Меч и перо

Колонна демонстрантов уже вступила на центральную площадь Ала-Тоо, когда милиция стала выставлять кордоны. Но митингующих это не испугало. Они, взявшись за руки, шли прямо на вооруженных блюстителей порядка. Мурату чувство локтя ближнего придало уверенность. Вместе с другими он выкрикивал разные лозунги, и это его заводило. Всё напоминало игру. Но когда впереди показались сплочённые ряды милиции и спецназа, ему стало не по себе. Милиционеры были экипированы специально для разгона демонстрантов. Расстояние между митингующими и спецназом стремительно сокращалось. Мурат уже видел глаза одного из бойцов – холодный взгляд сквозь защитное стекло шлема, казалось, был обращён прямо на него. Мурату стало жутковато.

В первом столкновении досталось и ему. На секунду потеряв равновесие от натиска и удара резиновой дубины, он чуть было не упал. Но чьи-то руки вовремя подхватили его. Это спасло юношу, не то он попал бы под пресс толпы, после чего вряд ли бы уцелел. Рядом взрывались газовые гранаты. Глаза болели, он на время ослеп. Спецназ разорвал нестройные ряды атакующих, удары сыпались со всех сторон. Основную группу демонстрантов им удалось оттеснить на улицу Киевскую. Казалось, исход противостояния был предрешен. Спецназ сбил боевой пыл демонстрантов, митингующие не должны были вновь пытаться идти на прорыв к Белому дому. Но дух людей оказался не сломлен.

Демонстранты вновь пошли на спецназ. И на сей раз спецназ дрогнул. Мурат в этот момент оказался в первом ряду митингующих. «Черепаха», которую выстроили спецназовцы, под натиском толпы медленно пятилась к дому правительства. Это придало митингующим уверенность и сплотило их. Где-то рядом раздалась автоматная очередь. «Стреляют холостыми. Они не посмеют стрелять в безоружных», – уверенно сказал кто-то из идущих впереди.

Вдруг парень, который шел справа от Мурата, как-то неестественно обмяк и повис у него на руке. В первую секунду никто не сообразил, что произошло. Все увидели поникшую, окровавленную голову демонстранта. Кто-то из шедших сзади крикнул «Стреляют… Суки!» Среди демонстрантов появилась первая жертва… Люди были в шоке. В бой вступили снайперы – хладнокровные наемные убийцы. Несколько человек, подхватив раненого, побежали с ним назад. Мурат также побежал вместе с ними в обратную сторону. Ему стало очень страшно. Такой страх он не испытывал никогда. Животный, жуткий… Хотелась умчаться отсюда прочь, без оглядки. Пока они убегали, снайперы подстрелили ещё двоих. Их подхватили бежавшие следом. Мурат услышал чей-то крик: «Ребята, не отступайте, не бойтесь!» Но призыв не принёс ожидаемого эффекта. В душах митингующих поселился страх. Казалось, ничто не могло остановить людей. Все разом поняли, что теперь это уже не игра, и рядом с каждым гуляет смерть… Вдруг убегавшие замерли, как по команде. Их остановил призыв, прозвучавший как боевой клич: «Кыргыздар качпагыла!!!» Эти магические слова прокричал тот, кого подстрелили первым. Каким образом он после тяжелого ранения в голову был ещё жив – непонятно. Само провидение отклонило снайперскую пулю от той траектории, которая должна была оборвать его жизнь. Окровавленный, на руках товарищей, он снова крикнул в отчаянии: «Кыргыздар качпагыла!» Эти два слова сотворили невозможное. У каждого, кто сейчас находился на площади, грудь начала наполняться неведомой силой. Это было именно то, что кыргызы называют «намыс». И новая, могучая сила заставила всех повернуться лицом к Белому дому, откуда продолжалась прицельная стрельба наёмников. Мурат тоже остановился и повернулся к снайперам. Как и все, он отчётливо увидел на крыше голову одного из них. В камуфляжной форме, тот спокойно маячил наверху, выбирая очередную жертву… Возможно, и Мурат находился в данный момент на прицеле, а убийца готовился спустить курок.

Мурат в одно мгновение осознал, что нет ничего страшней ожидания смерти. Под оптическими прицелами винтовок палачей каждый, наверное, успел подумать о том, что больше никогда не увидит своих близких. Больше никогда не обнимет свою мать, девушку, жену, детей…

Миг между смертью и жизнью. «Никто не убегает», – успел подумать Мурат, и снова кто-то из сверстников упал рядом, скошенный пулей. И вдруг – он отчетливо это осознал – он перестал бояться. Страх отступил и пропал.

«Какое право они имеют отнимать наши жизни, стрелять в наши сердца?» – с неудержимой яростью и нарастающим внутренним протестом думал он. С каждой секундой его негодование росло как снежный ком. Он чувствовал, что площадь Ала-Тоо, сердце его Родины, пропиталась запахом смерти. И угроза исходила с крыши Белого дома, откуда их расстреливали, как мишени в тире. Руки невольно сжались в кулаки.

А в это время наёмник поменял обойму и передёрнул затвор, натренированным до автоматизма движением вскинул снайперскую винтовку, и сразу же в прицел его оптики попал Мурат, который в этот миг почувствовал, что именно он находится под прицелом снайпера. У Мурата ещё оставалась доля секунды, чтобы уйти, сдаться, уклониться от выстрела. Но по неизвестной ему причине он и не думал поворачиваться к снайперу спиной. Мурат не понимал, почему с ним происходит такая метаморфоза, ведь любой бы на его месте побежал без оглядки с этой площади, зная, что если продолжить нападение, маленький кусочек свинца тут же оборвёт его жизнь.

Не ведала его душа в тот момент, что память поколений сыграет с ним злую шутку. Ведь никто из его предков никогда не поворачивался к смерти спиной. Бесстрашие, отвага – вот что было заложено предками в его гены.

Но пуле, затаившейся в патроннике винтовки, это было невдомёк. Она была холодна, бесчувственна, и готова была в любую секунду вылететь по команде своего хозяина, чтобы разорвать молодое сердце на множество горячих, трепещущих частей. Ей было так же всё равно, что цель – единственный ребёнок в семье, и мать растила его в одиночку. Тем более, пуле было безразлично, что глаза матери этого юноши никогда не высохнут от слез, если сейчас забрать жизнь её чада.

Миг между жизнью и смертью. Глаза наёмника были холодны, пусты. Ещё одно мгновение, ещё один вздох. Убийца по найму без раздумья спустил курок, и пуля, дождавшись своего момента, совершив слева направо четыре оборота по каналам нареза ствола, обрела устойчивое вращение и вылетала со скоростью восемьсот метров в секунду. В мгновенье ока, как жуткое сверло, она разорвала плоть молодого человека. И пока пуля вонзалась в Мурата, он успел осознать, что та боль, которую он испытал в этот миг – ничто, по сравнению с болью, которую испытает его мать в момент, когда узнает, что её сын, сраженный пулей, безжизненно упал на площади Ала-Тоо.

Доля секунды – и он упал, жизнь стала покидать его… Перед тем, как свет померк в его глазах, он успел прошептать: «Мама, простите меня, я не хотел причинить вам боль…»

Никто с площади не убегал…

Застреливший юношу наемник был сильно удивлён такому повороту событий. Отложив в сторону винтовку, он спросил «коллегу», который, не спеша, продолжал методично стрелять по людям на площади.

– Слушай, а что это они не бегут? Нам же сказали, что пара правильных выстрелов – и вся толпа разбежится, как тараканы по щелям. Что-то я не вижу, чтобы они собирались рассасываться. Тут, наоборот, получается, чем больше стреляешь, тем больше они прут. Даже не прячутся от выстрелов.

– Они же – потомки Манаса.

– Кто такой Манас?

– Тебе это надо знать?

– Нет, мне как-то всё равно.

– А чего спрашиваешь? Давай работай, философ.

– Я просто спросил. Мне их Манас «по барабану». Воин, наверное, какой-нибудь.

– Это точно. К тому же хороший воин.

– Надо уходить отсюда, пока целы. Смотри, они уже захватили БТР.

– Откуда они его взяли?

– Не могу знать. Одно знаю наверняка: глупцы те, кто решил поставить на колени этот народ…

***

С того момента, как Мурат, простреленный пулей наёмника, упал, время для него остановилось. Его сознание переместилось в другое измерение, он перестал ощущать течение минут и часов. Он не ощутил и того, что чьи-то сильные руки с четырёх сторон подняли его с земли, на которой осталась его алая, разлитая кровь. Кровавое пятно под дождём сразу же стало размываться, оставляя на асфальте красноватые лужицы. Неизвестные ребята вынесли Мурата из зоны огня снайперов. Оказавшись на улице Киевской, напротив фабрики «Илбирс», они остановились.

– Что будем делать? Парню нужна скорая помощь, – отдышавшись, сказал один из них.

– Ребята, давайте его отнесём в спецполиклинику, – предложил тот, который выглядел здоровее всех.

– Куда надо бежать? – спросил его третий.

– Через дорогу, – указал головой здоровяк. Недолго думая, они с Муратом на руках перебежали через Киевскую. Пробежав вверх по улице Панфилова, ребята очутились перед зданием поликлиники Службы национальной безопасности.

– Смотрите, это тоже больничка, – сориентировался первый.

– Давайте его сюда! – скомандовал здоровяк.

– Ты что, это же больница СНБ-шников!.. – заговорил молчавший до того четвертый.

– Ну и что, давайте, заносим его сюда. Что они, не люди, что ли… – настоял на своём здоровяк.

Когда раненого внесли в фойе, их встретили растерянные врачи и медсёстры.

– Хирурга Тологона зовите сюда! – крикнул один из медиков, сообразив, что без специалиста здесь не обойтись.

С верхнего этажа прибежал подполковник медицинской службы Тологон Толокулов. Быстро осмотрев рану Мурата, он распорядился:

– Пуля прошла навылет, необходимо остановить кровотечение; несите его в мой кабинет!

И на ходу крикнул растерянным медсёстрам:

– Позовите Джапара!

Но это было лишним. Подполковник Джапар Сабырбеков уже помогал внести раненого в перевязочную хирургического кабинета. Кровь хлестала из раны, и с каждой секундой Мурат слабел.

– Байке, мне больно… – стонал он, придя в себя. Время снова обрело для него ужасающую реальность.

– Терпи, – успокаивали врачи, перевязывая Мурату рану. Потом ему сделали обезболивающие уколы.

– Надо в «мамакеевку»1 его везти, – сказал, заканчивая оказывать первую помощь раненому, подполковник Сабырбеков. Толокулов по мобильному телефону связался с начальником военно-медицинской службы полковником Ниязбеком Абдулхаевым.

– Товарищ полковник, здесь у нас огнестрел, – доложил он. – Пуля попала в грудь, но жизненно важные органы, по всей видимости, не задеты….

– Есть возможность спасти парня? – спросил его Абдулхаев.

– Нужно срочно вести в «мамакеевку» или в четвёртую городскую.

– Даю команду: везите на нашей скорой помощи в Национальный хирургический центр, – отдал приказание полковник, и врачи стали готовить Мурата к транспортировке.

Пока хирург и медсестра подготавливали раненого к перевозке, снизу пришла ошеломленная дежурная и сказала потерянным голосом: «Тологон-байке, там ещё троих принесли… У всех огнестрельные ранения».

– Делаем так, – отдавал приказания на ходу Толокулов, – внизу организовать перевязку! Останавливаем кровотечение, грузим всех в скорую и летим в «мамакеевку».

Через восемь минут машина скорой медицинской помощи, преодолевая гигантские пробки на проспекте Манаса, пробивалась в хирургический центр. Центр города и прилегающие к площади Ала-Тоо улицы были перекрыты – где митингующими, где сотрудниками милиции. В машине, кроме врачей, находились четверо раненых с огнестрельными ранениями различной степени тяжести. Однако проехать по проспекту вверх скорой помощи так и не удалось… В такой ситуации была дорога каждая минута, и это, как никогда, понимали врачи-офицеры.

– Нужно ехать в четвёртую больницу. Иса, разворачивайся и гони на Молодую гвардию! – скомандовал Толокулов водителю. Иса был опытным водителем. Он также понимал, что цена промедления – это жизни молодых ребят. Поэтому делал всё, чтобы сохранить драгоценные секунды. Врачи ни на мгновение не забывали про раненых. Кому могли, оказывали медицинскую помощь на ходу, и всячески поддерживали разговорами тех, кто нуждался в психологической поддержке.

Двое из четверых были в сознании. Парнишку, который лежал на носилках, поближе к подполковнику Сабырбекову, ранили в живот.

– Байке, у меня в животе горит, – не переставал он стонать, жалуясь офицеру.

– Потерпи, сынок, мы скоро доедем до больницы, – старался успокоить его подполковник.

– Мне очень горячо. Все внутренности горят… Я не умру, байке? Скажите, не умру? – умоляющими глазами он смотрел на врачей, веря в то, что те всесильны и дадут ему шанс на жизнь.

– Не умрешь, терпи, – успокаивал теперь и Толокулов. Как врачу ему было больно осознавать, что парня навряд ли они уже смогут спасти. Его внутренности были разворочены пулей, возможно, со смещённым центром тяжести. После таких ранений практически не оставалось шансов выжить… Но как человек подполковник надеялся, что провидение позволит сохранить жизнь мальчику, который еще ничего не успел увидеть и испытать, кроме, разве что этой адской боли в животе.

Другой, раненый в бедро, тихо стонал и звал мать.

– Мама, мама, мама… Вы не говорите маме, что я был на площади, не говорите… – просил он врачей и снова звал свою маму.

«Бедная мать, – думал Толокулов, представив, какой удар хватит её, когда она узнает, что в сына стреляли на площади Ала-Тоо. – Какое испытание для неё – страдание своего ребенка…»

– Тологон-байке, бульвар Молодой гвардии тоже забит, смотрите, какая пробка! – стал нервничать до этого спокойный водитель «Газели». – Наверное, и в «четвёртую» не пробьемся. Даже спецсигнал нам не поможет.

«Скорая», надрываясь от сирены, медленно двигалась вдоль бульвара. Водители, понимая, кого везут медики, были бы рады пропустить карету скорой помощи, но все оказались в ловушке. Чтобы разрулить ситуацию на дороге, требовалось время, которого у врачей не было.

– Дуй через тротуар, – скомандовал Тологон, оценив ситуацию. Водитель Иса, моментально сообразив, что от него требуется, выехал на пешеходную дорогу посредине бульвара и, пугая прохожих, которые рассыпались, кто куда, при виде воющей скорой помощи, помчался к улице Льва Толстого. С горем пополам «Газель» добралась до железнодорожного моста. Юркнув под него, им всё-таки удалось добраться до улицы Чапаева. Когда уже путь был практически чист, и машина мчалась на всех парах к больнице, вдруг притих раненый в живот.

– Парень, – окликнул его Джапар, – держись, скоро уже будем в больнице! – Но молодой человек уже не подавал признаков жизни. – Не дотянул, – с горечью в голосе и болью в душе произнёс он в сердцах, глубоко сожалея о случившемся, будто во всём была и его вина. До больницы оставалась не более пяти минут езды. Ещё оставался шанс спасти других ребят.

Мурат, находившийся до этого без сознания, пришел в себя и открыл глаза. Всё ему казалось, как в тумане. Над Муратом склонился расплывчатый силуэт врача.

– Джапар, смотри, первый пришел в себя, – сказал хирург, прощупывая пульс раненого.

– Да, глаза открыл, – подтвердил Сабырбеков.

– Надо говорить с ним. Ещё чуть-чуть – и мы будем на месте. Надеюсь, там готовы принять раненых, – предположил Тологон, потом спросил Мурата: – Тебя как зовут?

– Мурат, – с трудом ответил тот.

– Девушка есть? – почему-то спросил его Джапар.

– Есть. Она должна была ждать меня у кинотеатра «Октябрь»… Наверное, ждёт… – едва шевелил Мурат губами. – Позвоните ей, пожалуйста. Скажите, что сегодня… Домой не пойдём… Отменяется…

– Что отменяется? – не понял последние слова Джапар.

– Нас сегодня мама должна была ждать, – слабым голосом сказал Мурат.

– Какой у неё телефон? – приготовился Джапар записать номер, чтобы выполнить просьбу раненого. Мурат с трудом назвал цифры. Потом притих и, превозмогая боль, добавил:

– Салтанат, её зовут Салтанат…

Врач больше не стал утомлять расспросами Мурата, внутренне надеясь, что коллеги успеют вовремя оказать ему хирургическую помощь.

– Что, не дотянул? Через минуту будем на месте, – произнёс Тологон, видя, как Мурат снова закрыл глаза.

– Пока держится. О своей девушке заботится, – с грустью сказал подполковник Сабырбеков. Потом набрал номер, продиктованный Муратом. Почти сразу в трубке прозвучал приятный женский голос:

– Слушаю вас.

– Я военный врач, подполковник Сабырбеков Джапар.

– А что случилось? – испугалась девушка, услышав тревожный голос офицера.

– Как вас зовут? – спросил её подполковник, чтобы убедиться, с тем ли человеком он разговаривает.

– Салтатнат, – назвала своё имя незнакомка.

– Послушайте, Салтатнат, вы только не волнуйтесь. Меня попросил позвонить Мурат. Вы его знаете?

– Да, это мой парень, с ним что-то случилась?

– …Он ранен, в него попала пуля. Попрошу вас, сообщите его близким, мы его везём в четвёртую городскую клинику.

– Мы же должны были пойти к нему домой!.. – послышался в трубке растерянный голос Салтанат, видимо, не до конца осознавшей, что произошло с её любимым.

В это время спецавтомашина скорой помощи Службы национальной безопасности, везшая раненых, подъезжала к четвёртой городской больнице. Там творилась что-то невообразимое. Машины скорой помощи одна за другой подъезжали к приёмному отделению, и из них непрерывным потоком выгружали пострадавших. Молодые ребята с огнестрельными ранениями стонали, корчились в муках. А кто-то уже по пути затихал на руках врачей и медсестёр…

– Что это такое? – был ошарашен Толокулов, увидев в приемной хирургии столько раненых сразу. Наверное, простому человеку можно было сойти с ума при виде таких мучений, боли. Но медперсонал был, как никогда, собран. Медики понимали, что вся ответственность по спасению молодых жизней легла на их плечи. За каждым из раненых стояли многие человеческие судьбы…

Толокулов и Сабырбеков, не медля ни секунды, стали выгружать раненых. К ним присоединились ребята-студенты из Медицинской академии. Когда заносили Мурата, молодой врач-хирург, помогавший офицерам, спросил их:

– Вы откуда, байке?

– Клиника Службы национальной безопасности.

– Это ваши ребята? – посмотрел он вопросительно.

– Нет, гражданские, – ответил ему Тологон, когда носилки, на которых лежал Мурат, внесли в приёмник. В помещении пожилой врач сортировал раненых по степени тяжести ранения.

– Что у вас? – спросил он быстро у Толокулова.

– Огнестрельное ранение в грудную клетку.

– Наверное, не выживет, – сказал врач, прощупывая пульс Мурата и осматривая рану.

– Может, тогда не надо его на стол? – спросил пожилого врача молодой хирург, помогавший Толокулову. – Там ещё много ребят привезли.

– Надо, несите его быстрей, готовьте к операции, – решил пожилой врач, и носилки с Муратом исчезли в операционном блоке. Через пять минут Мурат лежал на операционном столе. Врачи-офицеры, доставив раненых, в спешке возвращались назад, погрузившись каждый в свои думы о случившемся на площади Ала-Тоо. Думы их были тяжелы, потому что по дороге им сообщили о том, что в клинику привезли и других пострадавших на площади. На этот раз среди раненых были их коллеги.

Почему в нашей стране люди стреляют друг в друга? – думал с горечью подполковник Толокулов. – Неужели смерть ребят, которые исполняли свой служебный долг, с одной стороны, и тех, что боролись за свои гражданские права, с другой, может оправдать существование самой власти и такого бесчеловечного способа её удержать? Этого он не мог понять и принять, да и не хотел. Как офицер и как человек он был уверен в одном: так быть не должно – молодые и цветущие парни в мирное время не должны гибнуть, а матери не должны терять своих сыновей. И ещё он подумал о том, что мы, люди, глупы. Почему человечество неуклонно идёт к тому, чтобы само себя уничтожить? Почему пытливые умы придумывают всё новые и новые орудия убийства вместо того, чтобы направить силы и знания на продление человеческой жизни? Прискорбно осознавать всё это, если учесть, что первое оружие первобытного человека – простая палка – эволюционировала вместе с человеком до оптической винтовки, из которой застрелены эти ребята. Да что говорить, человечеству было мало убивать по одному!.. Создавалось оружие, с помощью которого можно было уничтожать десятки, потом сотни, тысячи людей, и в конце концов «венцом» всех орудий убийств стала атомная бомба, которая за раз может забрать миллионы жизней! Даже страшно подумать, что нас ждет впереди! И надо бояться, наверное, не комет или метеоритов, которые, врезавшись в Землю, вызовут апокалипсис. Надо бояться самих себя, ибо не далёк тот день, когда будут созданы солдаты – биороботы, бездушные машины, свободные от человеческих эмоций, и когда сотрётся грань между добром и злом. Вот чего надо бояться, – размышлял Тологон Толокулов.

***

В какой-то момент Мурат увидел себя со стороны. Он лежал на операционном столе, и врачи, нагнувшись над ним, боролись за его жизнь. Хотя душа его уже отделилась от тела, приборы показывали, что сердце его ещё бьется, но артериальное давление стремительно падает.

– Мы теряем его, – негромко сказала медсестра, контролирующая реанимационные медицинские приборы. Оперирующий врач поднял голову и посмотрел на показания монитора, на котором пики биения сердца становились всё реже и всё слабее.

– Вытрите мне лицо, – попросил он медсестру, которая поспешила убрать пот с его лба. – Ну, держись парень, борись! – приказал он раненому. Прибор, однако, запищал непрерывным сигналом, показывая, что сердце Мурата остановилась.

– Не дотянул, – сказал хирург в сердцах, понимая, что он не волшебник.

Душа Мурата полетела сквозь пространство и время, пока не оказалась на склоне какой-то горы, где цвели красные тюльпаны. Среди цветов шли люди, расстрелянные в далёком тридцать седьмом году. Лица их были скорбными. Душа Мурата узнала это место. Здесь покоились выдающиеся сыны кыргызского народа. То была священная для кыргызов земля – Ата-Беит. Здесь же, рядом со своим отцом, был похоронен и горячо любимый Муратом писатель Чингиз Айтматов. Скоро и убиенные на площади Ала-Тоо обретут тут вечный покой. И рыдающие матери будут проклинать всех тех, кто забыл, что их тоже когда-то рожали в муках. И матерям будет все равно, кто виноват в смерти их детей, – те, кто желал свергнуть власть, или власть, которая приказала стрелять по восставшим. Матерям нужны были живые сыновья.

Рядом с Муратом появился отец. Он взял сына за руку, и они пошли к большой горе, покрытой густым туманом.

– Отец, куда мы идём? – спросил он родителя. Сабыр молчал, глаза его были грустными. Потом он услышал голос матери. Слова, словно эхо, доносились до него откуда-то издалека…

«Сынок, постой, не уходи, вернись… Вернись…»

***

За окном всё барабанил дождь. До слуха Айганыш донесся звонок в дверь.

– Это, наверное, Мурат со своей девушкой пришел, – поспешила она встать с постели. В волнении мать подошла к входной двери.

– Подожди, пока не открывай, – остановила её Гульжамал и, быстро осмотрев, поправила ей волосы.

– Ну, всё, открываю, – распахнула Айганыш дверь.

На пороге стояла промокшая до нитки незнакомая девушка.

– Вам кого, девушка? – опешила Айганыш, которая ожидала увидеть за дверью Мурата.

– …Мне, мне… – Голос незнакомки задрожал, и видно было, что она больше не в силах вымолвить ни одного слова. Так они простояли друг перед другом целую вечность.

– Ты случайно не Салтанат? – вдруг догадалась Айганыш.

– Да, да…

– А где Мурат? – почувствовала Айганыш нехорошее, и в глазах её потемнело.

– В него попала пуля, – услышала она, как сквозь сон, слова незнакомой девушки. У Айганыш закружилась голова, она зашаталась, ноги налились свинцом.

– А-а… – вскрикнула она, как безумная, будто пуля попала не в сына, а в неё саму. – Проклятье, за что мне такое наказание?! – И упала на пороге…

Гульжамал, стоявшая в глубине прихожей, не сразу сообразила, что случилось. Её сердце замерло в тревоге, и она, опустившись перед Айганыш на колени и заглянув в её обезумевшие от горя глаза, вдруг сразу всё поняла.

– Что с моим верблюжонком случилась, за что меня так наказываешь, Всевышний?! – застонала Айганыш, и в её словах было столько боли и страдания, что сердце Гульжамал готово было разорваться, лишь бы не видеть муки сестры. Она крепко обняла Айганыш и горько заплакала. Заплакала и Салтанат, спиной прислонившись к стене.

Вместе с ними плакало небо, плакали горы, плакал весь народ. Страну охватила глубокая скорбь. Сердце же Айганыш сильно сжалось, ей перестало хватать воздуха. Теперь ничто не держало её на этой земле.

– А ты красивая…– глядя на Салтанат, прошептала Айганыш и притихла.

– Его повезли в больницу. Его спасут. Он не умрет! – сказала в отчаянии Салтанат. Но в глазах Айганыш уже появилась пустота. Её мир разрушался, как карточный домик.

– Он живой? – спросила девушку с надеждой Гульжамал.

– Не знаю, нам надо ехать в больницу, – ответила девушка, потом что-то вспомнила и тихо, в отчаянии промолвила: – Что мне делать, если он умрёт, я ведь беременна?