Всё, что мы потеряли

Original title:

Todo lo que nunca fuimos

de Alice Kellen

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Alice Kellen, 2019

© Editorial Planeta, S.A., 2019

Av. Diagonal, 662–664, 08034 Barcelona

www.editorial.planeta.es

www.planetadelibros.com

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2022

Нейре, Эбрил и Саре… Спасибо за то, что были рядом…

…и за все остальное

Каждая революция начинается и заканчивается с его губ[1].

Примечание автора

Во всех моих романах во многих сценах «звучит» музыка. Это вдохновение. Однако в этом случае она нечто большее – нить, которая объединяет персонажей. При желании вы найдете полный список песен, под которые я писала эту историю, но вот мелодии ключевых эпизодов: в главе двадцать четвертой – Yellow Submarine, в сорок восьмой – Let it be, в семьдесят шестой – The Night We Met.

Пролог

«Все может измениться в один миг». Я слышала эту фразу много раз в жизни, но никогда не катала ее на языке, не чувствовала послевкусие слов после того, как ты произнес их по частям и привык к ним. «А если бы» связано с горькими чувствами. Такая мысль всегда сопровождает что-то плохое. И ты спрашиваешь себя, мог ли что-то изменить, потому что порой «иметь все» и «потерять все» разделяет лишь мгновение. Всего одно. Как в тот раз, когда машина вылетела на встречку. Или как сейчас, когда он решил, что больше не за что бороться и черные тени поглотили все краски мира…

Потому что в ту секунду он свернул направо.

Я хотела последовать за ним, но наткнулась на преграду.

Мне пришлось пойти в другую сторону.

Январь (лето)

Я лежал на серфе и плавно покачивался на волнах. В тот день море казалось бескрайним бассейном: прозрачным и спокойным, без шума, ветра, волн. Я слышал только свое дыхание и всплеск воды, когда опускал в нее руки. Вскоре мне это надоело, и я замер, уставившись на горизонт.

Я мог бы сказать, что ждал отличную волну, но я прекрасно знал, что погода не изменится. Или что убивал время – как всегда. Однако я помню, о чем думал. О том, что достиг в жизни всего, о чем мечтал. «Ты счастлив?» – спросил я себя. Внутри шевельнулось сомнение, и я нахмурился, поглядывая на водную гладь. «Счастлив?» – переспросил. Внутри что-то не давало покоя. Я закрыл глаза и нырнул в воду.

Чуть позже с доской под мышкой я шел босиком по песчаному пляжу и тропинке, заросшей сорняками. Толкнул разбухшую от влажности дверь, положил доску на заднем дворе и зашел в дом. Аккуратно повесил на стул полотенце и в одних плавках сел за письменный стол, занимавший половину гостиной. Бумажки с пометками, ненужные записи, бессмысленные наброски – хаос с точки зрения зануд, а для меня порядок высшего разряда. Справа я держал ручки, карандаши, рисунки, календарь, на котором зачеркивал дедлайны, и – с другой стороны – компьютер.

Я пробежался глазами по готовой работе и ответил на парочку писем, после чего взялся за следующий проект – туристическую брошюру Голд-Коста. Стандартный проспект: пляж, изогнутые волны и серферы в виде не очень детализированных теней. Мне нравилась такая работа: простая, быстрая, с прозрачным техзаданием и приличными деньгами. Никаких тебе «импровизируй» или «полагаемся на твой опыт», а четкое и внятное «нарисуй чертов пляж».

Потом я сделал сэндвич из остатков еды и налил себе вторую чашку кофе за день, холодного и без сахара. Я уже поднес ее к губам, когда в дверь позвонили. Я не очень люблю незваных гостей, поэтому недовольно поставил чашку на кухонную столешницу.

Если бы я знал, что последует за этим звонком, я бы, наверное, не открыл. Хотя кого я обманываю? Разве я мог ему отказать? Да и все равно это произошло бы. Раньше. Позже. Какая разница? Я как будто с самого начала играл в русскую рулетку, только с заряженным пистолетом: одна из пуль должна была попасть мне в сердце.

Я все еще опирался рукой на дверную раму, когда понял, что дело серьезное. Оливер, насупленный и серьезный, прошел в дом, отказался от кофе и потянулся за бутылкой бренди на верхней полке шкафчика.

– Неплохо для утра вторника, – заметил я.

– Черт побери, у меня проблема.

Я стоял в одних плавках, а Оливер в брюках и белой рубашке, заправленной внутрь. Совсем не в его стиле.

– Не знаю, что делать. Прокручиваю в голове варианты, но они закончились… В общем, я думаю… я думаю, мне нужна твоя помощь.

Я насторожился. Оливер никогда ни о чем не просил, даже у меня, хотя мы считались лучшими друзьями с того момента, как научились кататься на велосипеде. Он не просил ни о чем даже в худшие моменты своей жизни. То ли из гордости, то ли из желания доказать себе, что сам справится даже с самой паршивой ситуацией. А может, не хотел беспокоить.

Как бы там ни было, я ни секунды не сомневался.

– Ты знаешь, я все сделаю ради тебя.

Оливер залпом выпил бренди, поставил стакан в мойку и завис над ней, упираясь руками в бортики раковины.

– Меня отправляют в Сидней. Временно.

– Что-о-о-о-о? – Я вытаращил глаза.

– Три недели в месяц в течение года. Они хотят, чтобы я курировал новый филиал, и говорят, что я смогу вернуться, когда все устаканится. Я бы отказался, но, черт возьми, мне удвоили зарплату, Аксель. Сейчас мне очень нужны деньги. На нее. И на все остальное.

Он нервно провел руками по волосам.

– Год – это не так уж и много… – возразил я.

– Но я не могу взять ее с собой. Не могу.

– В смысле?

Конечно, я прекрасно понимал, что означает это «я не могу взять ее с собой». И все же язык не повернулся отказать, потому что они были моими самыми любимыми людьми. Моей семьей. Не той, что тебе достается (тут у меня все в полном порядке), а той, которую выбираешь.

– Я знаю, что прошу тебя принести себя в жертву…

Так оно и было.

– …Но другого выхода нет. Я не могу взять ее в Сидней, когда она только начала курс лечения. Тем более что она пропустила предыдущий. Не могу вырвать ее из знакомой среды; это будет слишком. А вы единственное, что у нас осталось. Оставить ее одну тоже не могу: у нее постоянная тревожность и кошмары, и ей… ей нехорошо. Нужно, чтобы Лея снова стала самой собой, пока не поступит в университет в следующем году.

Я потер затылок, точь-в-точь как Оливер пару секунд ранее, и тоже потянулся к бренди. Глоток обжег мне горло.

– Когда ты уезжаешь? – спросил я.

– Через пару недель.

– Блин, Оливер.

Когда мне исполнилось семь, моего отца уволили с работы, и мы переехали в богемный город Байрон-Бей. До этого мы жили в Мельбурне, на третьем этаже обычной многоэтажки. Здесь же я почувствовал себя как на каникулах. Ходить босиком по улице или в супермаркете в Байрон-Бее обычное дело. Тут такая расслабуха, как будто время остановилось, и я влюбился в каждый уголок этого города еще до того, как открыл дверцу машины и задел сердитого мальчишку, моего соседа.

Оливер с растрепанными волосами и в мешковатой одежде выглядел как дикарь. Джорджия, моя мать, с удовольствием пересказывала этот момент на семейных встречах, когда все немного хватили лишнего, и добавляла, что ее первым порывом было искупать Оливера. Джонсы вышли как раз в тот момент, когда она схватила мальчика за рукав футболки. Мать сразу поняла, откуда ноги растут, когда увидела мистера Джонса в испачканном разноцветной краской пончо – сосед улыбался и протягивал руку. А объятия миссис Джонс привели мать в полное замешательство. Мы с отцом и братом рассмеялись при виде ее застывшего лица.

– Вы, наверное, наши новые соседи, – сказала мать Оливера.

– Да, мы только что приехали, – кивнул отец.

Еще несколько минут они беседовали, однако Оливер не горел желанием познакомиться. Со скучающим видом он достал из кармана рогатку и камень, а затем прицелился в моего брата Джастина. Попал с первого раза. Я улыбнулся и понял, что мы отлично поладим.

Here comes the sun, here comes the sun. Эта песня снова и снова звучала в моей голове, только рисунки стали черными. Из них исчезло солнце. Остались темнота и прямые жесткие линии. Я почувствовала, что сердце бьется быстрее, хаотичнее, беспорядочнее. Тахикардия. Я смяла листок бумаги, выкинула его и легла на кровать, положив руку на грудь. Я старалась дышать… дышать.

Я вышел из машины и поднялся по ступенькам до двери родительского дома. Пунктуальность никогда не была моей сильной стороной, и на все воскресные семейные обеды я приезжал последним. Мать взъерошила мне волосы и спросила, была ли родинка на моем плече на прошлой неделе. Отец закатил глаза и обнял меня, а потом пропустил в гостиную. Племянники обхватили меня за ноги. Джастин оттащил их, пообещав шоколадку.

– По-прежнему даешь взятки? – спросил я.

– Больше ничего не работает, – понуро ответил он.

Близнецы тихонько хихикали, и я едва сдержался, чтобы не присоединиться к ним. Маленькие дьяволята. Два очаровательных чертенка, которые весь день кричали: «Дядя Аксель, подними меня», «Дядя Аксель, спусти меня», «Дядя Аксель, купи мне это», «Дядя Аксель, застрелись» и подобного рода вещи. Из-за них мой старший брат начал лысеть (хотя никогда не признался бы, что пользуется средствами от выпадения волос). Из-за них Эмили – девушка, которая встречалась с моим братом в старших классах и потом вышла за него замуж, – теперь носила удобные легинсы и пряталась за спокойной улыбкой, если один из ее отпрысков разрисовывал ей одежду фломастером или покрывал ее рвотной массой.

Я лениво махнул Оливеру и подошел к Лее. Она сидела за накрытым столом и разглядывала вьюнок на кромке тарелки. Я примостился рядом, дружелюбно толкнул Лею локтем, но она лишь бесстрастно взглянула на меня и ничего не ответила. Раньше улыбка на ее лице осветила бы всю комнату. Прежде чем я успел что-либо сказать, появился отец. Он поставил в центре стола поднос с фаршированной курицей. Я в замешательстве оглядывался по сторонам, но мама протянула мне миску с тушеными овощами. Я благодарно улыбнулся.

Мы ели и болтали о том о сем: о семейной кофейне, о сезоне серфинга, о последней инфекции, про которую где-то вычитала мать. Мы всеми силами избегали той самой темы, но она витала в воздухе. За десертом отец откашлялся, и я понял, что ему надоело притворяться, будто ничего не происходит.

– Оливер, сынок, ты хорошо подумал?

Все перевели взгляд на Оливера. Все, кроме его сестры.

Лея вперилась в чизкейк.

– Решение принято. Время пролетит быстро.

Театральным жестом моя мать поднесла к глазам салфетку, но не смогла скрыть всхлипываний и ушла на кухню. Отец хотел пойти за ней, но я покачал головой и решил сам уладить ситуацию. Я глубоко вздохнул и оперся на столешницу рядом с матерью.

– Мам, не надо так, им сейчас нужна поддержка…

– Не могу, сынок. Это невыносимо. Что еще должно произойти? Какой ужасный, ужасный год…

Я мог ответить идиотской фразой типа «да брось» или «все наладится», но не осмелился: я знал, что это неправда и ничто уже не будет как прежде. В нашей жизни не просто что-то изменилось в тот день, когда мистер и миссис Джонс погибли в автокатастрофе, наша жизнь стала совсем другой. С двумя зияющими дырами, гноящимися ранами, которые никогда не затянутся.

С тех пор как мы переехали в Байрон-Бей, мы стали семьей. Мы. Они. Все вместе. Несмотря на различия. Джонсы просыпались каждое утро, думая только о сегодняшнем дне, а моя мама каждые пять минут переживала из-за будущего. Они были богемой, художниками, привыкли жить на природе, а мы знали только Мельбурн. Нередко на один и тот же вопрос они отвечали утвердительно, а мы – отрицательно; наши мнения расходились, мы спорили допоздна каждый раз, когда вместе ужинали в саду…

Мы были неразлучны.

А теперь все сломалось.

Мама промокнула глаза.

– И как ему пришло в голову оставить на тебя Лею? Разве нет другого выхода? Мы могли бы быстро сделать ремонт в гостиной и разделить ее на две комнаты или купить диван-кровать. Я знаю, что это не очень удобно и что Лея нуждается в личном пространстве, но, ради всего святого, ты же не способен даже за домашними животными ухаживать.

Я с некоторым возмущением поднял бровь.

– Вообще-то у меня есть питомец.

Мама удивленно посмотрела на меня.

– А, ну да, и как же его зовут?

– У него нет имени. Пока.

На самом деле у меня нет потребности владеть живыми существами, так что я слегка покривил душой, назвав питомца своим, но иногда на задний двор моего дома забредала тощая трехцветная кошка с выражением ненависти ко всему миру на морде. Она клянчила еду, а я скармливал ей остатки ужина. Кошка появлялась три-четыре раза в неделю или, наоборот, пропадала надолго.

– Это будет катастрофа.

– Мам, мне почти тридцать лет. Черт возьми, я могу о ней позаботиться. Это самый разумный вариант. Вы весь день проводите в кофейне, а когда нет, то сидите с близнецами. И ей не придется год спать в гостиной.

– И что вы будете есть? – не унималась мама.

– Еду, блин.

– Придержи язык, сынок.

Я вышел на улицу, вытянул из бардачка смятую пачку сигарет и отошел на пару кварталов. Сидя на бордюре, я курил и смотрел, как ветер качает ветки деревьев. Мы выросли не в этом районе, и не здесь сплелись наши судьбы, превратив нас в одну семью. Оба дома выставили на продажу. Мои родители переехали в маленький дом с одной спальней в центре Байрон-Бея, рядом с кофейней, которую открыли более двадцати лет назад, когда мы только обосновались здесь. К тому же мы с Джастином съехали еще раньше, соседи погибли, а Оливер и Лея поселились в съемном доме, и моих родителей уже ничто не удерживало в пригороде.

– Я думал, ты бросил курить.

Я поднял голову и посмотрел на Оливера с полуприкрытыми от яркого солнца глазами. Выдохнул дым, Оливер сел рядом.

– Я не курю. Пара сигарет в день – это не курение. Как минимум по сравнению с настоящими курильщиками.

Оливер улыбнулся, вытащил сигарету из пачки и закурил.

– Ты конкретно попал, да?

Внезапно свалившаяся на меня ответственность за девятнадцатилетнюю девушку не в себе подходит под определение «попал». В тот момент я вспомнил, сколько Оливер сделал для меня. Начиная с того, что научил меня кататься на велосипеде, и заканчивая тем, что во время нашей учебы в Брисбене заступился за меня в драке, которую я сам и спровоцировал, и ему расквасили нос. Я вздохнул и затушил бычок об асфальт.

– Все будет хорошо, – сказал я.

– Лея может ездить в школу на велосипеде, а остальное время она обычно проводит взаперти в своей комнате. Я не могу ее оттуда вытащить, ты знаешь… Чтобы все было как прежде. И у нее есть несколько правил, но это я тебе потом расскажу. Я буду приезжать каждый месяц и…

– Не переживай, все выглядит не очень сложно.

У меня, в отличие от Оливера, другая проблема. Мне придется жить с кем-то, а я уже отвык от этого. И контролировать. Себя контролировать. Остальное решим по ходу дела. После аварии Оливер забыл про наш разнузданный образ жизни, ухаживал за сестрой и ходил на нелюбимую работу, которая обеспечивала приличный доход и стабильность.

Друг перевел дыхание и посмотрел на меня.

– Ты же позаботишься о ней, правда?

– Господи, конечно! – заверил я.

– Хорошо, потому что Лея… Она единственное, что у меня осталось.

Я кивнул. Мы понимали друг друга с полувзгляда: Оливер успокоился и понял, что я сделаю все ради благополучия Леи, а я понял, что Оливер доверяет мне, как никому на свете.

Оливер с улыбкой поднял бокал.

– За друзей! – прокричал он.

Мы чокнулись, и я пригубил коктейль. В последнюю субботу перед отъездом Оливера в Сидней мы решили немного развеяться. Точнее, я убедил Оливера. Как всегда, мы заканчивали вечер в Кавванбе, приятном местечке на открытом воздухе, вдалеке от центра и рядом с пляжем. Название на языке аборигенов означало «место встречи» – вполне отражает дух и фирменный стиль Байрон-Бея. Лазурный цвет стойки и немногочисленных столиков сочетался с соломенной крышей, пальмами и сиденьями вокруг барной стойки, которые, как качели, свисали с потолка.

– Не могу поверить, что уезжаю.

Я толкнул Оливера локтем, и он горько усмехнулся.

– Это всего год. И ты будешь приезжать каждый месяц…

– А Лея… Черт, Лея…

– Я о ней позабочусь, – эту фразу я повторял почти каждый день с того момента, как открыл Оливеру дверь и мы придумали план. – Мы же всегда так делали, разве нет? Держаться на плаву, только вперед, в этом весь секрет.

Оливер потер лицо и вздохнул.

– Если бы сейчас все было так же просто.

– Так и есть! Эй, расслабься. – Сделав последний глоток, я встал. – Схожу за коктейлем. Тебе то же самое?

Оливер кивнул, и я направился к бару, обмениваясь приветствиями со знакомыми. Городок маленький, и все мы волей-неволей знали друг друга. Я облокотился на барную стойку и улыбнулся, когда Мэдисон скорчила гримасу.

– Ты за добавкой? Напиться хочешь?

– Не знаю. Возможно. Ты воспользуешься моим беспомощным состоянием?

Мэдисон подавила улыбку и взяла бутылку.

– Ты этого хочешь?

– С тобой всегда, ты же знаешь.

Мэдисон протянула мне бокалы, глядя в глаза.

– Тебя подождать или у тебя планы?

– Я буду тут, когда ты закончишь.

Остаток ночи мы с Оливером выпивали и предавались воспоминаниям. Однажды мы так же напились и позвонили его отцу, чтобы он забрал нас домой. Но он вместо этого зарисовал в своей тетрадке, как мы валяемся на пляже, а потом отксерил и повесил на стенах нашего дома и дома Джонсов в качестве напоминания про двух идиотов. У Дугласа Джонса было своеобразное чувство юмора. Или тот раз, когда мы накосячили в Брисбене: я обкурился травкой и с хохотом выбросил в море ключи от съемной квартиры. Оливер искал их в воде в одежде, абсолютно обдолбанный, пока я ржал на берегу.

Тогда мы пообещали друг другу, что всегда будем так жить, как в том месте, где выросли, – простом, спокойном, непринужденном, существующем на серфинге и контркультуре.

Я посмотрел на Оливера и подавил вздох, прежде чем сделать глоток.

– Я пойду, не хочу оставлять ее надолго одну, – сказал он мне.

– Ладно. – Я засмеялся, увидев, как он поднимается шатаясь. Оливер показал мне средний палец и бросил пару купюр на стол.

– Завтра поговорим.

– Ага, – ответил я.

Я остался в баре. Гавин рассказал нам о своей новой девушке, туристке: она приехала пару месяцев назад, а в итоге решила поселиться тут. Джейк три или четыре раза описал свой новый серф. Том только пил и слушал остальных. А я отпустил все мысли. Ближе к утру бар стал пустеть. Когда ушел последний клиент, я обогнул здание и проскользнул внутрь через заднюю дверь.

– Напомни мне, почему я такой терпеливый.

Мэдисон улыбнулась, опустила рольставни и направилась ко мне с соблазнительной улыбкой на губах. Схватившись за петельку на моих джинсах, она подтянула меня к себе. Наши приоткрытые губы слились в поцелуе.

– Потому что я вознаграждаю тебя за страдания с лихвой… – промурлыкала она.

– Освежи мне немного память.

Я снял с нее крошечный топ. Лифчика на ней не было. Мэдисон потерлась об меня, прежде чем расстегнула пуговицу штанов и медленно опустилась передо мной на колени. Когда она взяла мой член в рот, я прикрыл глаза и уперся руками в стену напротив. Я запустил руку в волосы Мэдисон, заставляя двигаться быстрее и глубже. Перед тем как кончить, я отступил, надел презерватив, прислонил Мэдисон к стене и с силой вошел в нее. Меня жутко возбуждало, как она произносит мое имя и стонет. В тот момент я чувствовал только наслаждение, секс, потребность. Только это и ничего больше. Идеально.

Февраль (лето)

Пока машина ехала по грунтовой дороге, я смотрела на свои переплетенные пальцы. Солнце окрашивало небо в оранжевый цвет. Я не хотела видеть это небо, его цвет, ничего, что напоминало бы мне о воспоминаниях и снах, которые я оставила позади.

– Не усложняй жизнь Акселю, он нас очень выручает. Ладно, Лея? И ешь. Следи за собой. Скажи мне, что ты в порядке.

– Я стараюсь, – ответила я.

Он говорил, пока не остановился перед зданием, окруженным пальмами и хаотичными зарослями кустов. Я была всего пару раз в доме Акселя, и сейчас мне показалось, что там все изменилось. Я изменилась. В течение последнего года Аксель иногда заходил к нам в гости. Я закрыла глаза от внезапного осознания: если бы это произошло раньше, стучало у меня в голове, жить с ним под одной крышей… Одна мысль об этом пробудила бы бабочек в моем животе и сжала горло. Но сейчас я не чувствовала ничего. Это после аварии: она оставила во мне след, бескрайнюю и тревожную пустоту, невозможность что-либо построить, потому что нет фундамента, с которого можно начать. Проще говоря, я уже не чувствовала. И не хотела возвращать чувства. Лучше так, в летаргии, чем с болью. Иногда случались внезапные подъемы, как будто что-то прорывалось изнутри, но я подавляла эти порывы. Это было похоже на тесто для пиццы, полное несовершенств и неровностей, которое ждет, когда его прокатают скалкой и сделают идеально ровным.

– Ты готова? – Брат посмотрел на меня.

– Думаю, что да. – Я пожала плечами.

Я очень хотел вернуться назад во времени и сказать себе из прошлого, что я полный идиот, раз думал, что будет несложно. Дело оказалось чертовски трудным с той минуты, когда Лея переступила порог моего дома и осмотрелась без особого интереса. Да и смотреть было особо не на что: голые стены, деревянный пол, такая же мебель, да еще и вразнобой. Барная стойка отделяла гостиную от кухни. Мать считала, это типично для питейного заведения с островным флером.

Оливер ушел в последний момент, как раз чтобы не опоздать на самолет, а я почувствовал дискомфорт. Лея, кажется, этого не замечала и молча ходила за мной. Я показал ей комнату для гостей.

– Ну вот. Ты можешь переделать ее или…

Я осекся, не успев добавить: «Или что там делают девочки твоего возраста», потому что она не была одной из этих веселых девочек, которые сновали туда-сюда по Байрон-Бею в летних платьицах с серфами под мышкой. Лея удалилась от всего этого, как будто воспоминания возвращали ее в прошлое.

– Тебе что-нибудь нужно?

Она посмотрела на меня огромными голубыми глазами, покачала головой, затем положила чемодан на маленькую кровать и, расстегнув молнию, приготовилась вытаскивать и раскладывать вещи.

– Если что, я на террасе.

Я оставил ее одну и тяжко вздохнул.

Нет, это будет нелегко. Несмотря на внешний хаос, я соблюдал определенный режим. Вставал до рассвета, выпивал чашку кофе и катался на серфе, а если не было волн, купался; затем завтракал и садился за письменный стол, чтобы поработать. Я делал всего понемногу, не особо упорядоченно, если, конечно, сроки не поджимали. Чуть позже наступала очередь второй и последней чашки кофе в день, обычно в это время я разглядывал пейзаж за окном. И хотя я неплохо готовил, делал это редко, скорее из лени. Вечером все повторялось: еще работа, еще серфинг, еще несколько часов в тишине на террасе наедине с собой, еще немного умиротворения. А потом приходило время чая, ночной сигареты и чтения или музыки перед сном.

Таким образом, в первый день, как Лея появилась у меня дома, я решил следовать своему режиму. Я провел весь вечер в работе над одним из последних заказов, стараясь составить изображение из линий, закруглить их, прорисовать и довести до идеального результата.

Когда я отложил ручку и встал из-за стола, я понял, что Лея так и не выходила из комнаты. Дверь оставалась прикрытой. Я постучал и медленно вошел.

Лея слушала музыку, лежа на кровати. Светлые волосы разметались по подушке. Девушка оторвала взгляд от потолка и сняла наушники, приподнимаясь.

– Прости, я не слышала, как ты вошел.

– Что слушаешь?