- -
- 100%
- +
— Мне никогда не стать хорошим футболистом, — уныло ответил мальчик.
— С чего ты это взял? — Молодой человек улыбнулся и погладил по голове мальчугана. Он смотрел на малыша и вспоминал себя — босого мальчишку из Рио, который мечтал увидеть снег. — Ты станешь великим игроком. Как говорил мой друг Эдсон, главное — верить!
Мальчик с удивлением посмотрел на юношу со светлыми волосами, и как только узнал его, эмоционально проговорил:
— Ого! Ты же Жулио Жуан! Тот самый! Восходящая звезда Флумененсе!» — Его глаза горели восторгом, а голос дрожал от волнения.
Жулио улыбнулся и поднял взгляд к небу.
«Главное — верить», — повторил он про себя.
С этого рассказа я начал верить в чудеса. Благодаря этому рассказу я нашел свое истинное призвание. Оно дивным образом связало меня с Харри. Этот рассказ открыл для меня новый удивительный мир писательского ремесла, где я ощутил себя участником волшебного процесса. После него я с полуслова понимал речь Харри и записывал уже без каких-либо его указаний. Передо мной появлялись новые миры, наполненные людьми и существами, которых ранее не существовало ни на одной странице всех книг мира. Магия проникала в каждое слово, каждое предложение, и я ощущал ее силу при написании рассказов Харри.
В тот момент я понял, что истории можно не просто рассказывать — их можно фиксировать, создавать и хранить, чтобы они не исчезали. И тогда я еще не до конца осознавал, что именно ради Джуна это желание во мне и родилось.
В последующем каждое мое сочинение хвалили преподаватели школы. С тех пор учителя по литературе стали считать меня одаренным учеником и часто помогали мне в отношениях с другими преподавателями. Каждое наше с Харри сочинение я приносил домой и показывал родителям, а вечерами читал Джуну и Юки. Мои брат и сестра всегда радовались и с интересом слушали мои рассказы. Пока однажды я не заметил кое-что по-настоящему важное.
С каждым рассказом, с каждой новой страницей росло мое понимание того, что чудеса не просто случаются. Мы сами творим их, вкладывая душу и сердце в свои дела. Истории, рожденные в союзе с Харри, стали доказательством этого.
— Сердце, — медленно и невнятно произнес Джун после того, как я рассказал ему очередной рассказ.
— Что ты сказал? — Я взял его руку и поставил на грудь. И сам так же сделал. — Да, Джун! Здесь находится сердце!
— Сердце-е-е.
— Да, Джун! — сказал я громко снова на эмоциях. И тут до меня дошло, что после каждого моего рассказа Джун произносил по одному слову. Я был счастлив. Невероятно, как одно слово одного человека может осчастливить другого!
— Джун! Ты сказал «сердце»! А до этого помнишь, что говорил? Ну-ка повтори: «Любовь, рождение, мама, папа, чудо, снег, улыбка»…
— Л-л-любовь, р-рожде-е-ение-е-е, мама, папа, — невнятно произнес Джун.
— Мам, пап! Идите сюда!
Я рассказал родителям о своем наблюдении. Они расспрашивали нас, обнимали, удивлялись. Еще не так давно он начал обращаться к родителям, невнятно говоря слова «мама» и «папа». Нам тогда это казалось чудом. Каково было их удивление, когда я рассказал им о чудесных последствиях рассказов Харри. Я искренне считал рассказы Харри волшебными. Покрасневшие, мокрые от слез и горячие лица родителей навсегда остались в моей памяти. Когда я вспоминаю об этом, мои щеки сразу же начинают чувствовать прикосновение их лиц.
Мои тетради, заполненные рассказами, всегда находили теплый прием в сердцах моих родителей. Мама не только бережно их читала, но и, как я узнал, с радостью делилась этими историями со своими подругами, пересказывая их содержание с таким же воодушевлением, с каким я погружался в каждую из них. Мои вечера, проведенные за чтением вслух для Джуна, стали любимым семейным ритуалом, о котором мама рассказывала своим подругам с нескрываемой гордостью.
Однажды, во время одного из таких дружеских чаепитий, когда мама в очередной раз оживленно повествовала о моем последнем рассказе, одна из ее подруг уловила в этих историях нечто особенное. Она предложила идею, которая в корне изменила мою жизнь.
— Почему бы не собрать эти рассказы в книгу для детей? Эти истории заслуживают того, чтобы о них узнал весь мир! — сказала она, а ее глаза светились искренним восхищением.
Не знаю, как это произошло, но когда мне исполнилось тринадцать, мама вручила мне подарок, который запечатлелся в моей памяти навсегда. Это была книга — моя с Хари книга, с моим именем на обложке. Она была необычайно красочной, с яркими иллюстрациями, которые оживляли мои с Харри рассказы. Чувство радости и гордости, которое охватило меня в тот момент, было настолько велико, что я не мог сдержать эмоций. От радости я обнимал Джуна и Юки с такой силой, будто хотел поделиться с ними всем своим счастьем.
— Смотри, Харри! Мама сделала книгу с нашими рассказами! Смотри, какие замечательные рисунки! — воскликнул я, забежав в свою комнату.
— Да, Кенджи. Это прекрасно, — ответил Харри с мягкой улыбкой.
— Теперь все дети мира будут читать наши рассказы!
— Конечно!
Мы с Харри смеялись и прыгали вокруг нашей комнаты, словно два спутника, вращающиеся вокруг собственной маленькой планеты, созданной из наших мечтаний и рассказов. Когда отец вернулся домой с работы, я с гордостью подошел к нему, держа книгу в руках, как священную реликвию. Он притворился, что не знал о книге. Но я-то всегда знал, когда он притворяется. Улыбка на его лице и теплый взгляд говорили больше, чем слова.
Вначале мама принесла несколько копий книг, которые мы подарили по моей просьбе Андреасу, Томасу, пару штук в школу Джуна и другим знакомым родителей. Все выражали только позитивные эмоции и восхищение ко мне и книге. Родители гордились моим успехом. А уж как важно я ходил в то время с улыбкой до ушей, что родители шутили над моим величественным поведением. Ведь я ощущал себя королем, единственным во всей моей вселенной.
Каждое утро я просыпался с мыслью, что где-то в этом огромном мире ребенок открывает нашу книгу, погружается в наши с Харри истории и улыбается, переживая те же чувства, что и я при их написании. Тираж моей книги, как сказала мама, составил пять тысяч экземпляров. Для меня эта цифра казалась фантастической. Тогда для меня пять тысяч или пять миллионов не имели различия, ибо мои эмоции зашкаливали за миллиард!
Глава 4. Первая любовь
Со временем я научился не показывать, как я разговариваю с Харри. К тому времени, когда мне исполнилось тринадцать, мне уже перестали приписывать метку «сумасшедшего». С того момента, как вышла наша с Харри книга с рассказами, я стал больше обращать внимание на девочек. Даже любил смотреть на них. Они казались мне самыми нежными существами на свете. Внутри меня горело желание понравиться им, но снаружи я оставался отчужденным и нерешительным. В эти моменты у Харри появилась привычка шутить надо мной. Я был очень робким и стеснительным с девочками. Кажется, такое поведение нормально в подростковом возрасте. Мне казалось, что весь мир наблюдает за моими попытками.
Я так и не смог по-настоящему подружиться ни с кем в школе. Не имел ни братской дружбы с мальчиками, ни романистической — с девочками. Мои друзья Томас и Андреас учились в другой гимназии, которая находилась далеко от нашей. Поэтому мы виделись только по выходным. В будние дни мне не хватало их поддержки, шуток и разговоров.
Моя спокойная и одинокая жизнь в школе продолжалась недолго. На одном из уроков литературы учитель фрау Зденек внезапно сообщила всему классу, что я выпустил книгу для детей и подростков. В этот момент я ощутил на себе множество удивленных и любопытных взглядов. На перемене ко мне подошли ученики, один за другим, и начали расспрашивать, как я это сделал. Я отвечал, что мама взяла все мои тетрадки с записями рассказов, которые я писал для Джуна, и опубликовала их.
Я стал очень известным не только среди учеников школы, но и среди преподавателей. Порой, когда я заходил и выходил из школы, некоторые взрослые, вероятно преподаватели или работники школы, которых я даже не знал, здоровались и прощались со мной, называя мое имя. Таким образом, я завел хорошие отношения не только со многими одноклассниками в школе, но и среди взрослых. Я чувствовал себя местной звездой школы и почти поверил в счастливую школьную жизнь. Но Альберт Линге, мой старый обидчик, застал меня и в гимназии.
— Эй, четырехглазый узкоглазый! Ты что, меня не слышишь? Кенджи Наката! — подошел ко мне Альберт. Рядом с ним шел Отто, его закадычный друг и соучастник преступлений против меня. Их третий приятель, Михаэль, как я потом узнал, не смог поступить в гимназию.
— Вот это да! Неужели эти недотепы тоже поступили в гимназию? Еще и в нашу! — недоумевал Харри.
— В смысле узкоглазый? — недоуменно повернулся я. С момента моего поступления в гимназию я не слышал этих слов. И вот снова услышал. И снова от заносчивого Альберта.
— А что, ты не узкоглазый, Кенджи? — продолжал он с ухмылкой.
— Что тебе нужно, Альберт?
— Просто хотел поболтать со знаменитостью.
— Знаменитостью?
— Ну да. Что-то ты какой-то глупенький. Я не верю, что ты написал целую книгу. Признавайся, тебе взрослые помогали?
— Ну, мама как-то напечатала в издательстве.
— Так это мама напечатала? А что там твое имя делает?
— Так ведь я написал рассказы в книге.
— Что? Меня бесят такие как ты. Написал он… Ладно, пойдем на урок, Отто.
— Пойдем, — ответил Отто. — А то этот узкоглазый вонючка меня бесит.
— Кто воняет? Сами воняете, свиньи.
— Что? После уроков я тебе покажу, за свинью ответишь.
После занятий меня и вправду ждало избиение от этих двух маленьких нацистов.
— Эй, узкоглазик. Если вдруг скажешь своей мамочке, что это мы тебя побили, все в школе будут над тобой смеяться, понял? Понял, я сказал? — прокричал Альберт, держа меня за волосы.
— Понял, — еле вымолвил я. После чего он меня ударил в живот еще раз.
— Так что ходи тихо и не выпендривайся. Все парни в школе знают меня, — продолжал говорить жалкий человек в образе крутого парня. — Пойдем, Отто. А то он меня так бесит!
Больше Альберт и Отто не трогали меня физически, но их издевательства и насмешки продолжались. Я изо всех сил старался не замечать их шуток, насмешек и издевок. Но пару раз психологически не выдерживал, и тогда всю ночь злился и плакал, лежа на кровати. Наверное, в подростковом возрасте такое часто бывает. Не спал всю ночь и приходил в школу полностью разбитым во всех смыслах, измученный и опустошенный, с мешками под глазами.
К счастью, терпеть выходки маленьких хулиганов пришлось недолго, ибо через год их отчислили из гимназии. Мне сказали, что это произошло из-за меня. Для меня эта ситуация показалась нелепой. Расскажу об этом подробнее. Так получилось, что когда я возвращался домой из школы, меня ударил какой-то незнакомый мне взрослый мальчик, явно старше меня на два-три года. Я, как обычно, направлялся в сторону дома, а этот парень шел мне навстречу и улыбался. Когда он подошел ко мне, без всякого предупреждения ударил меня по лицу. Я такого не ожидал. Самый опытный мастер боевых искусств не понял бы, что произошло. Я упал, сбитый с ног, а затем он ударил меня еще раз и, громко смеясь, убежал прочь.
Мама, увидев мои ссадины, окровавленные зубы и нос, пришла в ярость. Когда синяк под глазом разросся до размеров сливового пятна, она пошла в школу жаловаться директору. Оказывается, она не до конца поверила мне, что меня избил незнакомый мальчик. Наверное, мое поведение за последний год заставило ее призадуматься и пойти в школу, чтобы разобраться в этой непонятной для нее ситуации. В общем, мама устроила скандал, и школа начала расследование.
По показаниям моих одноклассников и других учеников, Альберт и Отто постоянно донимали меня и других учеников. Комиссия пришла к выводу, что меня избили именно они. На мои слова, что меня бил другой незнакомый парень никто не поверил. Все думали, что я так говорю из-за боязни перед Альбертом и Отто. В итоге этих двух хулиганов отчислили за преступление, которого они не совершали. Порой жизнь решает наши проблемы другими проблемами. Бог свидетель, я не сдавал никого, так получилось. Хотя, признаюсь, внутренне я был рад такому повороту событий. И все благодаря тому незнакомому безбашенному парню, который однажды побил меня.
Так я, наконец, обрел заветное спокойствие в школьных стенах, отыскав уголок мира среди шумных коридоров и бесконечных уроков. Но это было лишь затишье перед бурей, предвестником которой стало мое всепоглощающее кипучее чувство. Я впервые влюбился по уши, без памяти и раздумий. Это чувство нагрянуло неожиданно и полностью перевернуло мое представление о мире, заполнив его яркими красками, непреодолимым влечением и сладкой мукой первой любви.
Магдалена. Моя первая любовь. Она мне больше всех нравилась в школе. Она училась в параллельном классе. Я влюбился в нее с первого взгляда, как только поступил в гимназию. Только она удерживала меня в школе во время приставаний Альберта и Отто. Она казалась мне самой красивой девочкой на свете. Каждый раз, когда я видел ее в школьных коридорах, мне хотелось подойти и заговорить с ней, но смелости мне явно не хватало. Мое сердце билось как у нашего пса Феликса, когда я пытался собраться с духом и подойти к ней. Самая старая черепаха на свете быстрее бы решилась на этот шаг, чем я. Прошло уже три года, а я все еще не мог произнести ни слова.
Мой одноклассник Алекс заметил мою мучительную привязанность и не упускал случая поддразнить меня. Его шутки были безобидными, но каждый раз они подстегивали меня к тому, чтобы наконец решиться. И вот я обдумал, если перед летними каникулами я предложу ей встречаться, все свободные летние дни мы будем проводить вместе. Какой же шикарный план я придумал! В голове у меня крутились светлые кадры нашего с Магдаленой фильма о любви.
Попросив своего одноклассника Алекса позвать Магдалену, я остался ждать ее позади школы. Руки и ступни потели, и чем дольше я ее ждал, тем больше нервничал. Время тянулось бесконечно, и с каждым мгновением мой страх рос, но вместе с ним росло и нетерпение. Я представил, как скажу ей о своих чувствах, как она улыбнется и согласится.
— Привет, Кенджи! Ты меня искал? — услышал я самый желанный для меня голос на свете. Не сразу заметил, что Магдалена уже стояла передо мной. Я посмотрел на ее голубые глаза и подумал, что мир, покрытый этим голубым небом, далек от меня. А ее золотые волосы сияли как лучи солнца для меня. И я был ослеплен ее красотой. (Хоть и звучит нелепо, особенно учитывая наш тот возраст, но в то время я чувствовал все именно так.)
— Кенджи? Ты меня слышишь? — Магдалена наклонилась ближе, выведя меня из оцепенения.
— Д-да, — еле выговорил я. Харри начал хихикать.
— Что ты хотел сказать мне? Алекс сказал, ты мне хотел сказать что-то важное.
— Алекс? А-а-а… — пробормотал я, чувствуя, как слова застревают в горле.
— Давай, смелее! — прошептал Харри, подначивая меня.
— Ну, п-п-п-пойдем погуляем, — выговорил я, чувствуя, как пот струится по моему лбу.
— Нет, мне нужно домой. А куда ты хотел пойти?
— На Рыночную площадь погулять или в парк, — сказал я, пытаясь вытереть ладонью пот со лба.
— На Рыночную площадь? Зачем?
— Ну, погулять… ты мне нравишься, — наконец, выдохнул я, чувствуя, как огромный груз сваливается с моих плеч. Какой же я смелый!
— Кенджи! У меня уже есть парень. И он старше нас на два года. Так что я не могу! Пока! — ответила Магдалена, оставляя меня стоять посреди школьного двора с разбитым сердцем.
— Ух-х, какие нынче дети страстные пошли! — проговорил Харри, выпучив глаза, и рассмеялся. — Не грусти, папа же говорил тебе, что даже Конфуцию не всегда везло.
Я стоял и смотрел на землю. Грудь разрывалась изнутри. Мне всегда казалось, что человек только один раз в жизни влюбляется. И вот я влюбился в тринадцать и думал, это конец моей счастливой жизни. Эта первая любовь оказалась разрушающей. Харри продолжал хохотать, и как же он меня тогда раздражал! Я медленно брел домой и никого не слышал, и ничего не видел перед собой, а лишь свой путь домой в одиночестве. Когда пришел домой, захотел выпить все запасы пива отца.
— Что ты делаешь, Кенджи? — услышал я голос Харри после третьей банки пива, и меня это вывело из себя.
— Не твое дело, — сказал я. Боль в груди постепенно утихала, но злость захлестывала меня. — Знаешь, Харри, я думал, что мы с тобой напишем много разных книг, а я стану знаменитым писателем, самым популярным… а теперь думаю, зачем мне все это? Без моей любимой… Я готов отказаться от всего ради нее… Что ты смеешься?
— О боже! Вот это страсти для тринадцатилетних детишек! Ты еще юн и ничего не понимаешь. Если бы ты был взрослым, тебе бы тоже смешно было. Когда повзрослеешь, поймешь.
— Я понимаю, что люблю ее. Понял?
— Твои чувства искренни, но ты такой маленький и забавный. — Харри сделал смешную гримасу и снова заржал как конь.
— Оставь меня в покое, Харри! Хотя бы сегодня! И так из-за тебя я не могу откровенно говорить ни с кем!
— Это почему? Мы же это обсуждали с тобой. Говори со всеми как хочешь, я ведь все равно все о тебе знаю. И перестань пить пиво отца. Вечером тебя ждет расплата за это.
— Отвали! — крикнул я.
Харри ушел, а я продолжил пить. Помню, как Юки помогала мне дойти до кровати. Похоже, она также пришла рано из школы. Тем вечером я разозлил отца. Он, как обычно, пришел домой с мыслью выпить пивка и расслабиться. Меня пытались разбудить, но я все никак не мог прийти в себя. На следующее утро меня ждала суровая расправа. С тех пор я стал замкнутым и ничего не писал для сборников или журналов.
Помирившись с Харри, я писал рассказы только для Джуна, то есть ради Джуна. Он слушал их внимательно, и в этих историях понемногу раскрывался: радовался, удивлялся, испытывал чувства, прежде скрытые от меня.
Глава 5. Молодость
Я всегда фанател от фильмов в жанре «боевые искусства». В основном мне нравились старые ленты, которые отец любил смотреть по вечерам. Мы с Джуном усаживались рядом с ним и завороженно смотрели за боями наших кумиров. Я обожал Брюса Ли и Жан Клода Ван Дамма, и в игре «Мортал Комбат» неизменно выбирал Лю Кэнга или Джонни Кейджа. Наверное, меня поймут только фанаты «Мортал Комбат». Вдохновленный их мастерством, я часто дрался понарошку с Харри, придумывая свои собственные удары и приемы. От моих телодвижений Джун всегда весело хлопал и смеялся от души. Думаю, если кто-нибудь посторонний наблюдал бы за мной в такое время, то посчитал бы меня сумасшедшим. Хотя можно было бы ответить, что я тренирую бой с тенью.
Однажды отец подарил мне книгу Миямото Мусаси «Книга пяти колец» — о величайшем воине Японии. Хотя я толком ее не понял, ведь мне было всего четырнадцать или пятнадцать. Отец сказал: «Читай эту книгу каждые два-три года, и ты всегда будешь находить в ней что-то новое». Стратегии, изложенные в ней, казались мне непостижимыми, как и сама книга в целом. В то время я понял, что основной смысл книги в том, что главное — это состояние духа воина, а не оружие или приемы. Постоянные тренировки также играют ключевую роль. С тех пор я регулярно перечитываю эту книгу, открывая для себя все новые смыслы. Но тогда меня особенно поразило выражение «бунбу ичи», что означает «перо и меч в гармонии». Эта фраза меня так вдохновила, что внутри меня что-то дрогнуло и вызвало мурашки по коже.
Помимо этого я любил читать рыцарские романы. Они дополнили мои романтические представления о рыцарстве, где истинный воин должен не только владеть мечом (или другим оружием), но и уметь писать красивые стихи и письма. Даже сам великий Брюс Ли, который, казалось, беспрерывно тренировался, находил время для написания стихов и заметок о жизни. Это гармоничное сочетание физической силы и духовной глубины всегда вдохновляло меня, побуждая стремиться к такому же балансу в своей жизни.
Благодаря всему этому я перестал думать о боли в груди, оставленной безответной любовью школьных красавиц. Вместо глупых подростковых раздумий я часто делал разные упражнения, отжимания, качал пресс. Иногда я просил Харри присоединиться к моим тренировкам, и он, конечно, соглашался, весело подшучивая надо мной. В ютубе нашел несколько полезных видеороликов с упражнениями для разминки, которые вскоре стали неотъемлемой частью моего распорядка дня. Мечтая стать не только писателем, но и мастером боевых искусств, я представлял себя современным рыцарем или самураем. Эти подростковые фантазии формировали мой смысл жизни в тот момент. Бунбу-ичи, перо и меч в гармонии.
Со временем мое тело начало меняться. Мышцы стали четко прорисовываться, и я с гордостью смотрел на свое отражение в зеркале. Так я стал обладателем спортивного телосложения. Я начал любить свое тело. Но даже с моим новым телосложением Джун казался мне более мощным. Он от природы всегда был крупнее меня. Я чувствовал в нем бычью силу, которой он никогда не пользовался, лишь когда я просил его побороться со мной во время тренировок. С детства мы всегда весело боролись друг с другом. Это закаляло наши тела. Я был уверен, что Джуну также полезно было немного потренироваться.
Несмотря на шрамы, Джун все еще любил собак, любил животных в общем. Наша собака Феликс словно сняла с него все оковы страха, которые могли появиться после травм. Феликс стал настоящим членом нашей семьи, умным и преданным другом, требующим внимания от всех, особенно от мамы и меня. Как же Феликс любил Джуна! Он словно чувствовал особую связь с ним, всегда стараясь быть рядом, помогая ему и охраняя его покой. Джун, в свою очередь, проникся к Феликсу такой же глубокой привязанностью.
Феликс часто спал рядом с нами, словно был нашим хранителем, создавая чувство безопасности и уюта в доме. Без него мы уже не представляли свою семью, свой дом. Удивительно, какой у Феликса взгляд проникновенный, словно видит нас насквозь, понимая все наши мысли и чувства.
Однако периоды линьки Феликса вызывали у меня смешанные чувства. Приходилось два раза в день вычесывать линяющего Феликса со щеткой и рукавицей для собирания шерсти. В эти моменты я учился проявлять заботу и любовь, даже когда это требовало усилий и спокойствия.
Каждую субботу и воскресенье наша четверка, я, Джун, Андреас и Томас, отправлялись на исследование мира вокруг. Я сравнивал нас с мушкетерами и Д’Артаньяном. Мы любили ходить в зоопарк. Наблюдая за его обитателями, мы ощущали связь с первозданной красотой, впитывая атмосферу дикой природы. Также мы любили прогуливаться по старинным улочкам города. Мы знали каждый закоулок, каждый переулок, словно обладали тайным знанием скрытых символов города. Прогуливаясь по этим местам, мы представляли себе, как здесь жили люди сотни лет назад. Круглая башня Нюрнбергского Кайзербурга манила нас своей древней мощью. Мы забирались на ее вершину, откуда открывался вид на весь город. Стоя там, на высоте, мы чувствовали себя хозяевами мира, готовыми к любым вызовам и приключениям.
Когда дело касалось кинотеатра, Томас словно одержимый без устали звал нас туда. Андреас, в свою очередь, жил футболом. Каждое сражение на маленьком футбольном поле было для него чем-то особенным, и мы вместе с ним разделяли эту страсть. Но когда наступал вечер и усталость начинала брать свое, наши приключения не заканчивались. Мы переносили их в виртуальные миры компьютерных игр, собравшись у кого-нибудь из нас дома.
Когда мы собирались на очередную прогулку, Андреас иногда приводил с собой свою девушку. Я и Томас завидовали его легкости общения с девушками. В его присутствии девушки улыбались и смеялись. Казалось, для него знакомства были простой игрой, в то время как для нас, всего лишь пятнадцатилетних парней, это было недоступным искусством. Бывало, подруга Андреаса приводила своих подруг, но мы с Томасом так и не смогли стать разговорчивее с девушками. Более того, при знакомстве с ними мои ладони, как всегда, покрывались влагой, отчего я не находил себе места. А их взгляд при прикосновении с моей ладонью сменялся с дружественного на отвращение. Андреас и Томас уже привыкли к моим нервным рукам и постоянно в шутку смеялись над этим, например, чтобы я перестал сам себя удовлетворять. Мне не нравились эти шутки, но все же я за компанию улыбался вместе с ними, чтобы скрыть свою досаду.