Невидимый рассказчик

Корректор Елена Дубинина

© Кенджи Хоффман, 2026

ISBN 978-5-0070-0646-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. Слово первое — «Любовь»

⠀

Если бы вам хотели вручить самую престижную литературную премию вашей страны за произведения, которые вы считаете не своими, то есть, по-вашему, написали не вы, а кто-то другой, но об этом никто и никогда не узнает, вы бы взяли эту награду? Я вот отказался от премии Георга Бюхнера, крупнейшей литературной премии Германии, которая к тому же сулила мне неплохие на тот момент деньги, — около пятидесяти тысяч евро.

Если спросите, зачем я начал писать, то ответ будет один: ради своего брата.

Воспоминания о прошлом

Брату Джуну всегда весело, он либо счастливый, либо плачет, как плохие девочки (как мне казалось в детстве). Хотя он старше меня на целый год. Он такой пухлый и смешной. И сейчас я помню его таким… Он был не как все дети. Мама говорила, что он особенный. В то время я не понимал значения этих слов. Родители больше заботились о нем, чем о нас с сестрой, и всегда ему давали больше сладостей. Я, не понимая этого, порой злился, отбирал у него конфеты, но Джун, не обижаясь, всегда возвращался с улыбкой и целовал меня. Мама в эти моменты плакала и уговаривала меня вернуть ему конфеты, а отец смотрел на нас с доброй улыбкой. Кроме этого, мне приходилось каждый день в любое время года качать его на качелях и присматривать за ним в Шпильплатце. Даже зимой мама заставляла меня делать это.

Часто я спрашивал у Харри, почему родители любят его сильнее меня. Но Харри уверял, что они нас обоих любят одинаково. С возрастом я понял, почему они так поступали и почему другие дети не хотели играть вместе с нами, называя его умственно отсталым. Когда мы играли в футбол с другими мальчишками, я не мог насладиться игрой полностью, так как меня всегда отвлекал Джун. Из-за своей неуклюжести он часто падал, громко смеялся или внезапно кричал. Я раздражался и одновременно переживал за него. В силу своего возраста я не мог понять, любил ли я его сильнее, чем злился на него. После нескольких игр я и мои друзья запретили ему играть вместе с нами. Мне было стыдно за него, о чем я буду всегда сожалеть.

Но один день перевернул мои взгляды на брата, и с тех пор я не переставал восхищаться им. Благодаря этому дню я буду постоянно чувствовать себя виноватым и более разборчиво смотреть на людей. Сейчас мне стыдно за мое прошлое поведение. Даже слово «стыд» не подходит. Скорее я раскаивался, отчего на долгое время стал смиренным и сострадательным человеком до того времени, пока мне не вскружила голову популярность. Но об этом позже.

После того злополучного дня я находился в подавленном состоянии. Чувство вины пожирало меня изнутри. Даже хотел умереть. Именно тогда я впервые встретил Харри. Отчетливо помню его — рыжеволосый кудрявый парень лет двадцати с носом картошкой и горящими щеками. В то время я еще подмечал, что этот парень очень забавный. В его впалых зеленых глазах чувствовалось что-то родное, близкое. Как будто он был мне старшим братом. Поэтому я сразу же доверился ему. Не знаю, как, но я всегда умел определять по глазам, хороший человек или плохой. Харри явно был хорошим. Думаю, на самом деле он появился из-за моих переживаний за Джуна.

Помню, перед встречей с Харри мама целый день читала мне сказки. Она старалась отвлечь меня, уговорить поиграть с другими детьми, но я чувствовал себя потерянным и все больше уходил в волшебные миры. Мама подарила мне большую и тонкую разноцветную книжку со сказками, чтобы хоть как-то отвлечь меня, и я уговорил прочитать ее мне перед сном. Обычно мама постоянно была занята домашними хлопотами и заботой о Джуне, и сил на сказки для меня не оставалось. Однако в тот вечер она посвятила мне все свое внимание, даря мне частичку своей заботы и любви через страницы сказок.

На следующее утро я вышел на улицу, не в силах оставаться дома и лежать под одеялом. В то ранее утро я впервые увидел восход солнца. Его теплые золотистые лучи начали согревать мое лицо. Кажется, я очень долго смотрел на небо, жадно вдыхая свежий прохладный воздух, благодаря чему тело расслаблялось. Постепенно свежий воздух вернул меня в реальность, в которой я отсутствовал в бескрайних просторах своего разума и воображения. Все же чувство вины и отчаяния не покидало меня. В последние дни я бесконечно прокручивал в голове тот злополучный день, представляя возможные сценарии, если бы я или кто-то рядом поступил иначе. Почувствовав чью-то руку на плече, я услышал:

— Не грусти, малыш, все будет хорошо.

Я удивленно обернулся и увидел рядом с собой незнакомого парня. В тот момент мне казалось, что он близкий мне человек, и внутренне я готов был довериться ему. Поэтому даже не думал пугаться.

— Кто ты? — спросил я с удивлением.

— Я твой друг. Не бойся, — ответил Харри с улыбкой.

— Я и не боюсь, — сказал я, пытаясь сохранить спокойствие.

— Молодец. Ты очень смелый. Но я вижу, что ты переживаешь. Тебя что-то беспокоит. Хочешь, я расскажу тебе сказку?

— Какую сказку?

— Какую пожелаешь. А ты ведь много сказок знаешь?

— Не так уж много. «Кота в сапогах»… А ты знаешь «Кота в сапогах»?

— Да.

— А «Грензеля и Грету»?

— Конечно, малыш!

— А «Бременских музыкантов»?

— Да! Про осла, собаку, петуха и кошку!

— Правильно! А как тебя зовут?

— Харри.

— А меня — Кенджи!

— А хочешь, я расскажу тебе много других сказок? — предложил Харри, и я уже не мог удержаться от любопытства, слушая его.

Мы разговорились, и Харри рассказал мне множество сказок, пока мама не позвала меня на обед. Его истории не просто развлекали, они вдохновляли. За обедом я познакомил Харри с мамой. Она смотрела на нас вопросительно и немного испуганно. После обеда мы снова сидели на улице возле дома, и Харри продолжил рассказывать мне сказки и истории. Мы с Харри уже договорились, что он поживет у нас. Я решил приютить этого хорошего парня, не оставлять же его на улице! Харри объяснил, что пришел издалека, и я сразу же вошел в его положение. Вернувшись домой, я спросил у мамы, можно ли Харри остаться у нас. Я объяснил ей, что ему негде жить и у него никого нет в нашем городе. Как я тогда удивился, что она сразу согласилась:

— Да, конечно, малыш. Думаю, на пару дней он может у нас поселиться.

— Ур-ра-а-а! — воскликнул я. Во мне вновь воспылал огонь к жизни, но, вспомнив о Джуне, я снова раскис. Харри подбадривал меня, и говорил, что с братом будет все в порядке.

Через пару дней мы отправились к врачам, не помню, сколько их было. Джун еще лежал в больнице. Мама уже давно говорила мне, что скоро мне дадут очки. Сначала я противился, но мама сказала, что очки носят самые крутые и умные люди. Это, конечно, произвело на меня впечатление. Мы также посещали других врачей, от чего я сильно уставал. Врачи почему-то спрашивали меня про Харри, а маме почему-то рассказывали про Карлсона. Причем тут Карлсон! Мама как-то читала мне книгу «Малыш и Карлсон», но я не видел никакой связи. И мне отчего-то стало неловко отвечать врачам про Харри. Хорошо, что его не было с нами, я велел ему оставаться дома и ждать меня.

— Харри, ты моя нянька?

— Я твой друг!

Харри действительно стал мне лучшим другом после нескольких недель. Мама разрешила ему оставаться у нас столько, сколько он пожелает. Все-таки моя мама такая добрая! Днем мы проводили время в садике, а ближе к вечеру играли дома вместе с моим братом Джуном и сестрой Юки.

Сколько себя помню, Джун всегда был со мной. У него чуткое и доброе сердце. Мы с ним всегда ходили с бритыми головами, отец сам брил нас, вероятно, чтобы сэкономить на стрижке. Когда я противился этому, мама успокаивала нас, утверждая, что волосы отрастут гуще и красивее. Хоть наши головы выглядели одинаково, телосложением мы с братом отличались. Джун был немного полнее в отличие от меня. А меня мама постоянно заставляла кушать, говоря о моем небольшом росте и худобе. Я действительно казался более хрупким на вид, чем был на самом деле, но всегда считал себя выносливым и крепким. Джун, несмотря на свою полноту, был подвижным и веселым. Мы часто смеялись вместе, играя в самые разные игры. Харри становился частью этих игр, привнося свои сказочные истории и выдуманные приключения. Даже Юки, обычно предпочитавшая играть в одиночестве, присоединялась к нам, увлеченная рассказами Харри из моих уст.

Возвращаясь к тому несчастному дню, как обычно летним субботним вечером, мы с Джуном играли на Шпильплатце недалеко от дома. Джун, как всегда, сидел в песочнице и улыбался. И мне стыдно признать, что это бесило меня тогда. В тот день я был в компании своих друзей — Андреаса и Томаса. Мы, как обычно, лазили на деревянные домики по канатам и лестницам, наслаждаясь своей смелостью. Помню, как один из друзей предложил прогуляться по парку втроем. Обычно родители приводили каждого ребенка на Шпильплатц и строго наставляли не покидать игровую зону. Сами мы никогда прежде не осмеливались уходить с детской площадки. Но в тот день мы друг друга поддразнивали и хотели показать, что круче друг друга. Несмотря на то что я должен был приглядывать за братом, я пошел вместе с двумя соседскими мальчишками. А куда может подеваться Джун из песочницы? К большому несчастью, или к счастью для нас троих, Джун пошел вслед за нами. В это время один недалекий человек выгуливал недружелюбную овчарку. С этого момента и начался наш кошмар, который состоял из вступления, основной части и трагедии.

Вначале соседские мальчишки начали дразнить злого пса. Мне это совершенно не нравилось. Пес отчаянно пытался вырваться с поводка. Хозяин собаки прокричал нам, чтобы мы убирались прочь, и мы побежали, довольные своей смелостью. Но через некоторое время мы решили пройтись, и следом увидели, как агрессивный зверь уже стоит позади нас. Он сбежал от хозяина и был без поводка. Нам стало страшно. Мы стояли неподвижно, пока хозяин собаки торопливо подходил, крича своему псу вернуться к нему. Зверь все смотрел на нас. Томас бросился бежать. Собака быстро догнала и повалила его. Крики и вопли разносились по всему парку. И в этот момент я заметил, как кто-то схватился за собаку, а кто-то кричал отпустить мальчика. Пес со злостью хищника начал кусать Джуна. Я помню его взгляд, полный страха и слез, но он не кричал, а лишь тяжко дышал. Мое сердце вырывалось из груди. Это зрелище навсегда запечатлелось у меня в сознании. Джун был весь в крови. Этот день и этот взгляд я не забуду никогда. Все вокруг стало размытым, помню, как хозяин собаки оттаскивал свою псину, и вокруг собирались люди…

Как я узнал позже от родителей, хозяин той злополучной собаки принял решение усыпить ее. Сам же остался безнаказанным, словно ничего не произошло.

Не описать мои переживания и мое восхищение Джуном, когда мы приходили к нему в больницу. Все наши знакомые навещали Джуна, даже родители Томаса и Андреаса. Джун потерял много крови, его раны выглядели ужасающими. Томас отделался одним укусом, в то время как на теле Джуна пластический хирург наложил семьдесят три шва! Бесчисленные уколы и процедуры, которые он вынес, кажутся мне невыносимыми даже теперь. Я не представлял, да и до сих пор не представляю, какой страшный шок испытал мой брат. Он получил укусы по всему телу, познал жутчайшие страдания, посмотрел ужасу в лицо, но спас Томаса и нас.

После этого случая Томас и Андреас стали нашими лучшими друзьями на всю жизнь. Для Джуна они стали даже братьями, чему я и родители несказанно радовались. Блондин Андреас и брюнет Томас были неразлучны. Мы прозвали их «Команда пчела» или «Желто-черные». Когда мы говорили, что идет пчела, это означало, что Андреас и Томас идут вместе. В футболе их взаимодействие поражало своей слаженностью. Прямо как рой, движущийся как единое целое. Я даже завидовал их дружбе и связи друг с другом. Но откуда я в то время знал, что наша связь с Джуном сильнее чьей-либо?

Джун стал героем не только для Андреаса, Томаса и их родителей, но и для многих незнакомых нам людей. Противопожарная служба города Нюрнберг1 вручила Джуну медаль за отвагу. В день его выписки нас посетили трое мужчин в форме пожарных и один дяденька в сером костюме с белой рубашкой и галстуком. Именно он вручил медаль Джуну. Выглядело круто. Когда они собрались сделать совместную фотографию с моим братом на память, я тут же попросился к ним. Так благодаря Джуну у нас появилась фотография с настоящими героями нашего города.

А еще круче фотографии появились у меня из пожарной части, которую я, мама и Джун посетили по приглашению через неделю после его выписки. Это было потрясающе! Мы примеряли каски, садились в пожарные машины, слушали истории о спасениях. Позже я хвастливо рассказывал Томасу и Андреасу о нашем визите в пожарную часть. Так на один день мы с Джуном стали добровольными пожарными нашего города.

Начальник противопожарной службы рассказывал, что он, как только услышал о нашем злополучном эпизоде, сразу же решил навестить мальчика-героя. Но перед визитом к Джуну он решил добиться медали для него. Это действительно то, что он мог сделать для утешения ребенка, попавшего в такую ситуацию и проявившего недюжинную смелость. В тот момент мне было немного завидно, что у Джуна появилась такая крутая медаль. Думаю, это нормальное чувство для малышей. Но вспомнив, через какие испытания он прошел, чтобы ему вручили эту награду, я сразу же отбросил негативные мысли. Ведь он действительно заслужил эту медаль. Он наш герой. Наша гордость. Солнечный лучик в нашей семье.

Несмотря на шрамы на теле, Джун улыбался. Раньше бы я думал, что он глупый человек, всегда на все улыбается, но теперь я действительно восхищался его бесстрашием и отвагой. Ты настоящий герой, Джун! И самое главное, я осознал, что люблю своего брата всем сердцем. И когда я смотрел на его шрамы, моя грудь сжималась от боли, а глаза наполнялись слезами. Особенно выделялся шрам на челюсти. В эти моменты Харри хлопал меня по плечу и просил, чтобы я пересказывал Джуну его истории. Когда я делал это, глаза брата горели от радости, а улыбка на лице становилась шире. Как же мне нравилось, что он никогда не грустил, несмотря ни на что.

А потом случилось чудо. После рассказа Джун с мягкостью произнес:

— Любовь.

Я замер. До этого момента Джун не мог произнести ни слова. Теперь после прекрасного рассказа Харри он произнес слово «любовь» несмотря на то, что рассказ был смешным. Сначала я подумал, что он сказал это слово после того, как я закончил рассказ словами «они наконец полюбили друг друга», после чего я сам, потрясенный этим рассказом, вслух спросил себя: «Это и есть любовь?». Я ощутил странное волнение.

Но сейчас я думаю, что неспроста его первое слово стало «любовь». Ведь я рассказывал ему с глубочайшей любовью, и он почувствовал это, отразив в своем первом слове. Он произнес его в семь лет. Я был уверен, что люблю его больше всего на свете, и, несмотря на мои старые выходки и моменты, когда я стыдился его присутствия, он всегда отвечал мне тем же — своей безусловной любовью.

Я понял, что хочу, чтобы эти истории никогда не кончались. Чтобы Джун мог чувствовать радость и любовь даже тогда, когда вокруг все становилось сложным. Так впервые родилось желание постоянно рассказывать истории — для него, для брата, чей мир был необычен и тих, где каждое произнесенное слово становилось маленьким чудом. И теперь я понимал, почему Харри так настойчиво подсказывал мне рассказывать ему свои истории. В тот момент я еще не знал, что через несколько лет эти рассказы станут для меня первым шагом в мир писательства.

Глава 2. Быть человеком

Мой отец родом из Сан-Паулу (а я, между прочим, родился в Нюрнберге и горжусь этим). Он рассказывал, что когда-то дедушка отца иммигрировал вместе с прабабушкой с острова Окинава (Япония) в Бразилию для работы на кофейных плантациях, хотя позже они занялись собственным хозяйством. Отец был младшим ребенком, еще в школьные годы он был обращен в католицизм. Как он говорил, это решили бабушка с дедушкой, чтобы он не столкнулся с дискриминацией.

Позже отец перебрался из Сан-Паулу в Мюнхен, чтобы закончить магистратуру в Мюнхенском техническом университете. Там он познакомился с мамой, смелой японкой, уехавшей покорять Германию. Мама родом с Хоккайдо (Япония), городом, известным среди японцев благодаря своим пивоварням с дегустациями. Родители обожают пиво, и неудивительно, что они сразу нашли общий язык.

Дома мы говорим в основном на немецком, но с отцом мы общаемся по-окинавски. Мама нас не понимает. Окинавский отличается от японского, хоть и считается одним из его диалектов. Именно поэтому мама с нами не говорит на современном японском. Она не хотела, чтобы я путался в словах. И когда я встречаю японских туристов в Германии, не совсем понимаю их. Их осуждающие взгляды меня раздражают, словно говорят «ты не такой, как мы». Они считают, что каждый японец обязан знать японский. Папа объяснял это тем, что наш окинавский диалект очень старый и ему угрожает исчезновение. Поэтому мы не должны его забывать, и я обязан в будущем научить своих детей окинавскому языку. Мама всегда солидарна с папой и поддерживает его во всем.

Больше всего отец страстно любил футбол. Это неудивительно, ведь этот парень родился и вырос в Бразилии. Помимо сборных Бразилии и Германии его сердцу принадлежали три команды: бразильский «Сан-Паулу», наш ФК «Нюрнберг» и итальянская «Рома». Первые две команды легко объяснимы, но «Рому» отец полюбил из-за Хидетоси Накаты, его любимого футболиста и нашего однофамильца. Когда Наката выиграл чемпионат Италии в составе «Ромы», отец стал преданным фанатом этой команды, и мы с Джуном тоже прониклись этой страстью. Отец мне говорил, что, если бы я родился на несколько лет позже, он назвал бы меня Хидетоси. К счастью, этого не случилось! Он мечтал, чтобы его сыновья стали профессиональными футболистами. Но нам с Джуном не суждено было стать ими. Думаю, что Джун, как и я, ни капли не жалел бы об этом, какая бы прекрасная и праздная жизнь была бы у нас, будь мы футболистами.

Отец каждый день, как только наступал рассвет, отправлялся на работу в компанию «Сименс» в городе Эрланген. Как я часто слышал, в компании отца считали честным и трудолюбивым работником. До Нюрнберга оттуда — всего лишь краткий промежуток пути, километров восемнадцать, которые он преодолевал за полчаса на своем стареньком, но верном «Опеле». Вечером отец возвращался из своего путешествия. Каждое его возвращение становилось событием для всех нас, и мы выбегали ему навстречу с радостными криками. Его усталый взгляд в эти моменты сразу же начинал сиять, а из широкой улыбки выходил радостный звук «О!». Он звучал как нечто волшебное, что означало наступление счастья. Затем он говорил нам с Джуном ласковые слова, и мы все обнимались. Так мы встречали нашего отца каждый рабочий день. Весь дом наполнялся ароматом ужина и ожиданием уютных семейных посиделок, в которых мама всегда была готова поделиться с ним мелкими радостями и переживаниями прошедшего дня.

По вечерам отец порой засыпал под громкие звуки телевизора, сквозь которые мы с Джуном слышали его храп, ритмичный и глубокий. Мы тихонько сидели рядом, с интересом наблюдая за экраном, либо просто играли, если по телевизору показывали что-то неинтересное. Мама в это время подходила и выключала экран либо убавляла громкость. В такие моменты отец неизменно пробуждался, открывал глаза и с легкой досадой говорил:

— Я же смотрю!

Мама в ответ удивленно поднимала брови и с ухмылкой качала головой:

— Я тебя скоро к врачу потащу, чтоб уши твои лечить, и не только уши.

Мама была удивительной женщиной. До того как жизнь преподнесла ей нас с Джуном, она работала бухгалтером, измеряя свои дни числами и таблицами. По ее словам, с нашим приходом в этот мир ее жизнь как будто переключилась на другую частоту, где дни наполнялись уже другими заботами, тревогами и радостями. Она стала хранительницей домашнего очага, места, где магия повседневных дел сплеталась с теплом материнских объятий.

Конечно, с этой ролью приходили и заботы. Мама часто жаловалась на всех нас, чтобы мы убирали за собой носки, которые, по ее мнению, были разбросаны по всему дому. Ворчала, почему везде в ванной постоянно забрызгано, особенно зеркало, где можно было изучать историю каждого нашего утреннего умывания. Но как только мы с Джуном начали ходить в школу, мама решила вернуться к своему прежнему занятию. Она устроилась на полставки бухгалтером в супермаркете. И как мама успевала справляться со всеми нами, ума не приложу.

В те годы я иногда ощущал дома одиночество, ведь Джун пошел в школу на год раньше меня. Именно тогда рядом со мной всегда оказывалась Юки. Моя сестренка порой просила поиграть с ней, и чаще всего мы проводили время за машинками. Рядом с ней мне всегда было удивительно спокойно, будто бы мир вдруг переставал требовать от меня лишних слов. В такие моменты я переставал что-либо соображать и просто существовал — без мыслей, без вопросов, без ощущения движения времени.

Ей было около четырех-пяти лет, хотя, признаться, я иногда путался в ее возрасте, ведь для меня она всегда оставалась той же малышкой с сияющими глазами и забавной улыбкой. Я часто ругался с сестренкой, чтобы она не играла с моими машинками без меня, потому что она их постоянно теряла. Из-за нее мама постоянно напоминала мне о том, чтобы я следил за своими игрушками. Юки редко говорила полными предложениями, обычно ограничиваясь отдельными словами, когда что-то хотела. И в этом молчании мне почему-то было легче, чем среди взрослых разговоров, полных тревоги. Несмотря на ее спокойный характер, как только начинала играть музыка, она улыбалась и начинала качать головой в такт. Ее короткие волосы, забавно собранные на макушке, придавали ей еще более смешной вид.

Помимо игр с машинками Юки обожала рисовать. Иногда она так увлекалась этим занятием, что не реагировала ни на какие наши просьбы или замечания. Почему-то в эти моменты я просто сидел и завороженно смотрел на нее и ее рисунок. Не мог оторваться! Наверное, меня привлекало ее погружение в творчество. Хотя там всегда выходили каракули, далекие даже от детского совершенства. Несмотря на это, все ее рисунки я хранил у себя в альбоме. Не знаю, зачем я их бережно складывал, казалось, они были моими сокровищами. Я любил Юки, и мне всегда было трудно оценить ее поведение и поступки. Она могла часами сидеть, строя что-то из «Лего», а я почему-то всегда любил наблюдать за этим процессом. Вот такая она у меня.

Вечером за ужином дома ощущалась непривычная печаль. Этот дом, всегда наполненный смехом и шумом, теперь казался лишенным жизни и яркости. Я думал, как же пусто дома без Джуна. Как ему, должно быть, одиноко в больнице! В моем воображении он представлялся заброшенным, как бедная птичка, запертая в клетке, чьи крылья подрезали, лишив ее возможности летать. В этой мертвой тишине дома, перед ужином я услышал, как родители ругаются.

— Он не такой, как все! Минори! Им нужен присмотр! — проговорил отец на повышенных тонах.

— Уж во дворе они сами могут играть! Кенджи присмотрит за Джуном, — сказала мама.

Она права, теперь я точно буду всегда присматривать за Джуном.

— И у Кенджи, кажется, проблемы. Как он будет ходить в школу?

«Какие еще у меня проблемы?» — подумал я.

— У него просто синдром Карлсона. Это пройдет со временем… О-о-о, Кенджи, ты уже здесь. Дай я тебя обниму. Дорогой, что ты постоянно рассказываешь Джуну? — вдруг весело спросила мама.

— Иногда сказки, иногда истории Харри. Харри, ну скажи маме, что ты сегодня мне рассказывал? И вообще, почему Харри всегда стоит, когда я ем? Ему нельзя кушать? Мам? И что за проблемы у меня?

В этот момент родители посмотрели друг на друга. Папа опустил глаза.

— Кенджи.

— Да, папа?

— Кен, я сама ему объясню, — сказала мама. Ее глаза блестели как грустные кристаллы. — Кенджи, милый мой, мы с папой не видим Харри. Его видишь только ты…

— Почему?

— Потому что Харри твой ангел-хранитель.

— Ангел-хранитель?