- -
- 100%
- +
О том, что он пишет стихи, никто не знал, пока безумный художник не угадал в случайном разговоре, и пока ветер, поднятый улетающей гусеницей, не разбросал по всему космопорту обрывки салфеток из дешевых баров, а синеглазая девушка – капитан космической яхты, не подобрала их всех до последнего клочка.
Глава 1
Улетали журавли в слепом тумане.
Щурились на солнце фонари.
Перепутано опять среди обмана
Одеяло утренней зари.
… Сны, навеянные чьим-то ветром
между памятью
и предпоследней
рюмкой…
Норн открыл глаза, потому что Томси настойчиво колотил его локтем в бок.
– Да проснись ты, придурок, посмотри, какая цыпа,– громко шептал он в самое ухо, отчего Норну стало щекотно.
– Отстань, – прохрипел Норн. Пошли уже вторые сутки, как он не вылезал из этого чертова бара, и ещё нескоро собирался всерьёз задуматься над этим. Голова трещала – то ли от выпитого, то ли от передуманного – не суть. И жить по-прежнему не хотелось.
– Да смотри, я тебе говорю, – Томси пнул приятеля так, что тот чуть не свалился на заплеванный пол.
– Полегче, – отозвался разбуженный окончательно штурман. – Не на борту.
– Дубина. На борту такого не увидишь.
– Ну?
И он, наконец, соизволил повернуть голову туда, куда показывал механик. Там, у входа стояла девушка. При неровном освещении бара трудно было понять, сколько ей лет. На ней был ярко-синий комбинезон в обтяжку, волосы убраны на затылке. Но не это важно – мало ли девиц, одетых похлеще этой, шастает по припортовым барам – девушка стояла и смотрела на публику, смотрела так, словно выбирала, кого убить первым. В осанке её читалась властность, уверенность, сочетающиеся с мягкостью, упругостью…
Норн решил, что она похожа на кошку и змею одновременно.
Пока Норн соображал, что общего между кошкой и змеей, девушка подошла к стойке.
– Эй, киска,– обратилась она к бармену низковатым сильным голосом.
– Да, мэм.
– Вишневый сок со льдом,– сказала она. – Да, ты не ослышался. Галактика! Откуда вас таких берут?
– Ви-вишневый сок?– переспросил мальчишка. Всего минуту назад он выглядел величественно-неприступно, как и подобает людям в его положении, и вдруг вмиг превратился в обычного испуганного пацана.
– Хочешь сказать, что такого не держите? А что у вас вообще тогда есть?
– Нет… то есть… сейчас, мэм.
– Поищи,– она кивнула, позволяя бармену ускользнуть в недра складов, где он надеялся отыскать заказанное. – «Мэм»,– усмехнулась девушка.
Она обвела скучающим взглядом сидящих совсем рядом Норна и Томси, в один миг оценив их, как товар на прилавке, затем устроилась поудобнее на высоком стуле, поставив локти на стойку, и задумалась о чем-то далеком, видимо, решив, что соседи не стоят ее драгоценного внимания. Выражение её лица из величественно-насмешливого стало сосредоточенно-усталым.
Норн почувствовал необходимость немедленно что-нибудь выпить, покрепче. Но бармен как в воду канул.
– Глаза лопнут,– сказала вдруг девушка-змея-кошка.
Норн не сразу понял, что это она ему, так, небрежно, через плечо. И, правда, чего это он на неё уставился? Норн опустил глаза и наткнулся на маленькую яркую капельку капитанского значка на груди девушки. Неизвестно, что произвело на пьяного в хлам штурмана большее впечатление – значок или сама грудь – но глаз было не оторвать.
Девушка развернулась к нему лицом.
– Ну? – спросила она.
– Что? – Норн почувствовал себя очень скверно.
– Женщину первый раз видишь? – она говорила с ним, как с ребенком.
– А что? – он осмелился посмотреть ей в глаза, остатки хмеля прибавляли безрассудства. Страшно было смотреть в бездонную холодную синеву, а отвести глаза – ещё страшнее. Наконец синева сжалилась, чуть ослабила хватку. Норн отвернулся и покраснел, потому что девушка рассмеялась.
– Капитан Зонкия Ама,– внезапно произнесла она.
– Норн Виктор, штурман третьего класса, – заплетающимся языком ответил Норн.
Томси почему-то молчал: то ли перетрусил, то ли решил не мешать.
– Давно тут плаваешь? – в вопросе и насмешка и угроза.
– А тебе что? – дерзить, так дерзить.
– Ну, зайка, прости, не я на тебя пялилась, – она отвернулась, пренебрежительно пожав плечами.
Расторопный бармен все-таки нашел в закромах диковинный вишневый сок. С победным видом поставил перед Зонкией высокий запотевший стакан с кроваво-красной жидкостью, в которой плавал кубик прозрачного льда. И тут же выражение его лица стало таким, словно он сомневается, правильно ли он понял, что именно надлежало сделать, но с другой стороны – он сделал все, от него зависящее.
– Спасибо, киска, – девушка поднесла стакан к лицу, посмотрела на сок с выражением бесконечной тоски.
И тут Норну показалось, будто он понял, что именно так притягивает его – неуловимо, в уголках глаз Зонкии Амы он заметил что-то похожее на отражение его собственной усталости. Нет, не той усталости, что валит с ног после трехмесячного полета в Пустоте на допотопном корабле, у хозяина которого никак не найдется денег на ремонт. Не той усталости, что возникает после недельного шатания по барам. А той самой непонятной усталости, что по сути дела заполняет всё его, Норна, существо с тех пор, как он покинул маленькую голубую планету Земля; усталости, которая и гонит его по жизни, не давая остановиться, которую не заглушить выпивкой – хоть пей беспрерывно дни и ночи напролет; усталости, имя которой Одиночество. Кто никогда не терялся в бездонной Пустоте, не знает, что это такое.
Норн тупо уставился на свои руки, только что служившие ему чем-то вроде подушки: руки напоминали пауков, видимо, оттого, что на душе у Норна по-прежнему было гадко. А от мыслей об одиночестве стало ещё хуже. И тут как раз Томси снова пихнул его в бок, зашептав прямо в ухо, захлебываясь слюной:
– Я вот что тебе скажу, эту бы цыпу перевернуть на спинку…
Договорить он не успел. Норн не стал слушать, что ещё выдаст осточертевший приятель – просто развернулся и врезал по смазливой раскрасневшейся физиономии, с удовлетворением отметив, что руки при этом перестали напоминать пауков. Удар получился, что надо. Томси взбрыкнул пару раз ногами, пытаясь удержаться на стуле, и загрохотал под ноги мимо проходящей парочке многоножек – чудиков с немереным количеством конечностей. Чудики были тоже порядком набравшиеся.
– Ты… это…– пытался подняться Томси, но несколько пар заплетающихся ног уже запутались в упавшем стуле, а заодно и в человеке, который только что на нем сидел.
Чудики громко ругались хрюкающими голосами, одежда их, и без того убогая, затрещала по швам – Томси, стараясь подняться, цеплялся за широкие спины иноплеменников, ткань рвалась легко и весело. В потасовку с радостью втягивались и другие посетители бара. Народу было достаточно, чтобы учинить настоящий погром. Испуганный бармен уже нажимал на кнопки, вызывая охрану. Визжали местные девицы – то ли от страха, то ли от восторга. Кто-то пытался пробраться к выходу, этим только ухудшая свое положение, потому что пройти мимо клубка тел, катающегося по проходу, значило – присоединиться к ним ещё одной составной частью. В припортовых кабаках ой как любили отвести душу, махая кулаками по любому, самому ничтожному поводу, а то и вовсе без оного.
Норн подозвал бармена.
– Сколько там с меня? – он протянул свою кредитку. – Если тут не хватит, снимешь с этого, – Норн кивнул в сторону потасовки.
Бармен спорить не стал, забрал кредитку. Норн краем глаза поглядел на девушку-капитана. Она сидела, потягивая сок с отсутствующе-невозмутимым видом. Видимо, она, как и Норн, понимала, что уходить сейчас отсюда – все равно, что прыгать в Пустоту без скафандра.
Завыла сирена подъехавшей полиции. Зонкия тоскливо вздохнула, одним глотком допила оставшийся в стакане сок и посмотрела на Норна:
– Тебе бы смотаться, зайка. Здешние крысята шутить не любят, и разбираться не станут
– А тебе-то что?
– Так, просто. Слух у меня хороший.
Норн покраснел. Если она действительно слышала, что сказал Томси, то теперь она, значит, просто издевается.
– Я не шучу, парень, – она, кажется, не смеялась.– Ты что, в первый раз на Милочке? Быстро делай отсюда ноги.
Так как Норн не шевелился, Зонкия схватила его за руку и потащила к выходу. Но не к главному, откуда уже прокладывали себе путь служители охраны порядка, а в другую сторону. В каждом уважающем себя баре есть запасной выход, который доступен только «очень своим». Полиция подобные выходы даже не блокирует, так, поставит человечка, чтобы на всякий случай заглядывал в лица "своих".
Капитан Зонкия Ама, кажется, не нуждалась в рекомендациях, она прошагала мимо мрачного полицейского с видом оскорбленной королевы, тот едва не козырнул. Норн плелся за девушкой, с трудом переставляя ноги – выпивку в баре разбавляли какой-то дрянью.
– А теперь – привет, спасибы не надо, – сказала Зонкия, отпустив руку Норна на перекрестке. Почему-то ее манера разговаривать упрямо не вязалась с обликом капитана, что-то было не так.
– Эй, подожди,– голова раскалывалась, после Норн никак не мог понять, почему он не отправился своей дорогой, оставив капитана Зонкию в покое.
– Ноги не держат? – участливо спросила она, в глазах была издевка.
– Э…– Норн никак не мог вспомнить, что же он собирался спросить.
– Ладно, зайка,– синие глаза как-то внезапно подобрели. – Пошли.
– Куда?
– Холодный душ и чистая постель – то, что доктор прописал.
Норн не сопротивлялся. Он позволил довести себя до гостиницы, там в довольно шикарном номере, раздеть, затащить в душ, после завернуть в огромное полотенце и довести до кровати. Последней мыслью Норна было воспоминание о бедном Томси, какого ему, старой скотине, в вонючем крысятнике одному
– Капитан Зонкия Ама, признаете ли вы себя виновной?
– Признаю, – ответила она, встряхнув головой. Светлые волосы ее мягкими волнами спадали на плечи. Она знала, что весь зал сейчас любуется ей, стройной гордой женщиной с красивыми волосами, ослепительной улыбкой. Она чувствовала, как от невинного ее жеста вздрогнули судьи, они тоже должны были думать исключительно о том, натуральный ли цвет у ее волос.
– Повторите, – голос чтеца дрогнул, будто он не поверил своим ушам и хотел убедиться, не ослышался ли, а может, хотел дать ей шанс.
Она улыбнулась:
– Признаю, – спокойно, без вызова и без смирения.
– Признаете, что перевозили на своем корабле …ээ… класса,– он заглянул в века бумаги, – класса В13-89/5ЯБ, вражеского лазутчика.
– Да, я же сказала, признаю.
– То есть признаетесь, что участвовали в заговоре…
– Нет
– Объяснитесь, капитан,– что-то, похожее на облегчение, появилось в лицах судей.
Хорошо, сейчас она даст им шанс проявить жалость и великодушие.
– Я признаю, что везла пассажира, принадлежащего к расе, находящейся не в самых лучших отношениях с Союзом, разумеется, за плату. Он действительно заплатил. Я уже изложила суду, в каких обстоятельствах познакомилась с Аукби Тоном. Я не имела возможности отказать пассажиру, да и желания…
Зал зашумел, возмущенно, естественно.
– Вы же знаете, в чем основная сила рогатых.
– Хоубров, вы хотите сказать?
– Да, хоубров. На них же нельзя смотреть без улыбки. Они очаровательны, согласитесь – маленькие, пухленькие, с золотыми рожками, – Зонкия старалась предать своему голову максимальную эротичность.
В зале переговаривались, так что чтец был вынужден постучать по столу, чтобы утихомирить публику.
– Но ни о каком заговоре я ничего не знаю. У меня не так много времени, досточтимые, работа на корабле, особенно на таком, как мой – это под силу не каждому. Вы же знаете, сколько осталось жучков в Пустоте – сотни три, не больше. Управление кораблем отнимает даже время сна, но и во сне ты продолжаешь думать о правильности курса, об углах отклонения, о прочей опасной и утомительной мелочи, которая стоила жизни стольким отважным капитанам прошлого.
Зонкия импровизировала, план речи, конечно, был обдуман еще ночью, но детали, краски – только на публике. Она знала, что делала, когда отказалась от адвоката, объяснив это отсутствием средств. Да если бы она только захотела, она могла бы нанять всех здесь присутствующих, и не только для защиты на суде – за те деньги, которые Зонкия могла заплатить, весь зал готов бы был проползти на четвереньках вокруг космопорта, а заодно разгрузить парочку контейнеров с углем. Черта-с-два, она бедная, несчастная, беззащитная девушка, одинокая среда врагов, которые пользуются ее наивностью, завлекая в свои коварные планы, она вынуждена зарабатывать себе на жизнь тяжким трудом. Прослезиться можно. Дело выиграно – это ясно, осталось красиво уйти – и больше никогда не совать свой нос на эту треклятую планету, где до сих пор бредят войной.
Чем им не угодил несчастный Аукби? Тем, что собирался повидаться с родней? Ну, и что, что королева хоубров, сидящая под замком в комфортабельном крысятнике, и есть любимая тетушка маленького Аукби? Хорошо, что ему удалось-таки ускользнуть домой, хоть и не повидав тетушку. Смелый народец – рогатые хоубры – все еще надеются восстановить свою трехпланетную монархию. "Принципы демократии" – черта-с-два, хоубры просто не хотели делиться с верзилами золотом добровольно…
Политика – мерзкая штука, и ради того, чтобы натянуть нос вонючим крысюкам, Зонкия согласна была разыграть не один такой спектакль.
– Суд признает капитана Зонкию Аму виновной в нарушении инструкции о приеме на борт пассажиров, 45 пункт 654 статья свода Законов Союза. Приняв во внимание особые обстоятельства, суд назначает вышеупомянутой особе выплатить штраф в размере налога на ввоз контрабанды класса АЗ. А также предписывает ей покинуть территорию округа Морра в течение пятнадцати часов местного времени.
Зонкия опустила глаза, чтобы судьи не прочли в них презрение и торжество победительницы. Через пятнадцать часов Зелененький жучок будет уже далеко, а штрафом своим пусть подавятся, пусть засунут его себе… Она улыбнулась. Это должна была быть благодарная улыбка спасенной жертвы, оценившей все содеянное…
Это случилось на планете Морра в 115 году Союза Пяти Галактик. Капитану Зонкии Аме было тогда двадцать четыре года. И это было далеко не первое подобное приключение в жизни синеглазой девушки.
Сомнительное удовольствие – листать чужие жизни
как стихи
Совать свой нос в чужие двери и шкафы
Искать в чужих глазах себя
Искать,
И как это ни глупо, не найти
Чужих людей чужие жизни и глаза
Пусть пролетают мимо, пусть проходят
И что с того, что и в моих пустых глазах
Чужие отраженья не находят
самих себя…
В глубоком космосе замкнуться и, глядя в пустоту – здесь это просто, забывать, сознательно забывать то, что никак не удается забыть.
Противоречие. В самом корне существа, именуемого Норн. Тоска по полузабытому дому и желание забыть наконец-то. Норн. Родители были шутниками. Самому создавать нить своей жизни.
Простой земной мальчишка, даже не отличник, даже не мечтатель. Драки, любовь к поджиганию и взрывам, крыши, заборы, ободранные коленки, пластырь на щеке. И космос, бесконечный, в звездах, в давно угасших точках, которые слишком поздно донесли свой свет до тех, кто мог бы ответить. Ощущение раздвоенности личности…
Есть вещи, о которых не удается забыть, даже во сне. Из пасторальных картинок, из сентиментальной ностальгии один и тот же сон превращается в кошмар, который преследует даже в пьяном беспамятства
Улица, залитая солнцем, узкая улочка крохотного провинциального городка, забытого богом и цивилизацией. Дворики, двухэтажные домики, здесь ничего не меняется сотни лет. Садики, деревянные заборы. И сирень. Вездесущая пьяная сирень. Весна. Норн идет но тротуару, стараясь не наступать на трещинки и перемычки каменных плит – игра, знакомая с детства каждому земному ребенку. На улице пусто, раннее утро. Сирень свешивается тяжелыми гроздьями цветов прямо над головой, стоит протянуть руку – и все это богатство станет твоим. Можно притащить домой охапку темно-бардовой, сиреневой и даже белой сирени, поставить в вазу и ночью бредить неведомым от одуряющего запаха. Норн идет вдоль кустов сирени, и чувствует запах. И вдруг он понимает, что видит желтую, красную, синюю сирень. Цветки ее из беззащитно-хрупких становятся жадно-манящими, огромными, краски кричат. И вот уже он бежит все быстрее, быстрее, дома и улица незнакомы, хотя он видел из тысячи раз, но дороги домой никак не может вспомнить, все заслоняет сирень. И солнце из мягкого весеннего акварельного становится жгучим, полуденным. А он все бежит, кусты сливаются в линию смазанных пятен, а потом и вовсе в одно грязно-бурое. А потом мир растрескивается, как старый тротуар, и сквозь трещины течет Пустота, становится трудно дышать. И Норн просыпается за мгновение до того, как легкие разорвутся от колючей пустоты безвоздушного пространства. За мгновение до смерти. И тоска, граничащая с сожалением – почему не хватило опять этого последнего мига.
Норн резко: открыл глаза, потому что вспомнил. Вспомнил вчерашний вечер, и стало стыдно, даже страшно.
Потолок был белым, чистым. Норн лежал на мягкой, огромной кровати, на нем легкое теплое одеяло. А рядом – Норн скосил глаза, боясь пошевелиться – рядом, свернувшись калачиком, лежала вчерашняя девушка, капитан Зонкия Ама.
Девушка была совершенно голой. Простынка, которой она укрывалась, сбилась в комом в ногах. Распущенные волосы разбросаны по подушке, ладошки сложены под щекой – Зонкия спала. Норн подумал, что благоразумнее, всего было бы удрать, но как выбраться отсюда, не разбудив девушку? Тем более, голова Норна гудела по-прежнему, и хотя соображать он уже мог, но вовсе не был уверен, что сможет бесшумно передвигаться. А потом… мама!… кажется, кроме одеяла, на нем ничего нет, и в окрестностях кровати ничего похожего на одежду не наблюдается.
Господи, что здесь вчера происходило? И вчера ли?
Может, убежать, пока не поздно? Но как это сделать бесшумно? Второй выход – притвориться спящим и подождать, пока Зонкия проснется, а там видно будет. Но неизвестно, сколько еще ждать, Норн почувствовал, что спина его затекла, во рту пересохло – ужасное положение. Лежать, не двигаясь, рядом с обнаженной женщиной. Мама дорогая, лучше бы он, действительно, не просыпался!
Зонкия пошевелилась. Норн не мог этого видеть, он чувствовал, как она потянулась, немного погодя, спрыгнула с кровати, зашлепала босыми ногами по полу, кажется, ушла. Норн осторожно приоткрыл глаз, Да, комната пуста, самое время смотаться. Вот только нигде не видно одежды. Он попытался заглянуть под кровать, даже спустился на пол. Когда Зонкия вошла, он успел вскочить на ноги.
– День добрый, зайка,– на ней был длинный махровый халат нежно-бежевого цвета. Норн застыл, подумывая, как бы провалиться сквозь землю. Девушка, будто не замечая его состояния, обошла его, набрала код в стене, кровать стала сворачиваться.
– Вещи твои уже высохли, посмотри там, в ванной, в сушилке, – по ее
тону невозможно было понять, что она думает, и никаких намеков на вчерашнее. Норн отправился искать ванную, стараясь вести себя так, будто всю жизнь только и делал, что расхаживал нагишом по номерам люкс дорогих гостиниц на глазах у совершенно незнакомых девушек, будучи абсолютно не в состоянии вспомнить, что же произошло накануне. Ему казалось, будто Зонкия улыбается ему в спину. "Зайка". Вещи действительно высохли. Оказалось, что форма "Зет Абрис" действительно была зеленой, точнее, индиговой, о чем Норн успел позабыть – стиральные машины на корабле никогда не чинили, а в портах было не до того. Поразившись, до чего, однако, приятно одевать чистое, Норн внезапно вспомнил, как Зонкия вчера раздевала его. Как младенца. Он, кажется, сопротивлялся. Господи, что ей нужно?
Выйти из номера незамеченным не удалось. Зонкия стояла, оперевшись спиной на косяк двери, и наблюдала, как он ищет выход.
– Я, это… пойду? – робко спросил он.
– Как хочешь, но завтрак уже на столе. Может, сначала все-таки поешь? – она кивнула в сторону комнаты, из которой действительно раздавались запахи. Норн уже не знал, чего ему делать, скорее всего, проснулось любопытство – правда, чего этой странной девушке нужно от забулдыги штурмана.
В этом кресле нельзя было сидеть робко, на краешке, оно было создано специально, чтобы, расслабившись, наслаждаться покоем, Норн не стал спорить с создателями мебели, откинулся на спинку.
Зонкия протянула стакан с темной жидкостью.
– Сначала это.
Норн недоверчиво покосился на незнакомый с виду напиток, а потом решил – где наша не пропадала. Он слышал о том, что существуют такие женщины, которые весьма интересуются молодыми бесхозными звездолетчиками и готовы тратить свои безмерные капиталы на то, чтобы… Тьфу. Тем особам обычно лет за шестьдесят, и уж наверняка они не носят на груди капитанских значков. К тому же Норн отнюдь не считал себя красавцем – грязный, небритый, костлявый, с кривым носом и бесцветными глазами…
– Голова-то как?– поинтересовалась девушка, когда Норн осушил стакан, напиток оказался на удавление приятным, и голова, действительно почти перестала гудеть – хоть начинай недельное турне заново.
– Ничего, – стало опять неловко.
– Ты что, язык проглотил, или от природы молчун?
– От природы.
– Понятно, – согласилась девушка. Она сидела в своем кресле, край халата сполз к ее ногам, словно нарочно пытаясь дразнить Норна. Ну, нет, такие номера не пройдут.
– "Зет Абрис", торговый флот Зеты. Чего это людей так тянет служишь псоглавым? – спросила она вдруг Зонкия, разглядывая Норна, будто бы он выставлен на продажу.
– Они не умеют пользоваться собственной техникой. Жалко.
– Их жалко или технику? – поинтересовалась девушка, обрадовавшись, что он, наконец, заговорил.
Норн решил не сдаваться.
– Их-то чего жалеть? Головы, как у бульдогов, и характер такой же.
– Разбираешься в породах собак? – она изучала его. Пусть, в конце концов, его еще никто никогда не изучал.
– Да. А что?
– Ничего, интересно. Ну, и как машина?
– Гусеница? Нормально, Если можно считать нормой годовую отсрочку ремонта и прочее и прочее.
– Действительно, жалко, хотя гусеница и с ремонтом долго не живет.
Она болтала. Обычно девушки ее возраста так болтают о тряпках, музыкантах и побрякушках. Хотя, Норну не часто приходилось сталкиваться с девушками, к зеттам девушки не нанимались, из-за запаха.
– Почему? – за корабль было обидно, хотя она и права.
– Так, практика.
– А у тебя что?
– Жучок,– небрежно произнесла она, будто бы жучки прямо так и летают на каждом углу. Норн присвистнул,
– Живой?
– А как же, – все-таки, не совсем железная, своим кораблем не грех и похвастать.
Норну стало не то, чтоб обидно, как-то неприятно. Кто он – нищий бродяга, а она – богатая обладательница "жучка", одного из менее чем трехсот оставшихся живых яхт-буксиров. Какого черта он пьет с ней и болтает о технике, когда вечером вылет – и привет родная Зета с ее вонючими обитателями.
– Послушай, – начал было он с вызовом, но внезапно вспомнил, что так и не выяснил, что же здесь вчера происходило
– Да, зайка.
– Я не зайка, мое имя – Норн.
– Я помню. Норн Виктор, штурман третьего класса. Кстати, почему третьего?
Норн сник. Не раскусить девушку-змею, хотя нет, сейчас она все-таки была кошкой. Была такая сказка, еще там, на Земле, "Кошка, которая гуляла сама по себе".