Репутация плохой девочки

Elle Kennedy

Bad Girl Reputation

© 2022. BAD GIRL REPUTATION by Elle Kennedy

© Серегина Юлия, перевод на русский язык

© Железнова Варвара, иллюстрация

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Глава первая

Все мои родственники, даже самые дальние, собрались в одной комнате. Одетые в черное, сбившиеся в кучки люди толпятся рядом возле сырных тарелок и блюд с закусками. На стенах мои детские фотографии. Время от времени кто-то стучит вилкой о бутылку Guinness или стакан Jameson, ознаменовывая тост, дабы рассказать очередную неуместную байку о том, как однажды мама каталась топлес на гидроцикле прямо на праздновании Дня независимости. И пока отец, явно сконфуженный, стоит и смотрит в окно, я сижу со своими братьями, притворяясь, будто все мы знакомы с этими историями о нашей матери – любительнице веселья, живущей по принципу «хватай жизнь за яйца», Лори Кристин Уэст… Когда на деле мы вообще ее не знали.

– Короче, мы путешествовали во Флориду в старом грузовичке мороженщика и курили, – начинает Кэри, один из маминых кузенов, – и где-то южнее Саванны слышим шум, типа шороха, доносящийся откуда-то сзади…

Вцепляюсь в бутылку воды, ужасаясь тому, что делала бы, останься я с пустыми руками. Не вовремя я решила завязать, это уж точно. Все, на кого я натыкаюсь, пытаются всучить мне какой-нибудь напиток, поскольку не знают, что можно сказать бедняжке, потерявшей мать.

Мысль о том, чтобы ускользнуть в спальню с бутылочкой чего-нибудь горячительного и провести так остаток дня, несомненно, закрадывалась мне в голову. Только вот я по-прежнему жалела о последнем разе, когда сорвалась.

Однако подобная перспектива однозначно сделала бы все эти мучения более терпимыми.

Двоюродная бабушка Милли кружит по дому, словно золотая рыбка в аквариуме, и каждый раз останавливается возле дивана, чтобы потрепать меня по руке и слабо сжать запястье, а после упомянуть, как же я похожа на свою мать.

Супер.

– Кто-нибудь должен ее остановить, – шепчет мой младший брат Билли. – Она же в обморок шлепнется. Смотри, какие тощие у нее лодыжки.

Бабуля Милли приятная и все такое, но уже начинает пугать. Если она назовет меня именем матери, я могу и взорваться.

– Тут я говорю Луису выключить радио, – продолжает кузен Кэри, воодушевившись этой историей, – ведь я пытаюсь выяснить, откуда идет шум. Подумал, что мы тащим что-то за собой.

Мама болела месяцами, прежде чем ей поставили диагноз – рак поджелудочной железы. Судя по словам папы, она мирилась с постоянными болями в спине и животе, которые списывала на признаки старости, а месяц спустя уже ее не стало. Но для меня все это началось только неделю назад. Сначала был звонок от моего брата Джея, который убеждал меня срочно приезжать домой, за ним последовал звонок от отца, тогда он и сказал, что мама долго не протянет.

Они держали это в тайне от меня. Ведь мама не хотела, чтобы я знала.

Но разве это нормально?

– Я имею в виду, этот стук длился несколько миль. И мы такие, уже приличные, понимаете? Наткнулись на какого-то старого хиппи-фрика в Миртл-Бич, а он подсадил нас…

Кто-то кашляет, бормоча себе под нос.

– Давай не будем утомлять всех подробностями, – говорит кузен Эдди. Остальные кузены обмениваются знающими взглядами и понимающими ухмылками.

– В общем, – снова начинает Кэри, затыкая его, – слышим мы этот стук или что там такое. Тони за рулем, а ваша мама… – он салютует стаканом в сторону нас, ее детей, – стоит, значит, перед морозильником с этой хреновиной над головой, словно собирается забить енота намертво или что-то в этом роде.

Мой разум сейчас далек от этой нелепой истории, потому что мысленно я то и дело возвращаюсь к матери. Она неделями лежала в постели, готовилась к смерти. Последним желанием этой женщины стало то, чтобы единственная дочь узнала о ее болезни в самый последний момент. Даже моим братьям запрещалось находиться у ее постели, пока она медленно и мучительно приближалась к своей кончине. Мама предпочитала страдать молча, как всегда, держа собственных детей на расстоянии. На первый взгляд может показаться, будто она сделала это ради нас, но, подозреваю, это было ради нее самой: ей хотелось избежать всех тех эмоциональных, очень личных моментов, которые, без сомнения, вызвала бы ее неминуемая смерть. Так же она избегала подобного в жизни.

В итоге она почувствовала облегчение от того, что ей не пришлось играть для нас роль любящей матери.

– Никто не собирается открывать этот чертов морозильник, кто-то кричит Тони, чтоб тормозил, а он психует, потому что видит копов за пару машин от нас. И, о да, тут до нас доходит, что мы везем контрабанду через границу штата, так что…

Я могу простить ее. Она была собой, когда испустила последний вздох. Никогда не притворялась кем-то еще. Еще в детстве мы уяснили, что мама не очень-то нами интересуется, она ясно дала это понять, поэтому мы ни на что особо и не надеялись. А вот отец с братьями… могли бы рассказать мне о ее болезни. Как такое можно скрывать от дочери? От сестры? Пусть я и жила за сотни миль от них, они обязаны были открыть правду, черт подери. А вдруг я захотела бы ей что-то сказать, если бы мне дали больше времени подумать об этом?

– В конце концов Лори велит мне открыть дверцу, после чего мы, мол, распахнем боковую дверь, Тони сбросит скорость, а потом мы выбросим, что бы там ни пряталось, на обочину…

Раздаются смешки.

– Итак, мы считаем до трех, я закрываю глаза, распахиваю дверцу, ожидая, что сейчас-то это чучело вцепится мне в рожу. А вместо этого мы видим внутри какого-то дрыхнущего чувака. Неизвестно, когда он к нам забрел. Может, тащился с самого Миртл-Бич. Просто свернулся калачиком и задремал.

Не так я представляла возвращение в Авалон-Бэй. В доме, где я выросла, полно скорбящих. Цветочные композиции и открытки с соболезнованиями на каждом столе. Мы покинули похороны несколько часов назад, но, думаю, такие события не проходят бесследно. Это затягивается на дни. Порой даже на недели. Никогда не знаешь, когда будет уместно сказать:«Ладно, хватит, возвращайтесь к привычным делам, а я вернусь к своим». Куда вообще выбрасывать трехфутовое сердце из цветов?

Когда история Кэри подходит к концу, отец постукивает меня по плечу и кивает в сторону коридора с просьбой следовать за ним. Он в костюме, наверное, всего третий раз в жизни, и я никак не могу к этому привыкнуть. Вот еще одна вещь, которая выбивается из общей картины. Приехать домой, в место, которое узнаешь лишь отчасти, это словно оказаться в альтернативной вселенной, где вроде бы все знакомо, а вроде и нет. Просто немного необычно. Наверное, я тоже изменилась.

– Давай поболтаем с тобой минутку, – произносит он, когда мы ускользаем с мрачных поминок. Отец никак не может оторвать руки от галстука, теребит воротник рубашки: то ослабляет узел, то снова завязывает, точно чувствуя себя виноватым за небрежный вид. – Послушай, я понимаю, время совсем не подходящее, но я все же спрошу.

– Что такое?

– Хотел поинтересоваться, не планируешь ли ты задержаться здесь ненадолго?

Проклятье.

– Не знаю, пап. Я как-то пока не думала об этом.

Не ожидала, что меня так быстро загонят в угол. Рассчитывала, что за пару дней я посмотрю, как тут все пойдет, и тогда уже решу. Я уехала из Авалон-Бэй год назад и предпочла бы не возвращаться, если бы не обстоятельства. У меня своя жизнь в Чарльстоне. Работа, квартира. Коробки с заказами из Amazon скапливаются у двери.

– Мне тут пришло в голову, что ты бы могла помочь мне с бизнесом. Твоя мама занималась всеми офисными делами, и все пошло наперекосяк с тех пор как… – Он замолкает. Никто из нас не знает, как говорить об этом. О ней. Это кажется неправильным, с какой стороны ни взглянуть. Поэтому мы молчим и киваем друг другу, как бы обмениваясь одной и той же мыслью:«Да, и я не знаю, но понимаю тебя». – Мне подумалось, если ты не очень спешишь, то сможешь заскочить и навести тут порядок.

Я представляла, что папа будет горевать, страдать, ему понадобится время собраться с мыслями, прийти в себя. Может, даже уехать куда-то порыбачить. Но это… он слишком многого просит.

– Что насчет Келлана или Шейна? Любой из них знает куда больше об управлении бизнесом, чем я. Не уверена, что они спят и видят, как я прихожу в офис и хозяйничаю без спросу.

Двое моих старших братьев уже несколько лет работают на отца. В дополнение к небольшому строительному магазину он владеет еще бизнесом по камнеобработке, обслуживающим ландшафтных дизайнеров и людей, которые хотят сделать реконструкцию дома. Со времен моего детства мама занималась внутренней кухней предприятия: заказами, счетами, платежными ведомостями, – а папа в это время делал так называемую грязную работу.

– Келлан – лучший мастер, что у меня есть, и со всеми этими перестройками после ураганов, которыми мы занимаемся на Южном побережье, я не могу позволить себе забрать его с рабочих площадок. А Шейн провел последний год, разъезжая с просроченными правами, потому что этот мальчишка никогда не открывает свою чертову почту. Да я разорюсь через месяц, если подпущу его к документам.

Отец не ошибается. То есть я, конечно, люблю братьев, но как-то раз родители заставили Шейна понянчить нас, и он разрешил Джею с Билли забраться на крышу с коробкой вишневых бомбочек. Пожарные появились после того, как мальчишки стали бросаться бомбами из рогатки в соседских подростков, которые плавали в бассейне. Расти с двумя младшими братьями и тремя старшими было увлекательно.

И все же я не собираюсь становиться постоянной заменой мамы.

Я прикусываю губу.

– На сколько хочешь, чтобы я осталась?

– Может, на месяц или два?

Черт.

Обдумываю это с минуту, а затем вздыхаю.

– При одном условии, – говорю я ему. – Ты должен будешь начать поиск нового офисного менеджера в течение следующих пары недель. Я пробуду до тех пор, пока ты не найдешь подходящего человека, так что это временная договоренность. Идет?

Папа приобнимает меня и целует в висок.

– Спасибо, малышка. Ты правда меня выручаешь.

Отказать ему выше моих сил, пусть я и знаю, что в итоге останусь в дураках. Ронан Уэст может показаться той еще занозой в заднице, но он всегда был хорошим отцом: позволял иногда делать собственные ошибки, попадать в неприятности, однако всегда выручал. Даже когда папа злился на нас, мы знали, что ему не плевать.

– Притащи-ка своих братьев. Нам нужно кое-что обсудить.

Похлопав по моей спине, отец отсылает меня, и я отправляюсь на поиски братьев с ощущением надвигающейся беды. Прошлый опыт научил меня тому, что семейные встречи никогда ничем хорошим не кончаются. Они, как правило, означают лишь больше потрясений. Что совершенно ужасно, ведь неужели мало было попросить меня бросить свою жизнь и вернуться сюда? Я тут пытаюсь решить, не стоит ли расторгнуть договор аренды на мою квартиру или написать письмо арендатору, уволиться с работы или жалобно молить об отпуске, а мой отец придумывает еще дела?

– Эй, дурила! – Джей, сидящий на подлокотнике дивана в гостиной, пинает меня по голени, когда я подхожу. – Принеси мне еще пивка.

– Сам сходи, задница.

Он уже снял пиджак и галстук, белая рубашка расстегнута на несколько пуговиц, а рукава закатаны. Остальные ненамного лучше: все в той или иной степени потихоньку избавляются от костюмов с тех пор, как мы вернулись с кладбища.

– Вы видели мисс Грейс? Из средней школы? – Билли, который еще недостаточно взрослый, чтобы пить, пытается предложить мне фляжку, но я отмахиваюсь. Вместо этого ее хватает Джей. – Она появилась минуту назад с Кори Дусеттом, который нес в руках ее дурацкую карманную собачонку.

– Усатик Дусетт? – улыбаюсь я, вспоминая, как в старшей школе Кори отрастил эти жутковатые усики серийного убийцы и отказывался сбривать мерзкую полосочку, пока его под угрозой отстранения не попросили это сделать. Он пугал даже учителей. – Мисс Грейс, должно быть, уже лет семьдесят?

– Думаю, ей было семьдесят, когда я учился у нее в восьмом классе, – сообщает Шейн, и его передергивает.

– Так они, типа, трахаются? – Лицо Крейга искажается от ужаса. Его класс был для нее последним перед пенсией. Мой самый младший брат только выпустился из школы. – Какой-то треш.

– Ладно, пойдемте, – зову я их, – папа в кабинете, хочет с нами поговорить.

Как только мы собираемся, отец снова начинает теребить галстук и воротник рубашки, пока Джей не передает ему фляжку и тот с облегчением не делает глоток.

– Пожалуй, просто скажу так. Я выставляю дом на продажу.

– Какого черта? – Келлан, старший, высказывается за всех нас, прерывая речь отца. – Это еще с чего?

– Теперь тут только я и Крейг, – объясняет папа, – и через пару месяцев, когда он уедет в колледж, не останется ровно никакого смысла содержать этот большой пустой дом. Пора начать экономить.

– Пап, да ладно тебе, – вмешивается Билли. – А где же Шейн будет спать, когда снова запамятует, где живет?

– Это было один раз, – рычит Шейн, шлепая его по руке.

– Ага, как же, один раз, – толкает его Билли в ответ. – А как насчет того случая, когда тебе пришлось спать на пляже, ведь ты забыл, что припарковал машину всего в пятидесяти ярдах?

– Может, вы все уже замолчите? Ведете себя как кучка безмозглых идиотов. В гостиной сидят люди, которые все еще оплакивают вашу мать!

Это быстро всех затыкает. На минуту или около того мы забыли. Так и происходит. Мы забываем, а затем в нас словно на всей скорости врезается грузовик, и мы снова попадаем в реальность, эту странную реальность, к которой пока не привыкли.

– Как я и говорил, дом слишком большой для одного человека. Я принял решение. – Тон отца тверд. – Но прежде чем я выставлю дом на продажу, нам нужно его немного подлатать. Навести лоску, так сказать.

Кажется, все меняется слишком быстро, а я не поспеваю за ходом событий. У меня едва хватило времени осмыслить мамину болезнь, как ее уже погрузили на шесть футов под землю, а теперь мне пришлось перевезти все вещи обратно домой и тут же узнать, что никакого дома больше не существует. У меня будто выбили почву из-под ног, но я по-прежнему не двигаюсь и наблюдаю, как рушится мир вокруг.

– Пока Крейг не отправится осенью в колледж, нет смысла вычищать тут все, – успокаивает отец, – так что пока подождем. Но сути это не меняет. Я посчитал, что лучше вам узнать обо всем раньше, чем позже.

И с этими словами он покидает кабинет. Дело сделано. Папа просто оставляет нас, шокированных и потрясенных, стоять тут и раздумывать над его объявлением.

– Вот дерьмо, – произносит Шейн, словно только вспомнил, что забыл ключи на пляже во время прилива. – Вы хоть в курсе, сколько порнухи и дерьма спрятано в этом доме?

– Ага. – Билли, сделав серьезное лицо, хлопает в ладони. – Поэтому, едва папа уснет, начинаем выдирать половицы.

Пока парни спорят о том, кто получит деньги за потерянную контрабанду, которую они постараются найти, я по-прежнему пытаюсь отдышаться. Наверное, я всегда болезненно реагировала на перемены. Я до сих пор разбираюсь с изменениями в своей собственной жизни после отъезда из города.

Проглотив вздох, оставляю братьев и выхожу в холл, где мой взгляд останавливается на, пожалуй, единственном, что в этом месте не поменялось ни на йоту.

На моем бывшем парне Эване Хартли.

Глава вторая

А этому парню наглости не занимать. Как он умудряется так выглядеть? Темные глаза настоящего хищника по-прежнему таятся в самых глубоких уголках моей памяти. Его каштановые, почти черные, волосы я до сих пор чувствую между пальцами. Как и в моих воспоминаниях, он потрясающе красив. Прошел год с тех пор, как я видела Эвана, но реагирую на него точно так же. Он входит в комнату, и мое тело замечает его раньше меня самой. Мурашки пробегают по коже.

Это неприятно. А то, что мое тело отзывается на негосейчас, еще больше настораживает.

Эван стоит со своим братом Купером, оглядывая комнату, пока не замечает меня. Парни выглядят почти одинаково, за исключением причесок, однако все различают их по татуировкам. У Купера набиты два полноценных рукава, в то время как бо́льшая часть татуировок Эвана – на спине. Ну а я узнаю́ его по глазам. Неважно, сверкают ли они озорством, или желанием, а может, разочарованием… я всегда знаю, когда Эван смотрит на меня.

Наши взгляды встречаются. Он кивает. Я киваю в ответ, и мой пульс взлетает до небес. Буквально через три секунды мы с Эваном уже в коридоре, где нет свидетелей.

Довольно странно, как хорошо мы знаем некоторых людей, даже несмотря на долгую разлуку. Воспоминания пронизывают меня, подобно приятному ветерку. Ходить по этому дому вместе с ним – будто вернуться в старшую школу. Прокрадываться и убегать из дома в любое время. Держаться за стены, лишь бы стоять прямо. Истерически смеяться, но так, чтобы не разбудить весь дом.

– Привет, – говорит он, неловко раскрывая для меня свои объятия, которые я принимаю, ведь не принять оказалось бы еще более неловко.

Эван всегда умел хорошо обниматься.

Я заставляю себя не задерживаться, не вдыхать его запах. Тело Эвана теплое и мускулистое, такое же знакомое, как и мое собственное. Я знаю каждый дюйм этого восхитительного парня.

Я поспешно делаю шаг назад.

– Что ж, я услышал новости, это очевидно. И хотел выразить соболезнования.

Эван почти застенчив. Руки в карманах. Голова наклонена, он смотрит из-под густых ресниц. Не могу представить, сколько уговоров потребовалось, чтобы заставить его прийти сюда.

– Спасибо.

– И да, – он достает из кармана синий леденец, – я принес тебе это.

Я не плакала с тех пор, как узнала, что моя мать больна. И вот, принимая дурацкий леденец из его рук, чувствую, как перехватывает горло и слезятся глаза.

Внезапно я переношусь в то время, когда мы впервые обменялись леденцами. Очередные похороны. Еще один мертвый родитель. Это случилось после того, как отец Эвана, Уолт, погиб в автокатастрофе. Вождение в нетрезвом виде, потому что таким безрассудным, склонным к саморазрушению человеком был Уолт Хартли. К счастью, больше никто не пострадал, но жизнь Уолта оборвалась на темной дороге той ночью, когда он потерял управление и врезался в дерево.

В то время я, двенадцатилетняя, понятия не имела, что взять с собой на поминки. Мои родители принесли цветы, но Эван был таким же ребенком, как и я. Что ему было делать с цветами? Все, что я знала тогда: мой лучший друг, мальчик, в которого я всегда была влюблена, сильно расстроен, и все, что у меня залежалось в кармане, так это один жалкий доллар. Самой необычной вещью, которую я могла себе позволить в магазине, оказался леденец на палочке.

Эван плакал, пока я тихо сидела рядом с ним на задней террасе его дома. Трясущейся рукой он сжимал леденец, а затем прошептал: «Спасибо, Джен». Мы просидели в тишине больше часа, глядя на волны, плещущиеся о берег.

– Заткнись, – бормочу я себе под нос, сжимая леденец в ладони. – Ты такой идиот.

Несмотря на мои слова, мы оба знаем, что я глубоко тронута.

Эван многозначительно улыбается и проводит рукой по галстуку, поправляя его. Он выглядит мило, но в пределах разумного. Есть что-то такое в том, как костюм сидит на нем. Что-то опасное.

– Тебе повезло, что я нашла тебя первой, – говорю ему, как только снова могу произносить слова. – Не уверена, что мои братья будут такими же дружелюбными.

Он пожимает плечами с равнодушной ухмылкой.

– Келлан бьет хуже девчонки.

Ну как всегда.

– Обязательно передам ему, что ты так сказал.

Очередные мои кузены мельком замечают нас из-за угла и, подозреваю, ищут повод поговорить со мной, поэтому я хватаю Эвана за лацкан и толкаю его в прачечную. Прижимаюсь к дверному косяку, а потом проверяю, нет ли кого поблизости.

– Не вынесу еще одного разговора о том, как же я напоминаю им маму, – стону я. – Черт, парни, в последний раз, когда вы меня видели, я ела только детские пюре.

Эван снова поправляет галстук.

– Они думают, что так помогают.

– Ну, это не так.

Каждый желает упомянуть при мне, какой же великолепной женщиной была моя мать и как важна была для нее семья. Это почти жутко – слышать, как люди говорят о женщине, которая совсем не похожа на ту, что я знала.

– Как ты держишься? – хриплым голосом спрашивает Эван. – На самом деле.

В ответ я лишь пожимаю плечами. Вот в чем вопрос. За последние пару дней его мне задавали уже дюжину раз всеми возможными способами, и у меня до сих пор нет нормального ответа. Ну или, по крайней мере, ответа, который хотели бы услышать люди.

– Сомневаюсь, что вообще что-то чувствую. Не знаю. Может, я до сих пор в шоке или что-то в этом роде. Всегда ожидается, что эти вещи произойдут за доли секунды или в течение долгих месяцев. Но это… как будто меня заранее не подготовили. Я приехала домой, а через неделю она умерла.

– Да, – произносит Эван. – Едва успеешь понять, что к чему, а все уже закончилось.

– Я вот уже несколько дней не знаю, что ощущаю. – Я кусаю губу. – Начинаю думать, может, со мной что-то не так?

Он смотрит на меня недоверчивым хмурым взглядом.

– Это смерть, Фред. С тобой все в порядке.

Я фыркаю, смеясь над прозвищем, которое он мне дал. Я так давно его не слышала, что почти забыла, как оно звучит. Было время, когда я отзывалась на него больше, чем на собственное имя.

– Ну а если серьезно… Я все жду, когда на меня нахлынет горе, но оно все не приходит.

– Довольно трудно отыскать в себе эмоции для человека, которого не было рядом. Даже если это твоя мама. – Эван делает паузу. – Наверное,особенно когда это твоя мама.

– Согласна.

Эван понимает. Он всегда понимал. Одна из наших общих черт – это странные отношения с матерями. В этом смысле слова излишни. В то время как его мама была самым главным непостоянством в его жизни: отсутствовала, за исключением нескольких раз в году, когда прилетала в город отоспаться после запоя или попросить денег, – моя отсутствовала духом, а не телом. Моя мать была такой холодной и отстраненной, даже в самом раннем детстве, что, казалось, ее вообще не существует. Я выросла, завидуя цветочным клумбам, за которыми она ухаживала во дворе.

– Я почти испытываю облегчение, что ее больше нет. – В горле поднимается комок. – Нет, даже не почти. Ужасно так говорить, знаю. Но… теперь я как будто могу прекратить попытки, понимаешь? Сначала пытаться, а потом чувствовать себя как дерьмо, когда ничего не меняется.

Всю свою жизнь я прилагала усилия, чтобы сблизиться с ней. Чтобы понять, почему мама вроде бы не слишком меня любит. Однако я так и не получила ответа. Скорее всего, теперь я могу перестать задаваться этим вопросом.

– Это не ужасно, – возражает Эван. – Некоторые люди бывают дерьмовыми родителями. Не наша вина, что они не умеют нас любить.

Кроме Крейга… Мама знала, как его любить. После пяти неудачных попыток она наконец поняла, как все делать правильно. Он стал для нее идеальным сыном, с которым она испытала всю радость материнства. С тем же успехом нас могли вырастить два разных человека. Он единственный из нас, кто ходит здесь с красными опухшими глазами.

– Могу я кое-что тебе сказать? – спрашивает Эван с улыбкой, которая настораживает меня. – Но пообещай, что не побьешь меня.

– Нет уж.

Он посмеивается, облизывая губы. Невольная привычка, которая всегда сводила меня с ума, ведь я знаю, на что способен этот рот.

– Я скучал по тебе, – признается он. – Я мерзавец, если вроде как рад чьей-то смерти, потому что появился повод тебя увидеть?

Я бью его по плечу, и Эван делает вид, что ему очень больно. Но он, конечно, притворяется. Однако странным образом я ценю его смешную выходку хотя бы потому, что она на секунду или две вызывает у меня улыбку. И позволяет вдохнуть полной грудью.

Я подергиваю тонкий серебряный браслет на запястье, не встречаясь с ним взглядом.

– Я тоже по тебе скучала. Немного.

– Немного? – дразнит он.

– Совсем немного.

– Хм. Так, значит, ты думала обо мне… Сколько? Раз? Два?

– Раз или два.

Эван издает смешок.

По правде говоря, уехав из Авалон-Бэй, я провела месяцы, изо всех сил пытаясь отогнать мысли о нем. Но они все отказывались уходить. Я отрекалась от образов, которые появлялись, когда я закрывала глаза перед сном или шла на свидание. В итоге стало легче. Я почти успела его забыть.

Почти.

И вот он снова здесь, и будто не прошло ни секунды. Между нами все еще летают искры. Он наклоняется ко мне, моя ладонь задерживается на его руке дольше, чем необходимо. Искры. Как больно не прикасаться к нему.