Дела любви. Том II

Глава I

ЛЮБОВЬ НАЗИДАЕТ

«А любовь назидает»1. 1 Коринфянам 8:1

Вся человеческая речь, и даже божественная речь Священного Писания о духовном, метафорична. И это вполне справедливо в отношении бытия вообще, поскольку человек, хотя он и является духом с момента своего рождения, лишь позднее осознает себя духом, а значит, чувственно он уже прожил определённый период своей жизни до духовного пробуждения. Но этот первый период не следует отбрасывать при пробуждении духа, так как пробуждение духа не провозглашает себя чувственным и душевным в противовес чувственному и душевному. Именно этот первый период захватывается духом и таким образом используется, таким образом берётся за основу и становится метафоричным. Поэтому духовный и душевный человек в определённом смысле говорят одно и то же. И всё же между ними существует бесконечное различие, так как последний не знает тайны образного выражения, хотя и употребляет то же самое слово, но не метафорически. Между ними существует огромное различие: один из них совершил переход, или позволил перенести себя на ту сторону, в то время как другой остается на этой стороне, и всё же их объединяет то, что они оба используют одно и то же слово. Тот, в ком пробудился дух, не покидает видимый мир, он по-прежнему, хотя и сознаёт себя духом, всегда находится в видимом мире и сам он действительно видим. Так он продолжает использовать тот же язык, только он становится метафоричным. Но метафорическое выражение – это не совершенно новое слово; наоборот, это обычное слово, осмысленное духовно. Как дух невидим, так и язык его – тайна, и тайна именно в том, что дух использует те же слова, что и ребёнок и обычный человек, но использует их в переносном смысле, тем самым дух отрицает себя как чувственного и душевного, но не отрицает это чувственным и душевным образом. Разницу здесь трудно заметить. Именно поэтому мы справедливо считаем признаком ложной духовности выставлять напоказ бросающееся в глаза различие, являющееся признаком чисто чувственного, тогда как сущность духа – это тихий шёпот тайны метафорического – для того, кто имеет уши, чтобы слышать.

Одно из образных выражений, наиболее часто используемых в Священном Писании, или одно из слов, которое в Священном Писании наиболее часто используется в переносном смысле – это «строить», «созидать». И это действительно так – да, очень важно видеть, как Священное Писание не устаёт от этого слова, как оно духовно не желает перемен и новых оборотов и выражений, а напротив: то, что есть истинное существо духа, преобразует мысль в том же самом слове. Да, так назидательно видеть, как Священное Писание, используя простое слово, может указать на самое высокое и глубокое: это как чудо насыщения множества народа малым количеством еды, которое, однако после благословения стало настолько обильным, что все насытились и ещё осталось2. И так назидательно, если человек вместо того, чтобы торопиться совершать новые открытия, которые поспешно вытесняют старые, будет смиренно довольствоваться словами Писания, с искренней благодарностью принимая традиции ранних отцов, заново знакомиться – со старыми знакомыми. В детстве мы часто играли в «незнакомца», воистину, в духовном понимании это именно серьёзность – всерьёз продолжать эту назидательную шутку: играть в «незнакомца» со старым знакомым.

Созидать – образное выражение; однако теперь, помня об этой тайне духа, мы посмотрим, что это слово означает в обычном употреблении. Слово «созидать» образовано от глагола «строить» [at bygge] и приставки «над» [op], на последнем, следовательно, должен стоять акцент. Каждый, кто созидает, строит, но не каждый, кто строит, созидает. Например, если человек строит флигель у своего дома, мы не говорим, что он созидает флигель, но говорим, что он пристраивает. Кажется, что это «над» указывает направление в высоту, направление вверх. Однако это не так. Если человек к зданию высотой в тридцать локтей добавляет ещё десять локтей, то мы не говорим, что он созидает дом на десять локтей, мы говорим, что надстраивает. Теперь уже видно, что значение слова не зависит от высоты. Напротив, если человек строит дом, пусть невысокий и маленький, но с нуля, то мы говорим, что он созидает дом. Следовательно, созидать значит строить что-то с нуля. Это «op», вероятно, указывает на направление в высоту; но на высоту, обратную глубине, мы говорим «созидать». Так что если человек созидает в высоту и с нуля, но глубина под землёй не соответствует высоте, то в этом случае, конечно, говорят, что он созидает, но плохо, хотя «плохо строить» – это нечто иное. Таким образом, в строительстве делается особый акцент – строительстве с нуля. Мы не называем строительство с нуля созиданием, мы не говорим, что созидаем колодец. Но если мы говорим о созидании – то каким бы высоким или низким ни было здание, работа должна вестись с нуля. Поэтому мы можем сказать, что человек начал созидать дом, но не закончил. Наоборот, как бы ни увеличивал он здание в высоту, мы никогда не скажем, что человек созидает его, если оно строилось не с нуля. Как странно! Это «op» в слове «созидание» означает высоту, но высоту как обратную глубине, ибо созидать – значит начинать с основания. Поэтому Писание говорит о безрассудном человеке, который строил без основания; но о человеке, который слушает Слово для истинного назидания, или, говоря словами Священного Писания, которые слушает Слово и исполняет его, оно говорит, что он подобен человеку, строящему дом, который «копал глубоко»3. Когда пришло наводнение и обрушилась буря на этот надёжно построенный дом, то мы все радуемся назидательному зрелищу, что буря не могла его поколебать. Увы, в созидании, как было сказано, всё зависит от того, насколько прочно он стоит на основании.

Похвально, если человек, прежде чем начать строительство, обдумает, «как высоко он сможет построить башню»4, но если он решит строить, то пусть он наконец позаботится о том, чтобы копать глубоко; ибо если бы башня достигала и до облаков, но не стояла на прочной основе, на самом деле она бы не была построена. Строить без основания невозможно, ибо это будет строительство в воздухе. Поэтому мы говорим грамматически правильно – «строить воздушные замки»; но не «созидать воздушные замки», что было бы небрежным и неправильным употреблением слова. Ведь даже в бессмысленном выражении между отдельными словами должно быть соответствие, которого нет между словами «в воздухе» и «созидать», так как первое означает «без основания», последнее – «на основании» —такое сочетание было бы ложным преувеличением.

Этим объясняется выражение «созидать» в простом обыденном языке. Теперь вспомним, что это образное выражение, и перейдём к предмету размышления:

ЛЮБОВЬ НАЗИДАЕТ

Но является ли слово «назидание» в духовном понимании настолько характерным словом для любви, что оно принадлежит исключительно ей? Что касается слова, то вполне может существовать множество объектов, которые в равной или даже в разной степени претендуют на это самое слово. Если так обстоит дело с «назиданием», то было бы неправильно подчёркивать это в отношении любви, особенно как это делает размышление, ибо было бы недоразумением навязать любви предположение, будто она желает присвоить исключительно себе то, что она делит с другими, – а любовь как раз готова делиться с другими, так как она «не ищет своего»5. Воистину, «назидание» присуще исключительно любви; но, с другой стороны, это свойство «назидания» обладает той особенностью, что оно может жертвовать собой во всём, присутствовать во всём – как и любовь. Таким образом можно увидеть, что любовь в этом своём своеобразном свойстве не обособляется и не кичится своей независимостью и осторожностью по сравнению с другими, но отдаёт себя полностью; особенность её как раз в том, что она обладает исключительным свойством отдавать себя полностью. Нет ничего, просто ничего, что можно было бы сделать и сказать назидательно; но что бы это ни было, если это назидательно, то в этом участвует любовь. Поэтому именно там, где увещевание само признаёт трудным установление определённого правила, оно гласит «делайте всё для назидания»6. С таким же успехом можно было бы сказать «делайте всё с любовью», и это означало бы то же самое. Один человек может сделать прямо противоположное другому, но если каждый из них делает противоположное, но в любви, то это противоположное становится назидательным. В языке нет ни одного слова, которое было бы назидательным само по себе, и нет в языке слова, которое не было бы сказано назидательно и не стало бы назидательным, если присутствует любовь. Вот почему неправильно (увы, это просто недоброе и вызывающее разногласие заблуждение), что назидание – привилегия отдельных одарённых людей, как например в искусстве, поэзии, красоте и прочем, напротив, каждый человек своей жизнью и своими действиями, своим поведением в повседневной жизни, своим общением с простыми людьми, своими словами и выражениями должен и может назидать, и будет это делать, если в нём действительно живёт любовь.

Мы и сами замечаем это, ибо мы употребляем слово «назидание» в самом широком смысле; но мы можем не осознавать, что используем его только там, где речь идёт о любви. Но это и есть правильное использование языка: быть осторожным, чтобы не использовать это слово без связи с любовью и в этом ограничении снова сделать сферу его применения неограниченной, ибо всё может быть назидательным в том же смысле, в каком любовь может быть везде.

Таким образом, когда мы видим, как одинокий человек с достойной похвалы бережливостью с трудом обходится малым, то мы почитаем и хвалим его; мы радуемся, мы утверждаемся в благости этого зрелища, но мы не называем это назидательным. С другой стороны, когда мы видим, как мать, у которой много заботит, благодаря бережливости и мудрой экономии с любовью умеет благословить малое, чтобы хватило на всех – тогда мы говорим, что это назидательное зрелище. Назидательное в том, что одновременно с почитаемой бережливостью и экономией мы видим любящую заботу матери. Напротив, мы говорим, что это мало назидательно, что это печальное зрелище – видеть того, кто голодает посреди изобилия, и у которого, однако, совсем ничего не остаётся для других. Мы говорим, что это ужасное зрелище, мы испытываем отвращение к его роскоши, мы содрогаемся при мысли об ужасной мести за стремление к наслаждению – голодать в изобилии; но то, что мы тщетно ищем хотя бы малейшего проявления любви, подтверждает, что оно мало назидательно.

Когда мы видим многочисленную семью, ютившуюся в маленькой квартире, и тем не менее в уютной, гостеприимной, просторной квартире, то мы говорим, что это назидательное зрелище, потому что видим любовь, которая живёт в людях и в каждом из них, поскольку одного нелюбящего было бы достаточно, чтобы занять всё пространство; мы говорим это, потому что видим, что там, где есть уютная комната в сердце, всегда есть уютная комната в доме. И с другой стороны, так мало назидательно видеть, как беспокойный дух обитает во дворце, не находя покоя ни в одной из многочисленных комнат, и, однако, не имея возможности обойтись без самой маленькой кабинки. Да и что может не быть назидательным! Мы не считаем назидательным вид спящего человека. А вот если вы увидите спящего у материнской груди ребёнка – и увидите любовь матери, увидите, что она как будто только и ждала и теперь ловит момент, пока ребёнок спит, чтобы поистине порадоваться этому, потому что едва ли она осмелится дать ребёнку понять, как невыразимо она любит его – тогда это становится назидательным зрелищем. Если же любовь матери не проявляется, если вы тщетно ищете в выражении её лица увидеть хоть малейшее проявление радости материнской любви или заботы о ребёнке, если вы видите только бесстрастное безразличие, как будто она была бы рада избавиться от ребёнка: тогда это зрелище не назидательно. Видеть спящего ребёнка само по себе— приятное, отрадное и успокаивающее зрелище, но оно не назидательно. Если вы хотите назвать его назидательным, то это потому, что вы видите присутствующую повсюду любовь; потому что вы видите парящую над ребёнком любовь Бога. Видеть, как великий художник завершает свой шедевр – это великолепное, воодушевляющее, но не назидательное зрелище. Предположим, что этот шедевр был чудом – и художник из любви к людям разорвал бы его на части, тогда зрелище было бы назидательным.

Где есть назидание, там и любовь; и где есть любовь, там и назидание. Поэтому Павел говорит, что человек без любви, хотя и говорит языками человеческими и ангельскими, как медь звучащая или кимвал звенящий7. Что может быть менее назидательным, чем звенящий кимвал? Мирское, каким бы славным и громким оно ни было, всё же не имеет любви и потому не назидательно; самое незначительное слово, малейшее дело с любовью или в любви – назидательно. Поэтому знание надмевает8. И всё же знание и передача знания тоже могут быть назидательными; но это только потому, что в этом участвует любовь. Хвалиться собой кажется мало назидательным, но и оно может быть назидательным. Разве Павел иногда не делал этого? Но он делает это в любви и потому, как он сам говорит, «в назидание»9. Поэтому это самая пустая речь о том, что может быть назидательным, поскольку всё может быть таковым; самая пустая – увы, как и самое ужасное обвинение миру – что видим и слышим так мало назидательного. Если богатство встречается редко – это не имеет значения; в конце концов, мы скорее предпочитаем видеть всеобщее благополучие. Если шедевр можно увидеть редко, что ж, то в определённом смысле это всё равно и, в общем-то, большинству людей это всё равно. Иначе обстоит дело с назиданием. В каждое мгновение живет бесчисленное множество людей; возможно ли, что всё, что делает каждый человек, всё, что каждый человек говорит, может быть назидательным – но увы, так редко можно увидеть или услышать что-нибудь назидательное!

Любовь назидает. Давайте теперь рассмотрим то, о чём мы говорили во введении, тем самым сразу же оградили себя от опасности впасть в заблуждение, выбирая непреодолимую задачу, поскольку назидательным может быть всё. Созидать – значит строить на каком-то основании. В простом рассказе о доме, здании каждый знает, что понимают под основой и фундаментом. Но что в духовном понимании есть основа и фундамент духовной жизни, несущий здание? Это именно любовь; любовь – источник всего, а в духовном понимании любовь – это глубочайшая основа духовной жизни. В духовном понимании надёжный фундамент заложен в каждом человеке, в котором живёт любовь. И здание, которое в духовном понимании должно быть возведено, опять же любовь; и именно любовь строит. Любовь созидает, а это значит, что любовь строит вверх. Таким образом, задача ограничена: речь не растекается на единичное и множественное, не начинает сбивчиво с чего-то, что ей придётся произвольно где-то прервать, чтобы закончить; нет, она концентрируется и привлекает своё внимание на главное, на единое во всем его многообразии. Речь от начала и до конца идёт о любви именно потому, что созидание – самая характерная черта любви. Любовь – это фундамент, любовь – это здание, и любовь —это строитель. Созидать – значит созидать любовь, и созидает – любовь. Действительно, мы иногда говорим о созидании в более общем смысле; в противовес порочности, которая только разрушает, или в противовес беспорядку, который только разрушает и разделяет; о том, что созидает умный человек – который умеет управлять и руководить, который так хорошо умеет обучать своему ремеслу, мастер своего дела. Каждый такой строитель строит, а не разрушает. Но всё это созидание в познании, в мудрости, в умении, в честности и так далее всё же не является созиданием в самом глубоком смысле, поскольку оно не созидает любви. Ибо с духовной точки зрения любовь это фундамент, а созидать – это строить на этом фундаменте.

Поэтому, когда речь идёт о деле любви в созидании, то это означает либо то, что любящий вкладывает любовь в сердце другого человека; либо то, что любящий предполагает, что любовь есть в сердце другого человека, и благодаря этому созидает в нём любовь – с основания, поскольку он предполагает её в основании. Одно из этого должно быть созиданием. Но может ли один человек вложить любовь в сердце другого? Нет, это сверхъестественные, немыслимые отношения между человеком и человеком, в этом смысле человеческая любовь не может созидать. Именно Бог, Творец должен вложить любовь в каждого человека, Тот, Кто Сам есть Любовь10. Поэтому совершенно не хорошо и отнюдь не назидательно самонадеянно воображать, что можно создать любовь в другом человеке; всякое деятельное и самолюбивое усердие в этом не созидает любви и само по себе не назидает. Первое условие созидание тогда немыслимо, поэтому мы должны подумать о втором. Таким образом, мы получили объяснение того, что значит любовь созидает, на котором и остановимся: любящий предполагает, что любовь находится в сердце другого человека, и именно этой предпосылкой он созидает в нём любовь – с самого основания, поскольку он предполагает, что она существует в основании.

Речь не о том, что любящий, желающий назидать, должен сделать, чтобы изменить другого человека или заставить его любить, но о том, как любящий назидательно заставляет себя. Вот это уже назидательно видеть, как любящий назидает, заставляя себя. Только нелюбящий думает, что может созидать, заставляя другого; любящий всегда предполагает, что любовь присутствует, именно этим он созидает. Строитель мало задумывается, какие камни и гравий нужны для строительства, учитель предполагает, что ученик невежественен, воспитатель – что другой человек испорчен, но у любящего, который созидает, есть только один путь – предполагать в другом человеке любовь; всё, что ему постоянно приходится делать – так это заставлять себя предполагать любовь. Таким образом он вызывает добро наперёд, привлекает к любви, он созидает. Ибо любить можно единственным способом – любить наперёд; любить наперёд – значит созидать. Но любить наперёд – значит предполагать, что она присутствует в основании. Поэтому человека может искушать желание стать строителем, учителем, стать воспитателем, потому что кажется, что можешь властвовать над другими; но созидание, как это делает любовь, не может искушать, ибо это означает служение; поэтому любовь имеет желание созидать только потому, что она готова служить. Строитель может показать свою работу и сказать: «это моя работа», учитель может показать своего ученика, но любви, которая созидает, ничего показать, ибо её работа состоит только в предположении.

Опять же, это очень назидательно. Предположим, что любящему удалось построить любовь в другом человеке; и когда здание уже стоит, любящий стоит в стороне и смущаясь, говорит: «Я всегда это предполагал» – увы, у любящего совсем нет никакой заслуги. Здание любви не похоже на памятник искусству мастера-строителя или на ученика, помнящего о наставлениях учителя; любящий ничего не сделал, он лишь предполагал, что в основе лежит любовь. Любящий работает так тихо и торжественно, и между тем силы вечности приходят в движение. Любовь смиренно остается незамеченной именно тогда, когда она работает больше всего, да, её работа выглядит так, будто она вообще ничего не делает. Увы, для занятости и мирской суеты – это величайшая глупость, что в каком-то смысле вообще ничего не делать – это самая тяжёлая работа. И всё же это так. Ибо управлять собой труднее, чем завоевать город11, и созидать, как это делает любовь, труднее, чем выполнять самую чудесную работу. Если так трудно по отношению к себе управлять своим духом, как же трудно тогда по отношению к другому человеку полностью уничтожить себя, и при этом всё сделать и всё выдержать! Если и трудно начать без предпосылки, но труднее всего – начать созидание с предпосылки, что любовь есть, и этой же предпосылкой и закончить, так что весь труд как бы обесценивается, потому что предпосылкой прежде всего является самоотречение или то, что мастер-строитель сокрыт и является ничем. Поэтому можно было бы сравнить созидание любви с тайным действием природы. Пока человек спит, силы природы не дремлют ни ночью, ни днём: никто не думает, как они выдерживают – но все радуются красоте луга и плодородию поля. Так же ведёт себя и любовь; она предполагает, что любовь присутствует, как зародыш в зерне, и если ей удаётся заставить его расти, тогда она скрывается, она сокрыта, как она была сокрыта всё это время. Однако именно это назидательно в природе: вы видите всё это великолепие, и затем назидаетесь, если случайно задумаетесь о том, как удивительно, что вы совсем не видите Того, Кто это создал. Если бы вы могли видеть Бога плотским оком, если бы Он, если можно так выразиться, стоял рядом и говорил: «Я Тот, Кто создал всё это»: тогда бы назидание исчезло.

Любовь созидает, предполагая присутствие любви. Таким образом один любящий назидает другого, и достаточно легко предположить любовь там, где известно, что она присутствует. Увы, но любовь никогда не присутствует в полной мере ни в одном человеке, поскольку можно делать всё что угодно, но не предполагать её; например, найти в другом тот или иной недостаток, или слабость. И когда человек без любви обнаружит это, тогда, возможно, он, как говорится, захочет убрать это, вынуть соринку12, чтобы действительно строить любовь. Но любовь созидает. Кто много возлюбил, тому много прощено13; но чем совершеннее любящий предполагает любовь, тем совершеннее любовь, которою он любит наперёд. Ни в каких мирских отношениях нет таких отношений, где было бы такое же подобное для подобного, где то, что получается, так точно соответствовало бы тому, что предполагалось. Не надо возражать, не надо опираться на опыт, ибо это просто немилосердно произвольно назначать день, в который всё должно получиться так, как предполагалось. Любовь не понимает этого, она вечно уверена в исполнении предположения; если это не так, тогда любовь на грани исчезновения.

Любовь созидает, предполагая, что она присутствует в основании; поэтому любовь созидает и там, где с человеческой точки зрения кажется, что любви нет, и где в человеческом понимании кажется, что в первую очередь нужно разрушить, конечно, не ради удовольствия, но ради спасения. Разрушение противоположно созиданию. Это противоречие нигде не проявляется так явно, чем в размышлении о том, что любовь созидает; ибо в каком бы отношении ни говорили о созидании, оно все равно имеет сходство с разрушением, то есть, одно что-то делает с другим. Но когда любящий созидает, то это полная противоположность разрушению, потому что любящий делает что-то с собой: он предполагает, что любовь присутствует в другом человеке – что, однако, прямо противоположно тому, чтобы делать что-то с другим человеком. Разрушение очень легко устраивает плотского человека; созидать в смысле делать что-то с другим человеком также устраивает плотского человека; но созидать, преодолевая себя, устраивает только любовь. И всё же это единственный способ созидания. Но в благонамеренном рвении разрушать и созидать забывается, что в конечном итоге ни один человек не может заложить фундамент любви в другом человеке.

Как, оказывается, сложно искусство созидания, в котором упражняется любовь и которое описано в знаменитом отрывке апостола Павла14; ибо то, что он говорит о любви – лишь наглядный пример того, как любовь созидает.

«Любовь долготерпит» – и этим она созидает; ибо долготерпение – это просто настойчиво предполагать, что в основании лежит любовь. Тот, кто осуждает, пусть даже медленно, тот, кто осуждает другого человека за недостаток любви, разрушает его основание – он не может строить, но любовь созидает долготерпением. Поэтому она «не завидует, ни мыслит зла», ибо зависть и злость отрицают любовь в другом человеке и тем самым уничтожают, если это возможно, основание любви. Любовь же, которая созидает, переносит непонимание другого человека, его неблагодарность, его гнев – этого уже достаточно, чтобы всё вынести; так почему же любовь должна переносить ещё и зависть, и злость! Так уж устроено всё в мире: кто несёт зависть и злость, тот не несёт чужого бремени, но любящий, который не несёт злости и зависти, он несёт бремя15. Каждый несёт своё бремя, завистник и любящий, в некотором смысле они оба мученики, ибо, как сказал один благочестивый человек16: завистник тоже мученик – но от дьявола.

«Любовь не ищет своего» – поэтому она созидает. Ибо тот, кто ищет своего, должен отбросить всё остальное, он должен разрушить, чтобы освободить место для строительства своего собственного. Но любовь предполагает присутствие любви в основании, поэтому она созидает.

«Она не радуется неправде», но о том, кто желает разрушить или, по крайней мере, придать себе значимости, полагая, что нужно разрушить, надо сказать, что он радуется неправде – иначе нечего было бы разрушать. Любовь же, напротив, радуется, предполагая, что она присутствует в основании, поэтому она созидает.