Писатели и лжецы

Carol Goodman

Writers and Liars

Published by arrangement with William Morrow, an imprint of HarperCollins Publishers.

Дизайн обложки Валерии Колышевой

© 2025 by Carol Goodman All rights reserved.

© Яковлев А., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Посвящается моей дочери Мэгги

Глава первая

Увесистый конверт, выпав из прочей почты, с глухим стуком приземляется на мой стол.

– БО. ЖЕ. МОЙ! – торжественно произносит моя помощница Дженнер. – Это же приглашение от самого Аргоса Александра?

Я смотрю на этот тугой конверт кремового цвета. На лицевой стороне от руки каллиграфическим почерком выведено мое имя; в правом углу – греческая почтовая марка с изображением мраморной богини. Обратного адреса нет. Я переворачиваю конверт. Пальцы невольно задерживаются на плотной дорогой бумаге, на ощупь похожей на кожу холеного животного. С обратной стороны на меня смотрит глаз, голубой, как Эгейское море. Это мати – талисман от дурного глаза. Берегись зависти, предостерегает он. Но я давно победила в себе зависть. Я вышла из гонки много лет назад.

– Он точно такой же, как в «Тик-Токе» у Аники Грир! – взвизгивает Дженнер.

Подняв взгляд на Дженнер, я вижу, что она уже достала свой телефон. Прокрутив ленту постов, она тычет мне в лицо экран раньше, чем я успеваю сказать: «Нет, я не хочу видеть, что там Аника Грир делает в “Тик-Токе”. И вообще нигде. И никогда». Но поздно. Вот она, Аника, как всегда красивая, все те же длинные рыжие волосы и челка до бровей, все те же большие голубые глаза. Она держит в руках такой же, как у меня, конверт и машет им перед камерой. Потом исполняет небольшой танец с декоративным ножом для вскрытия конвертов и, наконец, использует его по назначению таким решительным движением, как будто совершает ритуальное жертвоприношение. На миг я представляю себе, как Аника при этом порезалась и из руки ее хлещет кровь.

«А зависть-то, похоже, еще жива», – произносит тихий голосок у меня в голове.

Ролик заканчивается, но содержимое конверта не показано. Появляется лазурного цвета надпись: #Я счастлива, что мне предоставили такую возможность. #Благодарение Великой Богине! Засим следует череда эмодзи: молитвенно сложенные ладошки, полумесяцы, солнышки и множество разноцветных сердечек.

– Это, должно быть, приглашение на его остров, на Эрос! – Дженнер хлопает в ладоши. – Вы ведь там уже бывали когда-то? Когда были писательницей?

Когда-то, когда я была писательницей. Я улыбаюсь Дженнер и замечаю на ее лице незнакомое выражение. Она студентка, с сентября прошлого года подрабатывала моей помощницей и проявила себя вполне надежной сотрудницей, не считая нескольких простуд и одного слезливого периода, когда от нее ушел парень. Несмотря на то что ее специальность – цифровые медиа, а мы здесь, во вверенном мне университетском Музее античности, занимаемся технологиями исключительно низкими, Дженнер выказывала вежливый интерес к работе и проявила достаточно интереса ко мне лично, чтобы запомнить, какой кофе я предпочитаю (заварной, на цельном молоке, без добавок) и что я терпеть не могу грамматических ошибок в исходящих электронных письмах. Однако до сей поры мне не приходилось видеть, чтобы она так на меня смотрела. Так, словно я на самом деле VIP-персона. Как будто мне можно в чем-то позавидовать.

– Остров называется не Эрос, а Эрис, – поправляю я. – В честь богини Эриды. Эрос – бог любви. Эрида – богиня раздора. Это она подбросила золотое яблоко на свадьбу Пелея и Фетиды… – заметив, что взгляд Дженнер поскучнел, я прибегаю к наглядному пособию и указываю на большой постер на стене за ее спиной. Там изображен главный экспонат нашего музея – чернофигурная Свадебная ваза седьмого века до нашей эры. – Видишь вон ту страшную крылатую женщину с яблоком в руках? Это Эрида. Она обиделась на то, что ее не пригласили на свадьбу, и подбросила на пиршество золотое яблоко с надписью: «Прекраснейшей». За яблоко вступили в спор Гера, Афина и Афродита и попросили Париса решить, кто из них прекраснее, а Афродита подкупила его, предложив в награду Елену, из-за чего началась Троянская война… – Заметив, что снова теряю ее, я добавляю со вздохом: – Да, я ездила на Эрис на писательский семинар, но это было очень давно, пятнадцать лет назад. Там я написала свою первую книгу.

Когда-то, когда я была писательницей… Так вот почему Аргос пригласил меня и Анику – в честь этой годовщины? Не значит ли это, что он позвал всех, кто был тем летом на острове?

– Значит, он точно опять приглашает вас на Эрос! – с энтузиазмом подхватывает Дженнер, явно пропустив мимо ушей мою лекцию по греческой мифологии. – Я читала, что он приглашает художников и писателей, которых считает способными создать шедевр. Ведь Аника Грир была там одновременно с вами? А еще этот автор исторических детективов, который вам так нравится? А вы что, не собираетесь открывать конверт?

Я смотрю вниз, на голубой глаз, и вспоминаю голубые глаза Аники – как они распахиваются, когда она удивляется, восхищается или растрогана. Удивится ли она, узнав, что я тоже получила приглашение? Не испытает ли толику… ревности?

– Не сейчас. И – нет! – Взмахом руки я останавливаю Дженнер, прежде чем та успевает высказать просьбу, которая вертится у нее на языке. – Я не хочу, чтобы ты снимала видео, как я открываю конверт. Похоже, ваше поколение действительно не понимает, что это такое – получить письмо! Кроме того, даже если это приглашение, у меня нет никаких оснований его принимать. Потому что я больше не писатель.

Дженнер взирает на меня в полном изумлении.

– Но если Аргос Александр приглашает вас на свой остров, значит, он так не считает! И вообще, у него же просто роскошная вилла!

Перед моим мысленным взором, как видео из какого-нибудь тревел-блога, встают белоснежные стены на фоне голубого неба, террасы, увитые жасмином и бугенвиллеями, серебристые оливковые рощи, колышущиеся на морском ветру, и аквамариновые гроты. Что-нибудь подобное могла бы запостить у себя в «Тик-Токе» Аника.

– Да, – отвечаю я. – Это самое красивое место на Земле. А теперь принеси мне, пожалуйста, годовой финансовый отчет. Сегодня до четырех я должна представить его ректору Хьюберту.

Остаток дня я провожу, разбираясь с расходами и пытаясь придумать, как продлить дни Музея античности при ограниченном бюджете. Я отсылаю отчет, и через полчаса ректор появляется в моем кабинете. В этом нет ничего хорошего, но и ничего удивительного. Пожертвования в фонд музея сокращаются, а расходы растут. Интерес к античности снижается. Пять лет назад отделение античной литературы вошло в состав отделения сравнительной литературы. На помещение музея на верхнем этаже старого корпуса положил глаз факультет цифровых медиа, и администрация предложила нам перенести экспозицию в подвал библиотеки.

– Если вы по поводу бюджета, то у меня есть несколько идей, как можно сократить расходы.

– Майя, я пришел поговорить не о бюджете, – произносит Филип Хьюберт, усаживаясь в старое кожаное кресло по ту сторону стола.

– А о чем ты хочешь поговорить? – осведомляюсь я, неловко пошевелившись на стуле, который тут же издает сердитый скрип. Стул такой же древний, как некоторые из наших экспонатов, но я не осмеливаюсь попросить новый.

– Говорят, Аргос Александр сзывает своих агнцев в родные пенаты…

– На заклание, – не удержавшись, добавляю я.

– В прошлый раз все закончилось не так уж плохо. Разве не он положил начало твоей карьере?

– Как лицо Елены, Аргос Александр положил начало тысяче карьер. – Мне хочется прибавить, что Аргос даже меньше, чем Елена Прекрасная, заботится о траектории этих карьер, пуская своих питомцев в свободное плавание, но тогда вышло бы, что я виню его в том, что разбилась о скалы, отплыв с Эриса. Однако я знаю: мне некого винить, кроме себя самой.

– В твоем обществе, Майя, я всякий раз убеждаюсь в достоинствах классического образования. Твой отец гордился бы тобой.

Мой отец, бывший директор этого музея и преподаватель античной истории, сказал бы, что сравнение с Еленой было банальным и что я могла бы придумать что-нибудь более оригинальное.

– Итак, надо полагать, ты тоже получила приглашение. – Покончив с комплиментами, он переходит к делу, при этом наклоняется и небрежно попирает локтями страницы лежащего на столе годового отчета. – Я видел, что приглашена твоя давняя подруга Аника Грир…

– И ты, Филип? Никогда бы не подумала, что ты такой фанат «Тик-Тока».

– У меня в «Гугл-Новостях» включено оповещение обо всем, что касается Аргоса Александра и остальных наших самых щедрых жертвователей, а кроме того, мне понравилась та книжка, которую написала Аника…

– Да, я получила приглашение, – бросаю я, стараясь не поддаваться на провокацию, хоть меня и дразнят Аникой в моем собственном кабинете. Причем дразнят ее первой книгой, где выведена неприятная героиня по имени Фрейя, во всем послушная своему отцу – профессору медиевистики, – более чем прозрачный намек на меня.

– А! – Филип откидывается назад и сцепляет пальцы, словно мы играем в шахматы и я только что сделала ход ферзем. «Никогда не поддавайся на провокации, – говорил мой отец. – Самая опасная из ловушек – тщеславие». – Когда едешь? Если нужно, могу организовать грант на поездку, а в музее, я уверен, сейчас не так уж много…

– С чего ты взял, что я согласилась? Почему я должна все бросить и мчаться на его зов?

– И что конкретно тебе пришлось бы бросить?

У меня кровь приливает к щекам.

– Я работаю над книгой… – говорю я, с чувством неловкости вспоминая пылящуюся дома на столе рукопись. «Работаю» – это, наверное, было громко сказано.

– Вот там и допишешь, – парирует Филип. – Ведь этот остров, если не ошибаюсь, считается обителью муз?

– Ошибаешься, – огрызаюсь я, устав от всеобщего непонимания. – Музы обитают на горе Парнас. Остров назван в честь Эриды – богини раздора, злобной стервы, которая любит пробуждать в людях самые дурные качества. Ее остров не самое счастливое место. – На мгновение мне вспоминается моя комната на Эрисе: белые стены, вид на море и стол из оливкового дерева, усыпанный ракушками. – Так с какой стати мне снова туда ехать?

– А с такой, – произносит Филип, ничуть не смутившись моим уроком мифологии, и достает из кармана хрустящий конверт с глазом мати на марке. – Аргос Александр написал мне, что подумывает о значительном пожертвовании нашему Музею античности. Он с нетерпением ждет возможности обсудить с тобой этот вопрос на острове.

Так он с самого начала знал, что я приглашена.

– У нас есть и другие спонсоры… – бормочу я. – Можно еще урезать расходы…

Филип пожимает плечами и поднимается из кресла.

– Ну как хочешь. Но если к концу лета вы не наберете средств на музей, я буду вынужден поставить вопрос о закрытии вашей лавочки.

Задержавшись в дверях, он оглядывается и добавляет:

– Говоря откровенно, Майя, разве это не самый лучший выход для тебя лично? Когда твой отец заболел и ты решила нам помочь, мы все были благодарны, но это же было временное решение. Мне все время кажется, что музей помешал тебе писать. Может быть, поездка на Эрис – это именно то, что тебе нужно.

Он исчезает прежде, чем я успеваю ответить, и это к лучшему. Хотелось бы поверить в сочиненную им историю – примерная дочь откладывает карьеру, чтобы ухаживать за больным отцом и продолжить его дело, – но я-то знаю, что это все ложь.

После ухода Филипа я провожу полчаса, приводя в порядок стол и занимаясь рутинными делами конца учебного года. Дженнер просила написать ей рекомендацию на осеннюю стажировку, что я и делаю с искренним энтузиазмом. Не сомневаюсь, что ей больше подойдет работа в нью-йоркской рекламной фирме, чем среди пыльных экспонатов музея. Отправляя документ по почте, я с удивлением ощущаю в душе боль разлуки, но списываю это на грядущую необходимость обучать нового студента из «поколения Z» грамоте и объяснять, какой кофе я люблю.

Дженнер уже ушла сдавать экзамен, так что я в музее одна. Обычно мне нравится побыть в конце рабочего дня в наших выставочных залах, но сегодня рамы высоких окон отбрасывают мрачные длинные тени на старые деревянные полы, а в обрамленных тенями лучах предвечернего солнца висят пылинки, похожие на застывших в янтаре мух. Шагая сквозь них к выходу, я сама ощущаю себя музейной реликвией, залитой в янтарь для сохранности. Маленькие глиняные танагрские статуэтки приветственно приподнимают свои четырехугольные шляпки, а древняя статуя Персефоны лукаво улыбается мне, словно хочет сказать: «Ты одна из нас. Берегись – или сама окажешься в подвале».

У аттической чернофигурной амфоры, известной под названием Свадебная ваза – потому что на ней изображена свадьба Пелея, смертного человека, и морской нимфы Фетиды, – я задерживаюсь и внимательно смотрю на крылатую фигуру Эриды, готовой бросить в толпу яблоко с надписью: «Прекраснейшей». Гера, Афродита и Афина уже насторожились, они полны решимости сразиться за эту честь – как домохозяйки, повздорившие из-за платья в модном магазине, пошучивал мой отец, читая лекцию об этой вазе. Затем, посерьезнев, добавлял: «Но бывает такая борьба, которая, по словам Гесиода, побуждает к труду даже бездельников и полезна для мужей». После чего рассказывал историю, как во время медового месяца в Швейцарии он нашел первый осколок вазы и как потом, решив в память о любимой и рано ушедшей жене собрать Свадебную вазу раньше, чем это удастся кому-либо еще, исколесил весь мир в поисках остальных фрагментов. Лекцию он заканчивал словами: «Порой небольшая конкуренция подталкивает нас к значительным поступкам».

Косой луч света падает на вазу, выхватывая из тени стрелу в руке Эриды, и мне видится Аника, танцующая с канцелярским ножом.

А порой, думаю я, отворачиваясь от богини, небольшая конкуренция толкает нас на поступки ужасные.

Глава вторая

Дома я швыряю приглашение на письменный стол, прямо на незаконченную рукопись романа, которая покоится посреди россыпи разных предметов: пресс-папье из муранского стекла, набор разнокалиберных морских раковин, бесформенный кусок мрамора – музейные экспонаты, следы некой исчезнувшей цивилизации. В конце концов, думаю я, это приглашение утратит свою силу, как все коснувшееся моего стола.

Выходные я провожу на занавешенном балконе, читая очередную книгу Клайва Дэвиса – «Пифагор проходит Лабиринт». Тот самый «автор исторических детективов, который вам так нравится». Только Дженнер немного напутала. На острове со мной был не автор детективов Клайв Дэвис, а его сын – Йен Дэвис. Но она права в том, что мне нравятся его книги. Здесь местом действия служит дворец микенской эпохи, построенный на острове над сложным лабиринтом. В конце первой главы молодую женщину, лежащую на алтаре, на глазах у всех прямо в сердце пронзает стрела. Перед Пифагором стоит задача вычислить точку, из которой была выпущена стрела, и таким образом найти убийцу. Довольно увлекательная головоломка, с диаграммами, картами местности, набором подозрительных типов и живописных пейзажей.

Зачем ехать куда-то на греческий остров, если у меня здесь есть свой?

Но тут мне звонит Диана, мой литературный агент.

Я называю ее своим литературным агентом, хотя она уже много лет не выполняет эту роль. Теперь у нее роль подруги и придиры.

– Ты почту разбирала? Получила письмо? – произносит она скрипучим, как у кинозвезд сороковых годов, голосом.

– Нельзя ли поточнее? У меня тут уйма всякой почты: каталог магазина походной одежды, свежий номер «Нью-Йоркера», вызов в суд как члена жюри присяжных…

– Приглашение на Эрис, – прерывает она мой скорбный перечень. – Аника Грир похвасталась в «Тик-Токе», что ее туда пригласили.

Она подписана на Анику, вот предательница!

– Ты же знаешь, я ушла из соцсетей много лет назад и с тех пор чувствую себя гораздо лучше.

– Да, это адский котел, – соглашается Диана, – но это наш котел, Майя. Я знаю, что в прошлый раз вышло не очень хорошо, но вот он, шанс вернуться в дело. Может быть, твоя подруга замолвит за тебя словечко…

Еще чего не хватало!

– Мне Аргос тоже прислал какое-то письмо… – наконец признаюсь я. – Вон оно, на столе валяется.

Я беру со стола конверт, чтобы убедиться, что я ничего не выдумала, и едва удерживаюсь от соблазна сообщить Диане, что за те два дня, которые это солидное изделие пролежало на столе, оно обзавелось коричневым кружочком от кофейной чашки и пятном от пролитого красного вина.

– Ага, ты тоже получила! Так я и знала! Ну и что там? Аника постеснялась показать, но я полагаю, что это приглашение от Аргоса Александра провести творческий отпуск на его острове с другими избранными авторами.

С другими избранными авторами. От удовольствия быть в числе избранных я чувствую прилив дофамина, но тут же подавляю в себе эту радость. По опыту знаю, какую зависимость вызывает это ощущение и какие жестокие ломки – утрата привилегий.

– Я его не открывала.

Воцаряется зловещая тишина. А ведь Диане не так-то просто заткнуть рот. Когда я сообщила ей, что действие моего второго романа должно будет разворачиваться за 11 тысяч лет до нашей эры, она и то смогла выдавить: «Что-нибудь в духе Мэри Рено?»[1] А когда редактор отверг эту идею, Диана сразу же позвонила мне и сказала: «Плохие новости, детка».

На сей раз она только через полминуты обрела дар речи:

– Может, все-таки откроешь письмо? Хотя бы ради меня?

Я вздыхаю:

– Я не могу туда вернуться.

– Ты даже не знаешь…

– Я не сомневаюсь, что это приглашение. Он любит собирать вокруг себя учеников. Как Иисус Христос.

– У него огромное влияние в издательских кругах, Майя. Достаточно лишь одного его слова, чтобы…

– Чтобы что? Чтобы кто-нибудь захотел переиздать мою старую книгу? Или ты надеешься, что, если я поеду на Эрис, тамошняя муза вдохновит меня и я напишу что-нибудь продаваемое?

Все это я выдала таким тоном, что самой тут же стало стыдно. Ведь Диана не бросила меня на произвол судьбы, когда большинство агентов перестали отвечать на звонки. К счастью, она толстокожая.

– Майя, если ты напишешь что-нибудь продаваемое, это будет здорово. Но я, честное слово, просто хочу, чтобы ты занималась таким делом, которое приносит радость.

– Не думаю, что этот богом забытый остров дарил кому-нибудь радость и счастье. Не забудь, что он назван в честь богини раздора. То есть буквально богини несчастья.

– Значит, ты не была счастлива, когда писала там свою первую книгу?

Зря она это спросила. На мгновение я снова вижу себя за столом из оливкового дерева в белой комнате, прохладной, как пещера, перед окном, за которым раскинулись голубое небо и еще более голубое море. Разрозненными листами бумаги играет ветерок, пропахший тимьяном и морской солью; слова бьют на бумагу струей, как вода из фонтана.

– Счастлива? – эхом повторяю я. – Я даже не уверена, была ли я собой, когда писала.

Закончив разговор с Дианой, я долго смотрю на конверт. Он смотрит на меня в ответ безотрывным леденящим взглядом горгоны Медузы. Только Аргос мог прислать приглашение с мати на конверте. Адресату должно хватить смелости его открыть. Но, в конце концов, это его манера расточать щедроты.

«Добро пожаловать на мой остров, подобный драгоценному камню в оправе Эгейского моря. Я подарю Вам красоту: виноцветное море Гомера, наполненные ароматом тимьяна тропы, вырезанные в известняке гроты и серебристые оливковые рощи, где в сени мраморных святилищ приветственно кивают лики античных богов. Я дам Вам время, место и досуг, чтобы Вы обрели свою истинную сущность и исполнили свое самое сокровенное желание – написать тот шедевр, для создания которого Вы появились на свет. Однако, как и все дары богов, этот дар отягощен проклятием».

В двадцать два года я не устояла перед искушением, но тогда я не знала, чего стоит такое вдохновение. Во что обходится выход за пределы собственной личности. Что можно увидеть, взглянув в глаза своей истинной сущности. Теперь, конечно, содержимое конверта не будет иметь надо мной никакой власти.

К черту его!

Я раздираю его пальцами, как когтями, проигнорировав декоративный нож для вскрытия конвертов – Золотой Кинжал, награда за мою первую книгу. Из конверта, как моллюск из раковины, выскальзывает одна-единственная открытка. На ней в стиле античной резной надписи на мраморе оттиснуто черно-белое изображение лабиринта. Невольно начав отслеживать взглядом его запутанные повороты, я вскоре замечаю, что у меня кружится голова. Я поспешно переворачиваю открытку – края у нее такие острые, что я обрезаюсь. Вот, остров уже истребовал себе первую дань. Я сосу палец, чтобы унять кровь, и читаю:

Приглашаем Вас на виллу Лавиринтос

на остров Эрис

в числе избранных творцов

для общения с Музами,

обретения Вашей истинной сущности

и создания шедевра, ради которого Вы и появились на свет.

Для обретения Вашей истинной сущности. Я бы посмеялась над этим заявлением, если бы не знала, насколько оно верно.

В конце концов, к этому я и стремилась, когда подавала заявку на участие в писательском семинаре на Эрисе. Думала, это мой последний шанс стать писательницей, прежде чем я во исполнение желания отца получу степень бакалавра античности и стану по его примеру преподавать в университете. Как я могла признаться ему, что хочу стать писательницей, если творческая профессия моей матери фактически свела ее в могилу? Моим единственным желанием с девятилетнего возраста, то есть со дня смерти матери, было угодить ему, стать предметом его гордости и тем самым облегчить ему боль утраты. Я написала короткий набросок «Дочь профессора» и отослала на Эрис. Разве папа станет сердиться, думала я, когда узнает, что семинар проходит в горячо любимой им Греции, а с его директором он даже знаком лично со времен работы в Американской школе исследований античности в Афинах? Получив приглашение на семинар, я восприняла его как знак свыше, проявление воли богов, о которой древнеримские авгуры узнавали по внутренностям птиц.

Вопреки моим опасениям, отец не разгневался. Получилось даже хуже: он явно испугался. Испугался, конечно, того, что я, как мама, сгорю, служа искусству.

«Всего одно лето, – уверяла я. – Если не получится стать писательницей, осенью подам заявку на бакалавриат».

Но это было не просто лето, а другая вселенная. Едва ступив на Эрис, я почувствовала себя на родине мифов. Возникло ощущение, что со мной самой творится некая метаморфоза, как с Дафной, превратившейся в дерево, или Аретусой, ставшей родником. Я обрела там лучшую подругу, красивую и талантливую Анику Грир. Она не была похожа ни на кого, с кем я была знакома (и кто находил время для общения со мной); рядом с ней я чувствовала себя остроумной и оригинальной, как никогда. Я влюбилась в Йена Дэвиса, который понимал, что это такое – жить в тени властного отца. Благодаря им обоим я почувствовала, что могу стать тем, кем мне хочется, – писательницей, лучшей подругой, возлюбленной. Они придали мне отваги сесть за стол и написать роман, который давно рвался из меня на волю.

Когда я зачитала его вечером на террасе, окруженной статуями греческих богов – казалось, благосклонно внимавших, – Аргос объявил, что я удостоилась чести напиться из священного источника муз. Йен просто сказал: «Ты писатель!» Даже ветеран детективного жанра Оливия Нокс не устояла и, пусть с видимой неохотой, признала высокий уровень моего творения. А одна из участниц семинара – робкая девушка, имя которой я позабыла, – смотрела на меня с такой завистью, что мне чуть не стало плохо. Однако, заметив искорку ревности в глазах Аники, я внутренне возликовала. Красивая, талантливая Аника Грир завидует моему успеху!

Тот взгляд должен был меня насторожить.

В последнюю ночь на острове, когда я, чуть опьянев от прощального обеда и от слов Аргоса, что во мне есть потенциал для создания великого произведения, сидела за своим письменным столом, добавляя завершающие штрихи к роману, с балкона под окном послышались голоса.

«Надо сказать ей», – это был голос Аники.

«Может, отложим на потом, когда уедем с острова? Это ее убьет», – ответил голос Йена.

Не обо мне ли речь? И что, по их мнению, может меня убить? Я поднялась из-за стола и осторожно прокралась на балкон. Моя комната находилась на нижнем этаже обращенного к морю фасада виллы. От причала по склону шла каменная лестница, разветвляясь к маленьким побеленным балконам, выбитым в утесах под виллой. На одном из таких балконов, расположенном прямо под моим, любила загорать Аника, потому что он переходил в маленький искусственный грот, устланный турецкими коврами и вышитыми подушечками. Аника, увидев этот грот впервые, сравнила его с сералем паши. А Йен окрестил его Гротом Муз за мраморную статую женщины с лирой в руках.