… по делам.

— В ночь? — спросила она серьёзно, как взрослая, и эта взрослость в детском голосе ранила сильнее любых упрёков.

Он отвернулся, не в силах выдержать этот взгляд. «Я не могу ей объяснить, — подумал он. — Она не поймёт. Да и я сам не понимаю, что творю».

— Ложись спать, — строго сказала Алёна дочери. — Папа занят. У него бизнес.

Антон хлопнул дверью так, что задрожало стекло в раме. Звук отдался эхом в опустевшем доме, словно ставя точку в чём‑то важном.

В машине было не холодно, но руки тряслись — от адреналина, от сдержанного крика, от осознания, что он опять сделал всё не так. Антон включил зажигание, но не тронулся сразу. Сидел, уставившись в тёмные улицы посёлка: одинаковые дома, одинаковые заборы, ни одного живого окна. Всё такое правильное, аккуратное — и такое безжизненное.

«Я просто хочу тишины», — вспомнил Антон собственные слова и горько усмехнулся. В машине тише, чем дома. Но это не та тишина. Это тишина пустоты, одиночества, а не покоя. Он закрыл глаза и увидел лицо Яны — её взгляд, полный боли и недоумения. «Что я наделал?» — эта мысль обожгла, как раскалённый уголь.

Телефон завибрировал. На экране — сообщение от Алёны: «Не забудь, что у тебя есть дети. И что тебе есть что терять».

Внутри всё сжалось. Пальцы непроизвольно сдавили руль. «Сука. Какая же ты сука, — пронеслось в голове. — Это тебе есть что терять. Забыла уже, как рыдала, чтобы я не сделал так же, как Влад, чтобы не лишил всех прав… Неблагодарная, ничего не помнит. Я же всё дал. Дом, детей, поездки, курорты, шмотки. Неужели нельзя просто не выносить мне вечером мозг?»

Но где‑то глубоко внутри, за стеной злости, зашевелилась уже другая мысль: «А правда ли всё дал?» Или главное то, чего не дал: времени, внимания, тепла? Антон смотрел на свои дрожащие руки и понимал: он не просто уехал из дома. Он сбежал от самого себя. И этот побег, кажется, только усугубил всё. Может, надо попробовать поговорить? Но как разговаривать, если она не слушает? Почему Алёна его не слышит?

Мысли неслись с бешеной скоростью, захватывая всё больше. Антон смахнул уведомление и запустил двигатель. Музыка включилась слишком громко, и он тут же убавил звук.

«Может, правда лучше развестись? — мелькнула мысль. — Поделим всё пополам, алименты, расписание встреч с детьми. Я буду приезжать по воскресеньям, как нормальные отцы. И тишина».

Но за этой мыслью — другая, с визгом тормозов в голове. Бизнес. Дом и часть компаний, записанные когда-то на неё. Тогда он и представить не мог, что их идеальные отношения превратятся в ад. А если она специально провоцирует его, чтобы подал на развод и лишился всего, что создал?

От этой мысли в животе всё свело.

«Хрен тебе. Не на того напала. Я и раньше подстраховывался, а сейчас — тем более. Постараюсь собрать всё, чтобы тебе фиг что досталось. Будешь официальные алименты с моих ста тысяч получать — и ни в чём себе не отказывай. Посмотрим, как ты потом будешь петь про своё рабство. Рабыня, блин… всем бы такое рабство».

Он с силой вдавил педаль газа и, выехав со двора, нажал кнопку на пульте — автоматические ворота медленно сомкнулись за спиной.

До московской квартиры Антон долетел за полчаса. Сна не было. Он попытался насильно переключить мысли от дома на что-то нейтральное. Открыл чат мужского бизнес‑клуба: те, кто ещё не спал, обсуждали очередную встречу. Кто-то скидывал фото сигар, кто-то — бутылку редкого виски. Обычный мужской утешительный мир: «Мы все в одной лодке, брат».

Хорошо, что Артём, товарищ по клубу, часто приходил на помощь в ночи, когда Антону не спалось. Хоть есть с кем поговорить.

Телефон зазвонил почти сразу.

— Привет. Ну раз отвечаешь на звонок, значит, ночуешь опять в Москве. Как ты, брат, живой? — голос Артёма звучал бодро. — Завтра клуб, не сливайся, будешь?

Антон улыбнулся в полумраке комнаты.

— Мне сейчас вообще нужен бар с анестезией, а не просто посиделки, — ответил он.

— О, всё будет в лучшем виде: виски, сигары, мужская психотерапия.

— Буду. У меня дома опять цирк.

— Я уже понял. Что-то он часто стал повторяться, твой цирк. Ладно, дружище, завтра расскажешь. Пойду, а то у меня тут ещё кое-какие дела, — Артём многозначительно хмыкнул, давая понять, что не один.

Антон иногда завидовал Артёму. Успешный, дерзкий, жена мозги не делает, звонками не достаёт. Бабы вокруг табунами ходят, а тот улыбается, никому не отказывает. Как он так свою жизнь устроил то? И почему у Антона так не выходит? Да и чего он вообще тогда в это брачное ярмо полез, Антон так и не понимал. Вернее, понимал: тогда ему казалось, что Алёна — единственная женщина, которая может его понять…

Да уж. Видимо, это было очень давно. А может, это ему просто казалось.

Антон положил телефон на стол. В груди пусто и тяжело одновременно. Он знал, что завтра вечером всё равно пойдёт в клуб. Потому что дом стал местом, куда возвращаться страшнее, чем идти на переговоры с самым сложным клиентом.

Он провалился в тяжёлый сон без всяких сновидений — как человек, который изрядно вымотан.

Глава 2

В лаунже на последнем этаже было тепло и полутемно: приглушённый свет, бархатные кресла, панорамные окна, за которыми Москва сияла, как чужая жизнь из рекламного ролика.

Определённая стабильность в изменяющемся и вечно спешащем мире — мужское бизнес‑сообщество в пятницу вечером. Это был не тот клуб, куда можно «подписаться по ссылке в шапке профиля». Сюда не водили экскурсии и не продавали годовые карты по акции. Вход — только по рекомендации. Одна ошибка с человеком — и тот, кто привёл, тоже автоматически вылетал из орбиты.

Список участников нигде не висел. Никаких отметок в соцсетях, никаких «я в таком-то клубе, мечта сбылась». Если кто-то и хвастался принадлежностью, то шёпотом, за закрытой дверью, тем, кто и так понимал, о чём речь.

За длинным столом говорили негромко. На фоне играл старый джаз — не попсовые подборки из кафе, а пластинки, которые кто-то здесь действительно любил: саксофон, немного хриплый голос, лёгкая усталость в каждой ноте. Музыка не забивала собой воздух, а как будто обтекала разговоры, делала их вязкими и интимными.

Обсуждали не только деньги. Хотя и деньги, конечно, тоже: «Ты на новый тендер заходишь?», «С налогами что, душат или отпустили?», «Нам там одного зама поменяли, теперь всё через его секретаршу решается».

В промежутках перескакивали на другое: охоту, яхты и новые машины; школы, в которые «все хотят, но не всех берут»; врачей, которые реально лечат, а не делают вид.

Иногда проскальзывало и более личное: жена решила «поискать себя» и уехала на Бали, партнёр тихо вынес полкассы, проблемы с детьми.

Новые лица за этим столом появлялись редко. Если кого-то приводили, то для остальных это уже был знак: человек прошёл некий невидимый фильтр. Сначала — личный, у того, кто его тащил. Потом — общий: один-два вечера в роли «наблюдаемого объекта», когда его как бы не допрашивали, но слушали каждое слово. Как он говорит о деньгах — с жадностью или с уважением? Как о семье — с презрением, жалостью к себе или с нормальной усталой иронией? Как о людях, которые ниже по статусу — сквозь, сверху или всё-таки по‑человечески?

Те, кто пытался зайти с понтами, долго не задерживались. Здесь не впечатляли ни фамилии на обложках журналов, ни рассказы о «девочках, которые сами вешаются». Тут ценили другое: умение держать удар, не ныть и не врать хотя бы на этом квадратном метре пространства.

Клуб жил по своим негласным правилам. То, что говорилось за этим столом, оставалось за этим столом. Можно было признаться в том, чего не скажешь партнёрам, жене, иногда даже самому себе: в страхе обанкротиться, в зависти к более успешным друзьям, в том, что хочется всё бросить и уехать в деревню. Можно было признаться в измене и не получить в ответ лекцию о морали. Максимум — пару шуток и прямой вопрос: «Тебе легче стало, нет?»

Иногда здесь бывали «громкие» люди, но в этих стенах фамилии обесценивались. Все становились просто мужиками, которые по пятницам спасались от собственного успеха и его побочных эффектов: бессонницы, адреналиновой зависимости, ломки по контролю.

Антон любил это место именно за это: можно было снять костюм «идеального хозяина жизни» и остаться таким, какой ты есть на самом деле — уставшим, злым, иногда растерянным.

Антон вошёл позже остальных. Виски в бокалах уже плескался, сигары дымили, смех стоял густой, уверенный, чуть усталый. Мужики разговаривали так, как будто у всех всё отлично, и только иногда в паузах между шутками выползало: «задолбался», «опять ссора», «да, брат, держись».

— О, живой, — Артём первым заметил его, поднялся навстречу. — Я уж думал, тебя там кастрюлей добили.

Антон усмехнулся:

— Пока только словом. Но это, знаешь, больнее.

Мужики засмеялись. Кто-то хлопнул его по плечу — не по‑доброму, а по‑своему, с мужским одобрением, мол, ты ещё держишься, значит, свой.

Антон взял бокал, сделал большой глоток. Виски обжёг горло и медленно потёк вниз, раскручивая внутри тугой узел.

— Ну что, рассказывай, — Артём откинулся в кресле, устроился рядом. — Как твой домашний сериал называется на этой неделе? «Брак. Сезон третий. Новые серии»?

— «Ад подмосковный», — отрезал Антон.

— Ага, — Артём кивнул. — Опять тарелки, маты, слёзы?

— Тарелка была, — Антон ухмыльнулся краем рта. — Разлетелась красиво, как в кино. Дети, естественно, всё слышали. Я говно. Она жертва. Дом — тюрьма. Ну, классика жанра.

— Кто первый начал? — лениво спросил кто-то с другого конца стола.

— Посуда, — ответил Антон. Мужики заржали.

— Ладно, — Артём поднял ладонь. — Шутки шутками. Что там реально? Ты как? В прошлый раз говорил, что уже на грани.

Антон помолчал, глядя сквозь стену дымка на огни города. Обычно он не любил расшаркиваться про личное. Но сегодня внутри всё и так было наружу — после кухни, сообщений Алёны, бешеного монолога в машине.

— Я заебался, — сказал он просто. — По‑другому не скажешь. Я прихожу домой — и меня встречают не люди, а претензии. Всё неправильно. Всегда. Я либо мало работаю, либо много. Либо мало дома, либо слишком часто с телефоном. Я не помню, когда в последний раз зашёл и просто… сел. Без разбора полётов.

— Ну так заведи себе вторую жизнь, — фыркнул кто-то. — Как нормальные люди. Есть семья, есть запасной аэродром. Душа отдыхает.

Артём посмотрел на говорившего, потом на Антона.

— У него уже был аэродром, — сказал он. — И не один.

— Было дело, — Антон пожал плечами. — Не помогло. Это не аэродром, это так… — он поискал слово. — Зарядка телефона. На ночь. Утром всё равно разряжается.

— А я думал, ты с этой… как её… — Артём щёлкнул пальцами. — Которая у тебя полгода висела на хвосте. Ресницы, сиськи, вот это всё. Мне казалось, ты прям ожил.

Антон хмыкнул.

— Я и ожил. На время. Это было… знаешь… — он сжал и разжал пальцы. — Как вспомнить, что ты ещё живой, что с тобой можно говорить не про подгузники и кружки. Чтобы не забыть, как это вообще делается.

— А подружка? — не отставал Артём. — Она-то что? Я помню, как ты приходил, глаза горели, как у студента.

— Подружка решила, что если я её трахаю, то это автоматически даёт ей абонемент на место жены, — отрезал Антон. — Стала предъявлять: «Ты говорил, что уйдёшь от неё, ты обещал». Я ей честно сказал: у меня двое детей, большой дом и бизнес. Я не собираюсь всё это взрывать ради чужих ресниц. Она обиделась. Ушла. Нашла себе другого.

— И правильно, — кто-то вставил. — Тут главное — не путать физкультуру с любовью.

Снова смех. В нём было и облегчение, и какая-то общая мужская усталость. Все за этим столом так или иначе проходили через версии одного и того же: жена/бывшая/любовница/дети/адвокат/психолог.