Меч и перо

…Спустя некоторое время, Торокул пришёл в себя. Он лежал, обессиленный, на ледяном полу. Сумев превозмочь боль в затылке, он поднялся с пола и снова потянулся к решетке, к этому единственному окну во внешний мир. Вдали проносились горы родного Таласа. С великой тоской он смотрел в ту сторону, где в селе Шекер сейчас находились его дети и Нагима, и бесконечно повторял: «Дорогие мои, как вы там, все ли здоровы? Я люблю вас, будьте счастливы…»

А в это время маленький Чингиз смотрел в сторону станции «Маймак» и думал об отце. Он по-прежнему не терял веры, что отец скоро вернётся, обнимет всех и скажет: «Ну что, мои хорошие, соскучились? Ну, вот и я дома. Больше мы никогда-никогда не расстанемся!» Отца он так и не дождался…

***

В самолете прозвучало объявление о том, что полёт подходит к концу и необходимо пристегнуть ремни безопасности. Это оповещение командира экипажа вернуло писателя к реальности. В салоне мягкий, чуть приглушенный свет сменился на обычный, яркий. Пассажиры стали пристёгиваться ремнями и готовиться к посадке. Самолет начал едва заметно терять высоту. К Айтматову вновь подошла приветливая стюардесса и поинтересовалась, пристегнулся ли он к креслу. Писатель поблагодарил её за внимание и поспешил выполнить указание командира. После того, как бортпроводница перешла к другим пассажирам, он невольно подумал: «Воистину, мир держится не только на любви, но и на доброте». Сколько в жизни было добрых людей, которые помогли выстоять их семье! И он был безмерно благодарен каждому из них, ведь в те времена одно общение с семьёй врага народа расценивалось чуть ли не как преступление. И первым таким человеком, который дал им почувствовать, что мир не без добрых людей, – был тот самый станционный смотритель. Айтматов вдруг снова отчётливо увидел его добрые глаза. Простой железнодорожник проявил к ним тогда участие, напоил продрогших детей горячим чаем и вселил надежду, что добро помогает выдержать любые испытания. И каждый раз писатель будет убеждаться в справедливости простой истины: «Как бы много в мире не было зла, мир никогда не останется без добрых людей».

Тот день, когда его отказались принимать в пионеры как сына врага народа, он не забудет никогда. Впервые его чистой, детской душе было нанесено страшное оскорбление, которое останется в памяти навсегда. Он плакал тогда под окнами класса от нестерпимой обиды. Его увидел проходивший мимо человек и спросил, стараясь утешить и ободрить:

– Почему ты плачешь, мальчик, тебя кто-то обидел?

– Меня не принимают в пионеры…

– Ну, это не страшно. А почему тебя не принимают, наверное, на это есть какие-то причины?

– Говорят, что я сын врага народа, – всхлипнул мальчик, вытирая слёзы.

– Ты не расстраивайся. Придёт время, и те, кто тебя обижают, поймут свои ошибки. Ты лучше скажи, чей ты будешь сын?

– Я – сын Торокула, – сквозь слёзы промолвил Чингиз.

– Ты – сын Торокула Айтматова? – как можно мягче переспросил его незнакомец и погладил по голове. – Встань, сынок. Никогда не плачь, твой отец достойный человек. Гордись им и всегда ходи с высоко поднятой головой, – по-отечески успокоил незнакомец маленького Чингиза.

Слова этого прохожего человека значили для будущего писателя больше, чем простое утешение. Тогда он осознал силу слов. Ведь доброе слово сотворило чудо! Оно заставило мальчика поверить в себя, и с тех пор он всегда и везде с гордостью говорил: «Я – Чингиз Айтматов, сын Торокула». Не ведала тогда юная душа, что придёт время – и его земляки также будут с гордостью произносить вслух имена и его отца, и его самого.

Но были в жизни Айтматова и другие встречи – встречи при странном стечении обстоятельств, которым так и не удалось найти объяснения. Они выходили за рамки обычного, разумного. Самым удивительным случаем оказалась встреча со стариком, который в какой-то мере предопределил будущее Чингиза.

Случилось так, что в трудные времена у семьи украли корову. Тогда он, четырнадцатилетний мальчишка, взяв соседское ружье, собрался найти и застрелить подлых воров, которые увели единственную кормилицу. Ярости его не было предела, и если бы в тот момент ему повстречался вор, возможно, Чингиз выстрелил бы в него, и жизнь пошла бы совсем по другому сценарию. Но в тот момент он встретил почтенного старца с чёрной собакой.

– Куда ты идешь? – остановил его старик.

– У нас украли корову! Я ищу проклятого вора, который оставил моих сестренок и братишку без молока. Не знаю, как мы без неё проживем, нам и так тяжко!

– А зачем тебе ружье?

– Хочу наказать того, кто посмел обокрасть нашу семью.

– Ты хочешь застрелить его?

– Да, я хочу его застрелить! – ещё крепче сжав в руках ружьё, с нескрываемой злостью ответил Чингиз.

– Думаю, тебе не следует этого делать, – попытался его успокоить старик.

– Почему, ведь зло должно быть наказано?

– Совершивший неправедный поступок будет и так наказан. Ибо в этом мире за всё нужно держать ответ, и ничто не проходит бесследно. Поступки людей – вот что определяет будущее. Тот, кто украл, себя уже наказал. Он украл своё будущее. И ты не должен повторить его ошибку. Поверь мне, у тебя в будущем ещё будут сто таких коров. Успокойся и иди домой, – тихим, ласковым голосом старец привел в чувство возбужденного юношу.

После этих слов старика злость Чингиза исчезла. Он посмотрел пристально на старца и заметил, что глаза его были необыкновенно голубыми и глубокими. От старца исходили мудрость и добро. Чингиз, повинуясь неизвестной силе, повернулся и пошел домой. А когда он обернулся, чтобы сказать аксакалу слова благодарности, того уже нигде не было, он словно растворился в дымке. Пропала и его верная черная собака. После них остался лишь тонкий аромат горного эдельвейса. Запах необыкновенного цветка, приносящего удачу… После этого случая Айтматов никогда больше не встречал загадочного старика. Таким образом, неизвестный мудрец уберёг его от неправедного поступка. Спустя много лет, на пороге двадцать первого века, Айтматов думал, что старик оказался удивительно прозорлив. Писатель нашёл не сто коров, а намного больше. Однажды он скажет, что его книги, наверное, и есть эти сто коров.

Своими творениями Айтматов покорил сердца миллионов людей. Одного только он до сих пор не мог понять – куда же тогда подевались старик и его чёрная собака. У кыргызов в таких случаях есть только одно объяснение. Они говорят: «Аян кирди», что-то вроде «Добрый вестник».

У писателя было ещё одно воспоминание из далёкого детства, которому он так и не смог дать разумное объяснение. Это случилась во время войны с фашистскими захватчиками. Тогда настали трудные времена не только для его семьи, но и для народа, который всё отдавал для фронта и победы. В те годы они жили уже в селе Жийде. Случилась так, что ему с матерью пришлось поехать на телеге к родным в село Шекер, чтобы взять там, у них немного зерна и муки. Добираться надо было километров сорок, а то и больше – только в один конец. Не успели они выехать из села, как запряжённая лошадь стала беспокойно фыркать. Стало ясно, что она чего-то или кого-то боится. Оказалась, что животное почуяло волка… И действительно, спустя некоторое время прямо перед ними возник хищник. Его появление сильно напугало Нагиму и Чингиза. Ведь в те лихие времена нападение волков на людей было совсем не редкостью. Да и что могли сделать хрупкая женщина и юный Чингиз, если за ними погонится стая? Но волк был один, и он появлялся то справа от них, то слева. Потом исчезал и, спустя некоторое время, вновь появлялся впереди. Так он сопровождал их всю оставшуюся дорогу. Почему волк выступил для них в роли провожатого, для Айтматова осталось загадкой навсегда, как и исчезновение старца. Иногда он думал, что, быть может, душа расстрелянного отца переселилась в того волка, и он сопровождал их в пути, давая знак, что рядом и будет охранять семью. Писателю иногда казалось, что он и сам в прошлой жизни был волком. Ведь ему нередко снился один и тот же сон, будто он – гордый волк, и без устали бежит по нескончаемым горным грядам Таласа. Возможно, после того, как он покинет этот бренный мир, он снова станет волком, и они когда-нибудь встретятся с отцом на лоне матери-природы.

Писатель опять попытался представить последние часы своего отца.

Он мысленно перенёсся в прошлое…

***

Говорят, что когда человек рождается, его жизненный путь предопределен свыше. Так, мол, на роду написано. Чему быть, того не миновать. Получается, что как будто бы есть заранее прописанная кем-то определенная последовательность, по которой протекают все события жизни, и их никому не изменить. Некоторые же утверждают обратное – на все перипетии судьбы человек влияет сам и только сам, а то, что всё прописано свыше, – неправда. Но как бы то ни было, Торокулу сейчас было всё равно. После этапа его поместили в одну из камер городского НКВД. Режущий ухо лязг металлической двери гулко отдавался в висках. Он остался один на один с самим собой. Вокруг были холодные бетонные стены, и все его существо не хотело принимать эту страшную реальность. Торокулу хотелась думать, что происшедшее – стечение непредвиденных обстоятельств, вылившееся в дикую случайность, скоро всё закончится, и чудовищная ошибка будет исправлена. Виной случившемуся скорей всего была анонимка недругов. И скоро здесь, в НКВД города Фрунзе, после положенных очных ставок, всё прояснится, встанет на свои места, и его освободят. Ведь не могли же его соратники по строительству светлого будущего признаться в преступлениях, которые никогда не совершали! Ведь не могло же случиться так, что тридцать пять лет назад, при рождении ему было предначертано пройти нечеловеческие испытания тела и души! Наверное, не было в его жизненном сценарии и того, что его обвинят в самом чудовищном деянии, которое есть на земле, – в измене своему народу. Ещё говорят, злой рок… Но в любом случае, с тех пор, как его арестовали, кто-то бесстыдным образом навешивал на него ярлык врага народа.

Что легче выдержать человеку – физическую или душевную боль? Об этом Торокулу задумываться до сих пор не приходилось. По отдельности их можно вынести. Но когда ты испытываешь их вместе, это невыносимо.

Арестантам ломали пальцы на руках, защемляя их дверями. При этом палачи цинично оставляли целыми большой и указательный палец, чтобы допрашиваемый мог расписаться под «своими» признательными показаниями в делах, заранее сфабрикованных следователями грозного НКВД. Порой дознания работников НКВД мало чем отличались от пыток святой инквизиции. Сознание человека доводилось до такого состояния, когда допрашиваемый от нечеловеческой боли был готов подписать любую бумагу, только чтобы мучения прекратились. «Во имя чего всё это, ради каких идеалов жизнь человека стала цениться меньше пятака?» – думал Торокул в момент, когда его в очередной раз вели на допрос…

Уже полчаса капитан НКВД не переставал тупо избивать арестанта Айтматова. Яркий свет лампы, которая свисала на длинном шнуре с темного потолка, бил прямо в лицо допрашиваемому. Правый глаз его заплыл и уже не открывался. Губа распухла и была порвана, сочилась кровь. Страшно болела голова. Тела своего Торокул почти не чувствовал. Невысокого роста брюзгливый следователь с неприятным писклявым голосом смотрел на него сверху вниз маленькими злобными глазками и что-то говорил. Вокруг всё плыло… Следователь после очередной серии ударов вдруг понял, что Торокул перестал воспринимать его речь. Такое состояние людей ему было хорошо знакомо. Ещё чуть-чуть – и арестованный признается, что сам чёрт является его близким родственником. Следователь с ухмылкой посмотрел на дежурившего рядом верзилу, который в этот момент был больше похож на мясника, и сказал:

– У меня признается любой, и не таких ломали. Ну, собака, признаешься, что ты английский шпион, враг народа?

Эти страшные слова терзали Торокула каждым своим звуком. Пересиливая боль, он прямо посмотрел на своего мучителя.

– Я не враг народа, – тихо прошептал он, едва шевеля опухшими губами.

– Не враг народа? А кто ты тогда, мразь?! Ты предатель партии и народа!

– Нет, я люблю свой народ и не могу быть его врагом. Я не могу признаться в том, чего не делал, – продолжал шевелить губами Торокул.

– Ты у меня признаешься…

И следователь снова дал волю рукам и ногам. Он избивал Торокула и кричал в истерике:

– Сука, скажешь или нет, ты же шпион английской разведки, и вы, вонючие ублюдки – «Социалтуранцы», готовили переворот! Хотели задушить молодую Киргизскую Республику! На тебя есть прямые показания твоих же…

Следователь замолчал и, обессиленный, перестал пинать лежавшего. Посмотрев на стонущего Торокула, он вдруг заметил, что его, следовательские, хромовые сапоги забрызганы кровью. Утром они были начищены до невероятного блеска, и сейчас НКВД-шника взбесило, что кровь арестанта испачкала ему обувь. Увидев это, он снова впал в истерику.

– Ты, вражеская морда, запачкал мои сапоги!

Он снова пнул Торокула в живот, потом вытер кончик сапога о гимнастёрку арестанта и со злобой приказал конвоиру:

– В камеру его!

Поросячьи глаза офицера выдавали его омерзительный характер. На скулах его гуляли желваки, он чувствовал себя властелином мира. Он и только он сейчас распоряжался судьбами арестантов. От настроения этого изверга зависело, жить им или не жить, и он был опьянён властью, забыв, что на земле есть еще другие ценности.

– Что, признался? – в свою очередь, спросил конвоир капитана, тупо пялясь на офицера.

– Пока нет, но признается, куда он денется!

– Да, товарищ капитан, конечно, признается.

Он уже усвоил, что у капитана все признаются.

– Тащите его в камеру, – скомандовал офицер и сплюнул сквозь кривые зубы.

– Есть, товарищ капитан, – отрапортовал конвоир и крикнул своему напарнику, чтобы он помог ему вытащить Торокула. Они вдвоём выволокли его за ноги, словно это был какой-то неодушевлённый предмет, протащили по коридору и бросили в камеру. Пол был холодный, и холод пронизывал до костей. С трудом открыв заплывший от побоев глаз, он увидел над собой лицо молодого парня. Тот смотрел на него испуганными глазами. Потом испуг его сменился на сострадание.

– Что они с вами сделали? – он вытер лицо Торокула платком. – Обращаются, как с животными.

– Ты кто? – с трудом произнес Торокул.

– Я Тууганбай.

– Тебя за что, молодого такого арестовали?..

– За брата посадили. Они его ищут и не могут найти. Говорят, что я его укрываю. А я, правда, не знаю, где он.

– Да, нехорошие времена наступили… – едва выговорил Торокул и облизнул опухшую губу с чёрным сгустком спекшейся крови.

– Я вас знаю, вы – Торокул Айтматов.

– Откуда ты меня знаешь?

– Я тоже, как и вы, из Таласа. Мы с вами земляки.

– А, это хорошо… Пить, – попросил он молодого человека.

– Воды? Здесь нет воды. Но я сейчас попрошу. – Охранник! – окликнул Тууганбай надзирателя. За дверью послышались тяжелые шаги.

– Чего тебе, ты что орёшь?! – отозвался из-за двери грубый голос охранника.

– Воды дай. Пить дай. Человеку плохо.

– Обойдетесь.

– Будь человеком…

– Сейчас я вам дам воды.

Послышался лязг ключей. Зашёл тот самый верзила с тупым лицом. В руках он держал ведро с водой.

– Кому здесь воды? – он презрительно смотрел на арестованных.

– Айтматову плохо. Пить надо дать.

– Ему, что ли? – и с размаху вылил на лежавшего воду.

– На тебе воду. Довольны? – после чего, ухмыляясь и довольный собой, гремя связкой, исчез за дверью.

– Собаки вы, не люди, – со злостью прошептал Тууганбай, потом осторожно приподнял мокрого Торокула и уложил его на единственную в камере железную кровать.

Торокулу не чувствовал своё тело, лишь ледяной холод пронизывал его. Ничто не бывает страшнее ожидания смерти. Но сейчас, лежа на голой железной койке, избитый и измученный, он думал не о смерти, а о своей семье – детях и жене, которых он больше никогда не увидит.

Неужели вот так просто закончится жизнь? Палач выстрелит ему в голову, и он упадет. Потом умрет, и в одночасье перестанет дышать, видеть, осязать, слышать, ждать, верить, любить. Не о том же он мечтал, посвятив всего себя строительству коммунизма – светлого будущего человечества. Ведь в обществе, которое они собирались построить, самым бесценным должна была стать жизнь человека. Неужели отнять у человека его свободу – это так просто? Свобода человеку дана свыше, и ее никто не вправе забрать. Отнять свободу, это все равно, что лишить человека права дышать, – думал Торокул. Он открыл глаза и посмотрел на Тууганбая, который сидел у его изголовья и проклинал мучителей.

– Изверги. Пусть проклятие падет на вашу голову, не видать вам…

– Тууганбай, я хочу тебе сказать что-то, – перебил его Торокул дрожавшим голосом.

– Да я вас слушаю, Торокул-байке.

– Мне кажется, что сегодня или завтра решится моя судьба.

– Почему вы так думаете?

– Прислушайся, как много стона и плача доносится из-за этих стен… Сколько здесь горя. Люди в этом месте испытывают такие муки! Многие попросту не возвращаются в камеры после допросов.

– Торокул-байке, может, всё разрешится в лучшую сторону.

– Нет, уже не разрешится. Утром я слышал, как во двор этого здания въезжали грузовики. Неспроста это. Что-то задумали наши мучители. У меня есть к тебе одна просьба.

– Хорошо, я постараюсь её выполнить, если это в моих силах.

– Если я вдруг не вернусь с допроса, в этом мешочке хранятся моя расчёска и зубной порошок.

– Понял, что мне надо сделать?

– Если меня не расстреляют, и я отделаюсь лагерным сроком, мне придётся как-то сообщить об этом своим. Так вот, когда мне вынесут приговор, я через охранника попрошу у тебя, чтобы ты передал мне мои гигиенические принадлежности по отдельности. Если меня сошлют в Сибирь, я попрошу, чтобы ты передал мне расчёску. Если на Урал – зубной порошок. Ну, а если ничего не попрошу, то меня скорей всего расстреляли. Ты понял меня?

– Да, Торокул-байке.

Это был небольшой тряпичный мешочек, сделанный руками Нагимы. Торокул развязал его. Показал Тууганбаю перечисленные предметы. На мешочке были аккуратно вышиты имена его детей – Чингиза и Ильгиза. Торокул вышил их сам.

– Держи, – протянул он мешочек Тууганбаю. – Тебя они не должны долго держать. Ты ещё молодой. Когда отсюда выйдешь, найдешь моих, передай им весточку, которую я тебе через эти предметы и сообщу. И ещё, Тууганбай, если меня поставят к стенке, ты всё равно найди моих и скажи моим сыновьям Чингизу и Ильгизу, что их отец всегда был честным и преданным своему народу человеком. Они должны ходить среди людей с гордо поднятой головой. Передай моим дочерям и супруге Нагиме, что я люблю их. Несмотря ни на что, я благодарен судьбе. Жизнь прожита не зря. Пусть они меня помнят. Ты меня понял, Тууганбай? – снова спросил его Торокул и, стиснув зубы от боли, замолчал.

– Да, понял, Торокул-байке, – вытер навернувшуюся слезу Тууганбай. – С вами всё будет хорошо, – попытался он успокоить Торокула, в глазах которого ещё теплилась надежда.

– Тогда спрячь хорошенько мешочек и жди моего сообщения. Держись, надеюсь, что всё будет хорошо, по крайней мере, у тебя.

После этого, наверное, самого важного разговора в своей жизни, Торокул совсем ослаб. Он с благодарностью и надеждой смотрел на плакавшего Тууганбая.

– Не плачь. Правду никогда нельзя скрыть. Придёт время, и история всё расставит на свои места. Таков закон жизни.

Торокулу вдруг стало страшно холодно. В эту минуту он хотел лишь одного – чтобы этот кошмар быстрей закончился. Он закрыл глаза. И в какой-то момент перестал чувствовать ход времени.

«Когда живешь в ожидании неизвестности, время замедляет свой ход, будто испытывает твоё терпение. Сколько мне осталось…» – не закончив мысль, Торокул глубоко вздохнул. Если бы в тот момент он смог заглянуть в будущее, то увидел бы, как спустя тридцать лет, постаревший и осунувшийся после каторжного труда в лагерях Тууганбай, лежа в больничной палате, увидит у соседа книгу Чингиза Айтматова «Материнское поле». Увидел бы, как Тууганбай возьмет эту книгу и, прочтя её, поймёт, что это произведение вышло из-под пера сына того самого Торокула, который в свои предсмертные минуты просил передать его семье послание. В свое время Тууганбай не смог выполнить обещание, данное Торокулу, и до самой смерти носил послание в себе, чтобы, умирая, передать его, наконец, дочери Торокула Розе.

Но всего этого Торокул увидеть не мог. Он жил во времена советской инквизиции, которая по своему размаху, наверное, превзошла святую инквизицию католической Европы. Небывалая по своим масштабам охота на ведьм лишала людей жизни даже за невинные мысли. Он лежал на железной койке в холодной камере НКВД, измученный и продрогший, и ожидал от инквизиции приговора, который не мог быть справедливым по определению.

«Как растяжимо время. Когда наступит этот миг между смертью и жизнью? – думал Торокул. – Он может оказаться длинней, чем вся жизнь». И чем больше он думал об этом неизбежном мгновении, тем больней становилось на сердце. Чтобы унять боль, ему нужно было остановить на время поток мыслей. Но он не мог этого сделать. «Человек живет мыслями, человек не может не мыслить. Только смерть в силе остановить размышления. И сколько суждено человеку думать, столько ему суждено и быть живым», – заключил Торокул, превозмогая боль в сердце. Вот и его думы не останавливались. Значит, он ещё жив.

«Что проще – умереть или родиться?»

«Быть или не быть?»

«Кому хорошо живется в этом бренном мире?»

«Может быть, счастлив лишь тот, кому не суждено вообще родиться…»

Вопросы, вопросы… А где ответы?..

От этих бесконечных дум Торокулу стало совсем невмоготу. «Эх, как хочется снова очутиться рядом с детьми, обнять их, поцеловать, забыться в дурманящем аромате детства». От глубочайшей тоски по детям Торокул сильно вздохнул, словно хотел на долю секунду вкусить дух безвозвратно уходящего счастья. Но вокруг витал лишь запах смерти, грязное лязганье металлических дверей камер. Слышались стоны и плач. Торокулу самому хотелась плакать. Чудовищная несправедливость. Эх, если бы он мог забыться, убежать от этой реальности! Но куда бежать из этих холодных четырёх стен?

И тут у него перед глазами возникли образы жены и всех четверых детей. Наверное, в ту самую минуту и они думали о нем. Он представил, как в один из солнечных дней они могли бы всей семьёй сидеть в садовой беседке у дома и пить чай. Поспевший виноград, налитый соком, нагретый солнцем, свисает крупными гроздьями. Старший – Чингиз, степенно и неспешно, как отец, подносит пиалу ко рту и мелкими глотками отхлёбывает крепкий чай. Его второй сын – Ильгиз, засунув карамельку за щеку, щурит глазки. Дочь – Люция, сидя на коленях жены, что-то весело щебечет. А он взял на руки младшенькую – Розу, и она, уткнувшись личиком в его небритую щёку, мурлычет, как маленький котенок, и ничего лучшего на свете, чем это мурлыкание, для Торокула не может быть! Ведь так могло случиться в жизни…

Но сейчас, замученный, избитый, он лежал в камере. Возможно, завтра его не станет. В эту тяжелую минуту он осознал, что быть живым – это самое великое счастье. И никто не сможет опровергнуть его мысль о том, что нет большей радости, чем иметь возможность каждый день разговаривать со своими детьми, прикасаться к ним, чувствовать их. Иметь возможность любить и быть любимым!

Приготовиться к смерти невозможно, привыкнуть к ней нельзя. Раны от побоев продолжали вызывать мучительную боль. Но душевная боль была сильней, чем физическая. Торокул направил все свои помыслы к Богу, обращаясь к нему, заклиная его, чтобы он дал силы матери его детей растить их достойно. Чтобы он укрепил дух женщины, которую он любил больше, чем свою жизнь. «Чингиз, дети мои, – молил он Бога, – пусть ваша вера в меня укрепится и даст вам силу стать достойными людьми. Ваш отец всегда был честным и останется таким».

Палачи вывели его из камеры. Провели по коридору. Подвели к расстрельной стене. Он понял, что это последние мгновения его жизни. Как не хочется умирать! Прощайте… Вдруг наступила полная тишина… В этой тишине он услышал, как дыхание палача замерло… Потом раздался выстрел… Пуля проникла в тело, разорвало его сердце, которое было бесконечно предано своему народу, любило своих детей и боготворило женщину, подарившую ему счастье быть хорошим отцом и любимым человеком. Он упал, жизнь покидала его. Глаза Торокула закрылись, и он мысленно оказался дома. За столом в беседке сидели Нагима и дети. Их глаза были грустными. Вдруг свисавшие на веранде виноградные гроздья стали увядать. Потом они налились кровью, и с них начали капать слезы жен и детей безвинно убиенных.

«Будьте счастливы», – успел прошептать он перед тем, как жизнь окончательно покинула его…

Лишь где-то там, далеко-далеко в горах Таласа, крепко обняв дочь Люцию, плакала его Нагима. А по ночам маленькой Розе снился отец, который после долгой разлуки, возвратившись домой, брал её на руки и прижимал к сердцу, потом, в порыве отцовской любви, подбрасывал дочь высоко-высоко к самому солнцу. Лишь где-то там, среди лугов и полей, бесконечно зовя отца, бежал навстречу ветру Чингиз. И он верил, что когда-нибудь отец вернется домой живым и невредимым…