Меч и перо

В квартире сразу стало тихо.

Она снова прошла на кухню и, присев у окна, подумала: «Всё могло быть по-другому, если бы были живы Сабыр и старшенький – Адыл». Потом закрыла глаза, попыталась представить свою семью, сидящую вместе за круглым столом, для себя решив, что семье обязательно надо было быть большой. Ведь она непременно родила бы Сабыру кучу детей, и за столом сидели бы, гудя как пчелиный рой, их дети – мал-мала меньше. Но по воле судьбы какой-то пьяный водитель лишил её этого счастья… «Почему люди совершают такие поступки, от которых страдают другие, почему ломают чужие судьбы? Неужели за грехи других кто-то должен отвечать своей жизнью?.. Эх…» – в сердцах вздохнула она и обратила внимание на висевший в прихожей зонтик.

– Зонтик забыл, проказник, – заволновалась она и снова очутилась на балконе, чтобы окликнуть сына, не подумав, что сама может еще раз промокнуть под дождем. Она стала лихорадочно искать его глазами среди прохожих. Наконец заметила его силуэт:

– Сынок, зонтик забыл, зонтик! – крикнула она что было силы. Но он не услышал её в шуме падающих капель. Мурат, пригнувшись, прямиком бежал к остановке, чтобы успеть на автобус тридцать восьмого маршрута.

«Хоть капюшон не забыл накинуть на голову», – успокоила она себя и помахала ему рукой, когда двери автобуса закрылись за сыном.

Зайдя обратно в комнату, она посмотрела на фотографию мужа и сказала: «Береги его, свою кровинушку». Не дождавшись ответа, приступила к уборке квартиры. Сегодня всё должно было выглядеть безупречно. День у Айганыш выдался особенный, как и особенным был дождь, который продолжал на улице выстукивать свою дробь.

В унисон дождю пылесос монотонно гудел, беззаботно всасывая в себя осевшую на пол пыль.

«Вот и у моего сына пришла пора государственных экзаменов», – думала Айганыш, не прекращая уборку. Когда-то она тоже была студенткой и хорошо представляла этот период последних студенческих дней. Тогда считалось, что с момента защиты диплома начинается по-настоящему взрослая жизнь. Каждого впереди ожидало устройство на работу, кто не женат – женитьба, потом рождение детей и так далее. В советское время всё было по расписанию. Зарплата – законные сто двадцать рублей, и очередь на квартиру, которую ты обязательно, рано или поздно, получишь. А сейчас что? Жениться ещё можно, а вот устроиться на работу – надо связи иметь, как говорится, хороший «блат». От того, наверное, молодежь сейчас уезжает – кто в Россию, кто ещё дальше… Наверное, не от хорошей жизни.

А недавно ей рассказали одну историю, от которой волосы встали дыбом.

В одном из приграничных сел на юге страны вся молодежь поголовно уехала на заработки за рубеж. Случилось так, что в том аиле умер старик. Вырыть могилу и похоронить аксакала по-человечески оказалось некому… «Что творится? Страшно подумать!» – вот так, размышляя о горькой действительности нашего мира, она и не заметила, как пропылесосила две комнаты. Когда выключила пылесос, услышала, что надрывается её мобильный телефон.

– Алло, это я, Гульжамал, – послышался обеспокоенный голос её сестры. – Ты чего трубку не берешь? Который раз тебе названиваю!

– Да я пылесосила, вот и не слышно было твоего звонка… Что-то случилось?

– Да, задерживаюсь я. Хотела тебя об этом предупредить. Буду в течение часа. Ты пока без меня начинай, заготовки к салатам делай.

– А что случилось?

– Да пробки тут везде, в городе, – я пешком добираюсь. Люди опять на митинги вышли. Со стороны Алма-Атинской большой колонной идут.

– А ты сейчас где?

– На пересечении проспекта Чуй и Ибраимова.

– Хорошо, захвати в «Народном» майонез и килограмм огурцов.

– Захвачу, – сказала Гульжамал, и на этом связь между ними прервалась.

«Снова митинги. Не к добру это, когда люди сильно озлоблены на власть», – подумала Айганыш и присела на край дивана. В голову сразу полезли разные мысли, сбивая её с положительного эмоционального настроя. Она подумала о сыне и лихорадочно набрала его телефон. На том конце прозвучало беспристрастное: «Неправильно набран код, повторите набор». Она так толком и не научилась управляться с мобильником. Снова пришлось набирать номер. На этот раз связь таки состоялась. Мурат не заставил себя долго ждать.

– Алло, мама, я слушаю…

– Ты где, сынок?

– Я уже вышел из университета, иду по дороге.

– А что так рано?

– Занятия отменили.

– Почему?

– Митинги на улицах.

– Будь осторожен. Иди сразу домой.

– Не беспокойся. Всё будет нормально. Я приду в четыре часа вместе с Салтанат, как и договаривались. Она меня будет ждать в полчетвертого у кинотеатра, потом – сразу домой. Ну, всё, пока.

– Ты зонтик забыл, – вспомнила она.

– Ничего, я в капюшоне. Целую, пока.

– Пока, сынок. – Связь прервалась, и Айганыш снова осталась наедине со своими мыслями: «А на улице идёт дождь», – просто подумалось ей, уже не в первый раз. Но это не была простая констатация факта. Во вроде бы незамысловатой мысли проскальзывало что-то другое. Дождь, почему-то после разговора с сыном, стал вырисовываться в её сознании неким образом, словно он был живым существом. Вдруг она осознала, наверное, впервые так отчетливо, что все важные события в её жизни случались именно во время дождя. Она родилась во время дождя, в школу пошла во время дождя. Даже замуж вышла и родила своего Мурата тоже во время дождя. Это поразило её. Но что потрясло её больше всего – что та злополучная авария, забравшая её любимых, тоже случилась во время дождя, ровно двадцать четыре года назад. В тот день дождь стоял пеленой. Они с семьёй возвращались с Иссык-Куля. За рулём «Жигулей» тестя был муж. Дождь лил как из ведра, даже дворники не успевали очищать стекло. В салоне автомобиля, кроме нее и мужа, находились их четырёхлетний сын Адыл и сестра мужа, Гульсана. В районе села Тору-Айгыр на встречную полосу вылетел грузовик. Всё произошло в одно мгновенье. Пьяный водитель на колхозном ГАЗ-53, в один миг разрушил её счастье.

С тех пор ей часто чудится этот страшный скрежет металла. Потом был провал, бездна… Когда в больничной палате пришла в себя, увидела перед собой свою мать. По её взгляду поняла, что потеряла семью, и уже нет на этом белом свете её горячо любимых людей. Осознать эту реальность было невероятно тяжело, хотелось просто умереть вместе с ними. Почему тогда Всевышний не забрал её? – не переставала думать Айганыш, когда у неё перед глазами всплывал сладкий образ первенца Адыла. В первые дни после похорон ей часто слышался его безвинный и чистый смех. Тогда она, спрятав голову под подушку, искала тишины, но воспоминания о своём дите снова возвращали её в тот проклятый день. Ее снедала гнетущая тоска по сыну, по мужу. Наверное, для матери не бывает на свете ничего тяжелей, чем потеря ребёнка. Даже, кажется, и та верблюдица, которой не подвластны человеческие эмоции, плачет, проливая слёзы над своим погибшим верблюжонком. А каково было ей, враз лишившейся мужа и сына. Если честно признаться перед Всевышним, в те тяжкие дни она была готова наложить на себя руки – если бы не одно обстоятельство.

В тот момент от необдуманного поступка её остановило лишь то, что она находилась на первом месяце своей второй беременности. Врачи были категорически против того, чтобы она рожала. Они говорили, что после полученных травм и стресса её организм не выдержит родов. Советовали, пока не поздно, сделать аборт. Ведь роды могли привести к параличу. Но что могли знать тогда врачи! Убрать ребёнка для неё было все равно, что заново убить мужа и сына. И хорошо, что тогда не послушала их. На свой страх и риск выносила ребёнка. Родила, вырастила. Но чего ей стоило всё это! «Женская доля. Почему ты так тяжела?» – подумала она, и невидимый образ дождя исчез, вернув её от тяжёлых воспоминаний обратно в свою квартиру.

Вдруг она вспомнила, что в этом году ей уже исполняется пятьдесят, и она будет ровно в два раза старше своего мужа. А сын – ровесник своего отца. «Время, время, времечко! Никого ты не щадишь. Много ли это – полвека? Мало ли? А для меня – целая вечность», – обдумала она внезапно пришедшую мысль и, спустя мгновение, в голове возник извечный вопрос человечества: «А что такое время?»

На него она так и не смогла найти ответа. Но точно знала, что время одним умом постичь нельзя. Ключ к разгадке кроется в сердце, в душе. Ведь лишь прожитое и прочувствованное дают нам ощущение того, что мы называем словом «время». Вспомнила она и то, что, будучи студенткой, прочитала – космический год равен двум тысячам земным годам. А один космический день – семидесяти земным годам! Тогда она подумала, что если нам суждено на этой земле прожить семь десятков лет, значит, в масштабах вселенной мы – бабочки-однодневки. Это открытие в свое время поразило Айганыш. Теперь же в голову почему-то закралась мысль, что один прожитый день иногда стоит больше, чем вся прожитая жизнь. И это почему-то её испугало.

Прервав размышления о времени, Айганыш снова прислушалась к шуму ненастья. Дождь продолжал отбивать по стеклу монотонную дробь. Ей вдруг снова захотелось попасть под тот давний-давний проливной дождь… «Как иногда человеку хочется вернуться в своё детство, к безвозвратно ушедшим годам беззаботности и бесконечной радости!..» – подумала она, когда в прихожей послышался звук открывающейся двери.

– Кто там? – спросила она.

– Кто, кто, я – твоя сестра Гульжамал, – послышался мягкий голос сестренки. – Будто ключи от вашей квартиры есть ещё у кого-то, – она улыбнулась и обняла Айганыш, которая вышла встретить её в прихожей.

– Не ворчи. Ты так быстро приехала. А говорила, через час.

– Прорвалась на такси. Поехала по улице Фрунзе, в объезд. Хорошо, таксист проворный попался! Окольными путями провёз.

– Ну, рассказывай, что в мире творится.

– Что может происходить? В центре – сплошные пробки. Ни проехать, ни пройти.

– Что случилось?

– Что может случиться у нас в стране? Снова митинги. Народ к Белому дому большой колонной идёт – от Алма-Атинской улицы к площади Ала-Тоо.

– И что?

– Сама не слышала, но таксист сказал, что на площади слышны выстрелы. А перед этим, у здания «Форума», что у базара «Мадина», произошла стычка между милицией и сторонниками оппозиции.

– Нехорошо всё это. Мы всё это уже проходили. Но в 2005-ом обошлось без стрельбы.

– А, ну их всех! Ты лучше скажи, кого сегодня будем потчевать?

– Ты только не удивляйся.

– Не удивлюсь, – ехидно улыбнулась Гульжамал.

– Мурат хочет познакомить нас со своей избранницей.

– Да ну! – не скрывая удивления, воскликнула Гульжамал. – Вот так новость! Жениться, собрался, что ли? И что же ты мне вчера не сказала об этом? – Гульжамал наиграно надула губы, сделав вид, что обиделась.

– Вот такой сюрприз я для тебя приготовила, – настала очередь улыбнуться Айганыш.

– Ура!!! – закружилась посреди комнаты Гульжамал, словно маленькая девочка. – И кто его избранница, откуда родом?

– Не спросила сына, то ли из города Ош, то ли из Кара-Суу.

– Это так далеко!..

– Ничего не далеко. Просто, может, тебе не нравится, что она с Юга, – Айганыш укоризненно посмотрела на сестру, заметив, что первая радость у неё куда-то вдруг исчезла.

– Нет-нет, что ты! – оправдывалась Гульжамал и, стараясь сразу же сгладить заминку, поцеловала Айганыш в щёку. – Ну, не обижайся.

– Когда мы прекратим разделяться? Разве важно, откуда человек родом? Если они друг друга любят, какая разница, откуда она? Мало того, что политики наши разделены, так теперь прикажете детей делить на северных и южных?! – в сердцах высказалась Айганыш.

– Ну, ладно, не заводись.

– Как здесь не заведешься! Все у нас одно. Какого ты рода, из какого района? Страшно то, что о народе никто не думает. Куда мы катимся? Все уезжают за границу. Вот и Мурат говорит – в Америку поеду, туда вас всех заберу… Ну, да ладно, что я, на самом деле, завелась… Слушай меня лучше, Гульжамал, – продолжила говорить Айганыш уже ровным голосом. – Сегодня мне приснился Сабыр. Знаешь, такой грустный. Смотрит на сына печальными глазами и уводит куда-то вдаль. Я их зову, зову, а они не откликаются. К чему бы это? – с тревогой в глазах она посмотрела на Гульжамал.

– Да ни к чему. Чего зря беспокоиться. Надо борсооки сделать и молитву за упокой его души почитать. Вспоминает, наверное, вас.

– Я как раз хотела тебя об этом попросить. Будь добра, сделай борсооки. И, впрямь, на душе как-то неспокойно.

– Ну, тогда я пошла месить тесто. Ты заканчивай уборку и потом мне салаты поможешь сделать. Будем торопиться, скоро молодые придут, – и удалилась в кухню.

– Ты там тоже не молчи, я тебя и из кухни хорошо слышу, – вдогонку попросила Айганыш сестру, вытирая влажной тряпкой пыль с серванта. – Ты мне так и не сказала, почему люди шумят на площади, чего на этот раз требуют? Отставку президента, наверное?

– Да, в том числе и этого требуют. Но, в основном, требуют отменить повышение цен на свет и коммунальные услуги, – послышался из кухни голос сестры.

– Довели людей до ручки! Разве так можно?

– Довели.

– А зачем же стрелять тогда?

– А бес их знает! Одни хотят скинуть, другие не хотят уходить, вот и бесятся, – заключила из кухни Гульжамал.

Гульжамал была на два года младше Айганыш. По характеру они были совсем разные. Айганыш – открытая и всегда говорила правду в лицо. В отличие от неё, Гульжамал – более спокойная и тихая. Что не мешало им быть очень близкими. Ещё ближе они стали после тяжелейших родов, которые перенесла Айганыш, когда родился Мурат. Айганыш оставалась в неподвижном состоянии больше двух месяцев. Все заботы о доме и ребёнке тогда взяла на себя Гульжамал, за что Айганыш была ей безгранично благодарна. Без поддержки сестрёнки, кто знает, смогла бы она выдержать все тяготы и лишения, которые выпали на её долю после смерти мужа? Так Гульжамал по воле судьбы стала для Мурата второй мамой. Он и называл её – Гульжамамой и относился к ней с не меньшей любовью, чем к родной матери.

Личная жизнь Гульжамал не удалась. Она была бездетной. Не могла иметь детей. По этой причине и с мужем разошлись. Не простая у неё сложилась судьба. Но, как нередко бывает в жизни, она нашла своё утешение в жизни сестры. Поэтому Гульжамал так же была ей безмерно благодарна, что Айганыш впустила её в свою жизнь, дала надежду. Так, оказывается, в миру случается – две нелёгкие судьбы удерживают друг друга на плаву в океане существования и не дают друг другу утонуть. И теперь, пройдя тяжёлые испытания, они обе были безмерно счастливы. Их Мурат вырос и был готов вступить в самостоятельную жизнь. Впереди обеих женщин ожидали приятные хлопоты, связанные с воспитанием будущих внуков. Только вот постоянные потрясения в государстве вызывали беспокойство относительно будущего молодёжи…

– Слушай, Гульжамал, почему всё так происходит? – спросила Айганыш сестру.

– Что?

– Неужели нельзя жить без этих митингов? Обязательно нужны какие-то революции?

– Не знаю. Просто людям надоело, наверное, что их постоянно грабят. Вот и бунтуют.

– Как же так можно… Глупость какая-то. Ведь уже был один урок. На те же грабли наступают.

– Таков, наверное, мир, он жесток. Богатство и власть затмевает умы власть имущих!

– Ты думаешь, как многие, что мир жесток?

– Да.

– А я вот что думаю, моя дорогая Гульжамал. Зря мы грешим на мир. Жесток не мир, а жестоки мы – люди, – с многозначительным видом кивнула головой Айганыш, появившись на пороге кухни.

– Не знаю… – сказала Гульжамал растерянно, потом поразмыслив, всё же высказалась: – Что я знаю точно, так это что мир, в котором мы рождаемся и растем, определяет, какими нам быть. Богатыми или бедными, злыми или добрыми, умными или глупыми, великодушными или завистливыми, щедрыми или жадными.

– Тогда, получается, мир всегда таков, каков он есть! Мы приходим в него, и он нас просто испытывает. Кого богатством, кого бедностью… Кого властью, кого послушанием… Это мы можем измениться, но не мир. Мы иногда забываем такие простые человеческие истины, как любовь и сострадание к ближнему. Ведь эти две вещи делают человека человеком! И это есть та черта, грань, которая отделяет нас от других живых существ.

– Получается, так, – согласилась с доводами сестры Гульжамал.

– Вот и я так думаю, – обрадовалась Айганыш тому, что их мысли совпадают. – Давай-ка лучше оставим философию и примемся за овощи, – улыбнулась она и начала чистить морковку для плова.

– Ты всегда правильно мыслила, моя дорогая, – подбодрила её Гульжамал и стала нарезать кубиками свеклу для винегрета. Так они на какое-то время задумались каждая о своем, пока Айганыш не закончила шинковать морковку. Она спросила вслух Гульжамал, а, может быть, и себя:

– Почему под старость люди живут под гнётом бесчисленных мыслей? Мысли… Мысли… Как от них устаешь.

– М-м… Да, мысли человека нескончаемы, как река Нил, – заметила Гульжамал.

– Почему, как Нил? – удивилась Айганыш.

– Просто на ум пришло. Тысячелетиями он течёт нескончаемым потоком. Сколько эпох и людей сменилось в устье этой реки. Это же фантастика! Помню, на уроках географии я всегда мечтала увидеть Нил и египетские пирамиды.

– Да, история человечества нескончаема, как и наши думы.

– А знаешь, Айганыш, раз мы затронули эту тему, я всегда думала: если бы из мыслей можно было бы построить какое-нибудь здание, то мои – в какое архитектурное сооружение превратились бы?

– Ну, и вопросы ты задаешь… А сама – как считаешь?

– Пока я была молодая, мои мысли были бы дворцами и замками. Сейчас не знаю, – с грустью призналась Гульжамал. – А твои, Айганыш, – спросила она сестру, – в какие архитектурные шедевры превратились бы твои мысли?

Та не сразу ответила своей сестре. Поразмыслив, она сказала:

– Знаешь, главное, чтобы в моей жизни дворцы и замки не превратились в храмы.

– Это верно, – удивленно вскинула брови Гульжамал, довольная услышанным ответом.

– Эх… – вздохнула Айганыш, наверное, сожалея о том, что её время дворцов и замков давно миновало, осталось в прошлом. Но, впрочем, на её горизонте всегда был остров, зелёный красивый остров надежды – её сын. Он был для неё всем. И её дворцом, и замком.

А по оконному стеклу по-прежнему барабанил дождь. Гульжамал продолжала что-то говорить, но Айганыш уже не слышала её, погрузившись в своё, сокровенное. С ней такое часто случалась, она могла на некоторое время выключаться и уходить в себя. Глядя в окно, она думала: если собрать все дожди, которые были в её жизни, наверное, они слились бы пусть не в широкое море, но в большую реку. Реку жизни. У каждого человека есть своя река. Что легче – переплыть её или найти брод? Важней, наверное, отыскать переправу и не пойти ко дну. Задумавшись об этом, Айганыш почувствовала какое-то непонятное волнение. Мысли стали путаться. На душе стало тревожно. Тревога исходила оттуда – с улицы… На мгновенье ей показалась, что и дождь потерял свою стройность, он будто путался в порывистом ветре. Вдруг некая невидимая сила ворвалась в её дом, в неё саму и – навалилась всей непомерной тяжестью. Закружилась голова. В глазах потемнело. Бросив ножик, которым резала салаты, на стол, Айганыш присела на край стула.

– Гульжамал, Гульжамал!.. – позвала она дрожащим голосом сестру, словно та находилась где-то за тридевять земель от неё. – Что-то мне нехорошо… – Она, задыхаясь, схватилась за сердце.

– Что с тобой, да на тебе лица нет?! – испугалась не на шутку Гульжамал и сама побледнела.

…Гульжамал не помнила, как подскочила к телефону и стала лихорадочно набирать номер скорой помощи. Но номер постоянно был занят. В какой-то момент ей всё же удалось до них дозвониться.

– Приезжайте скорей, сестре плохо с сердцем! – затараторила она.

– Женщина, у нас все машины на выезде, успокойтесь, – отрезал оператор станции скорой помощи.

– Как на выезде? – удивилась Гульжамал.

– Да, все на выезде. Если сможете, сами попробуйте довезти больную до ближайшей поликлиники.

– Вы что там, все с ума пос-посходили?! – от неожиданного ответа Гульжамал начала заикаться.

– Не кричите, женщина. Все машины и бригады на выезде. Не знаете, что в городе творится? Много раненых на площади. Беспорядки на улицах.

– Нет, я не знаю, что творится там, у вас, но и вы поймите, человеку плохо, – взволнованно сказала она и хотела ещё что-то добавить, но на том конце повесили трубку. Послышались гудки – ту-ту-ту… В квартире сразу воцарилась гнетущая тишина. Гульжамал стало страшно от этого затишья, и она никак не могла выйти из оцепенения.

– Гульжамал, Гульжамал, мне уже лучше… – вернул её к реальности слабый голос Айганыш. Гульжамал, как во сне, прошла снова на кухню.

– Тебе полегчало, родная? – перевела она дух.

– А что в скорой говорят?..

– Машин нет… – пожала плечами Гульжамал, решив не говорить сестре о том, что причиной всему – стрельба на площади.

– Докатилась страна… Ты уж меня извини. Не знаю, что со мной случилась, – не обратила внимания на заминку сестры Айганыш. – Понимаешь, как водой облили, вдруг на душе тревожно так стало… С чего бы вдруг? Ты лучше присядь-ка рядом, – она протянула руку к Гульжамал. – Мне уже лучше.

– Ну, что ты, дорогая, пугаешь так меня… Это, наверное, всё из-за твоего сна, – предположила Гульжамал. – Ты не принимай его так близко к сердцу. Это ведь всего лишь сон. Гляди-ка – тесто уже поднялось. Напечём борсооков, прочитаем молитву. Всё будет хорошо.

– Нет, нет, это не из-за сна, – Айганыш взяла руку Гульжамал и тихим голосом продолжила: – Знаешь, у тебя руки, как у нашей мамы. Такие же мягкие и тёплые. Я давно тебе хотела сказать… Спасибо тебе за всё, что ты делаешь для нас с Муратом. Иногда я думаю, если бы не ты…

– Ну, полно, что-то ты совсем расклеилась! Не забудь, что скоро наши влюблённые придут, а у нас ещё ничего не готово.

– Послушай, мне всё равно надо тебе это сказать… Когда ещё будет такой случай… Ведь сегодня для нас особенный день. Поэтому и дождь на улице льёт.

– Ну, не хандри.

– Так вот, я давно хотела сказать, что в моей жизни я всё сделала так, как велела моя совесть… Поэтому добавлять что-то к пережитому мне не нужно, да и поздно уже. Главное, у меня есть сын и ты, моя дорогая. Если со мной что-нибудь случится…

– Глупышка. Вы – моя семья. Говоришь, будто готовишься помереть.

– Не знаю, что-то с утра тревожные мысли… А сейчас вдруг страшно стало. Если вот умру, кто позаботится о сыне… Странно, никогда не было такого, чтобы дождь барабанил – а мне становится всё тревожней и тревожней. Сама не своя…

– Ты просто не думай о плохом. Думай о хорошем.

– Не могу, дурацкие мысли сами лезут. Думы человека невозможно остановить, – слабо усмехнулась она.

– К сожалению, ты права… Человек не может не думать.

– Не может не думать. Когда человек перестанет думать, можно считать, что он умер.

– Но ты думаешь – и потому ты живая, и ещё сто лет проживешь!.. – улыбнулась Гульжамал и добавила: – Ты становишься философом, сестричка моя.

– Как здесь не стать философом… Женская наша доля.

– Вот-вот, но зачем нам, бабам, философия?

– Не нужна, конечно. Наша философия – детей рожать да нянчить их, – снова постаралась улыбнуться Айганыш.

Гульжамал помялась на месте, не уверенная ещё в том, что сестре стало лучше, и нежно попросила её:

– Ты приляг.

– Некогда ложится. Скоро уже молодые придут.

– Ничего, успеем. У нас почти все готово. Стол я сама сервирую.

– Ну, хорошо, прилягу, только на минутку, – согласилась Айганыш.

– Вставай потихоньку… – помогла Гульжамал сестре подняться со стула, отвела её под ручку в спальню и уложила на кровать, накрыв сверху тёплым пледом. – Не грусти, – постаралась она приободрить сестру и снова поспешила на кухню.

– Не забудь тесто для борсооков раскатать!.. – негромким голосом напомнила Айганыш сестре и снова осталась наедине с дождем, который обрёл свою стройность и продолжил бесконечную, монотонную дробь по окну. В отличие от людей, дождь всегда соглашался с любыми мыслями и доводами Айганыш.

Не знала тогда Гульжамал, раскатывая тесто для борсооков, что среди митингующих на площади со своими друзьями затесался и их Мурат. Но это почувствовала Айганыш. Только сердце матери может уловить приближающуюся к её дитю беду. В тот момент, когда Айганыш сжала боль в груди, снайпер направил оружие на Мурата. Бедное материнское сердце! Ему хотелось выскочить из материнской груди, чтобы мать ощутила надвигающуюся опасность. Смогла прикрыть сына своим крылом. Но Айганыш не суждено было этого сделать, потому что она была так далека от него! Злой рок уже предопределил судьбу мальчика. И ничего не могли изменить две хрупкие женщины в этом неумолимом ходе событий. История уже отвела каждому своё место в драме жизни.

***

С одной стороны, молодым людям было любопытно участвовать в акциях протеста. С другой, они, как и все, были возмущены повышением цен и тарифов на электричество, коммунальные услуги. В конце концов, это сказывалось и на их жизни.