Некоторое внесение ясности

Сыпались!

— Раков!

Делаю вид, что не слышу.

— Раков, я что говорю?

Я стою, красный как… ммм… не стоит вдаваться в подробности.

Некоторое внесение ясности — склонности к убеждениям у меня нет. Но ведь я прав. А они нет. И я не собираюсь давать слабину, показывая, что мне есть дело до каких-то там доказательств. Я прав и всё тут.

Началось всё с обычной шутки. А закончилось истерикой завуча Танищевой.

«Давай спорить», — кричала она, вся в слезах.

Странно, что меня можно купить на такое вот «спорить». Но я действительно обожаю споры. И я поспорил. Дошло до того, что к спору подключился весь преподавательский состав. Теперь учителя на разные голоса требуют от меня невозможного — доказательств.

— Не бывает такой чешуи, Раков. Как могут галстуки из дырки сыпаться? — в очередной раз прокричал хором преподавательский состав.

— Ведь не горох, — веско сказал преподаватель истории.

— Не горох, — я был согласен с историком. — Но ведь сыпались же? Сы-па-лись!

Так что? Были автоматы по продаже пионерских галстуков в те времена или нет? Очевидно, что были. И картинка с автоматом для продажи пионерских галстуков перед глазами стояла. Она вырисовывалась в голове так явственно, будто я только что этот галстук купил. Из одного отверстия автомата сыпались шёлковые галстуки «за три девяносто». Были и другие, ситцевые, «за два пятьдесят». Два вида на выбор… Если бы я не ляпнул с самого начала, что галстуки именно СЫПАЛИСЬ, а не ползли, скажем, пёстрой, раздырявленой на отрезки с дырочками лентой, как иностранная туалетная бумага в рулонах — мне бы поверили.

К третьему уроку поднялся такой шум, что класс не выдержал наплыва желающих спорить. Спор продолжался в учительской. Меня держали под обе руки, а Танищева вышла вперёд как вратарь перед одиннадцатиметровым.

Некоторое внесение ясности. В учительской я частый гость. И не подумайте, что я хвастаюсь. Обычно меня приводят сюда прятать от медосмотра. Учителя запихивают меня в учительскую, ставят в угол и драпируют. Не знаю уж, что они там плетут, отвечая на вопросы, куда пропал Раков, но каждый медосмотр Боря Раков прячется именно здесь. Стой, говорят, как учебный скелет. Я и стою… но когда за мной закрывают дверь на три оборота, я выбираюсь из-под унизительной ветоши, сажусь на завучихин стул и меняю для смеха местами пронумерованные папки за стеклами шкафа.

И вот теперь, вырвавшись из рук завуча Танищевой, я привычно протопал в угол, сел на любимый стул, оглядел всех с прищуром и выкрикнул:

— Сыпались!

Завуч Танищева вздохнула:

— Хорошо, что ты вспомнил про галстуки. Мы берём тебя в команду. Только вот боюсь я, что…

Я знал, чего боялась завуч Танищева. И знал, почему физрук вытер пот с укромных уголков широкого лба.

Завуч постучала по столу карандашиком.

— Не разбегаемся! Вторым отделением — «Старенький зонтик». Первым — блокадный концерт. И смотрите! Чтобы завтра у меня это самое! Чтобы завтра было всё как в блокаду!

Это значило, что меня взяли на «старенький зонтик» вместо пятиклассника Горева. Он сошел с ума из-за ошибки в слове «восемь», пытаясь написать его с двумя «в».

Выйдя в коридор, я злорадно захохотал. Будет вам старенький зонтик. Будет вам всё как в блокаду!

Старенький зонтик

Блокада представлялась Лизе и Кале протянутой от Ленинграда до Камчатки. Вместо пятнадцати союзных республик на сцене появилось не менее двадцати. Из-за костюмов они были похожи на диковинные инопланетные расы.

Во втором отделении обещали блокадника. Каля и Лиза, любя, называли его «вишенкой». Он должен был бороздить сцену в морском батискафе. Моей же задачей было спеть «Старенький зонтик», но — внимание! — не когда захочу, а по Калиному взмаху (отмашка должна была поступить в самом конце).

Я решил не мозолить глаза и удобно устроился в кресле.

Блокадник, запланированный во втором отделении, успел изрядно достать еще в первом. На картонный морской батискаф он смотрел так, будто собрался тварей морских подчинять. А на задник с русалками — будто не мог жить без моря.

Актёрам быстро надоедало кривляться под музыку. Не успев выйти на сцену, они уже начинали движение в сторону кулис. Там их ловили Лиза и Каля. Пионервожатые давали дезертирам по шее и выталкивали обратно. Актёры пытались заигрывать, но безуспешно — Лиза была беременна, а Каля ревела.

Изз народов СССР на сцене осталось двое: грузин и чудовище, которого называли «старым камчадалом». Никто точно не знал, как выглядит «старый камчадал». На всякий случай его наградили усами-антеннами и виноградной лозой из спектакля по древней Греции.

Имея лишь отдаленное сходство с человеческой расой, камчадал имел грандиозный успех. Его не отпускали со сцены дольше, чем грузина; он откалывал такие штуки, что половина присутствующих сидела, обхватив голову руками, подвывая от ужаса и удовольствия. Наконец, признав поражение, грузин удалился за кулисы. Там он переключился на заигрывание с пионервожатыми. Ему это удалось: Каля перестала реветь, Лиза втянула живот и обе кокетливо погрозили грузину пальцем.

Камчадал же скакал по сцене до тех пор, пока не зацепился лозой за связку воздушных шариков. Шарики разлетелись… камчадал поскользнулся и разбил голову в кровь. На сцене появилась медичка. Думаете, шоу на этом закончилось?.

Столовка ревела от восторга; cвистели и выли все, с шестого по одиннадцатый класс, включая матёрых отличников. После такого успеха выходить на сцену было бессмысленно. Но я рискнул. Почему бы и нет? Мне не хотелось расстраивать Калю и Лизу…

Желая получше узнать публику, я пошуршал подмышкой. Интересно, проймёт это их или нет. Ась? Интересно, как это будет выглядеть на фоне футболки с оскалившимся китайским драконом. Ась? С передних рядов послышался первый вой ужаса. Ась? Да, наверное, там меня было слышно лучше всего.

Лиза, еще недавно кокетливо грозящая пальцем грузину, приземлилась на стул и вытерла пот. А Каля, запихав в батискаф блокадника-«вишенку», грозно насупилась:

— Семён Щипачёв. Баллада о пионерском галстуке, — сказала она неожиданным басом.

Как только она произнесла «Щипачёв» из меня попёрло.

Я шуршал не только стареньким зонтиком, но и всем, чем только можно шуршать. Совершенно, можно сказать, рефлекторно, шушукал будто полиэтиленовый. И, как уже говорилось, пёр на свет прожектора. В свете прожектора, меня увидели все, даже те, кто в буфете булочки покупает.

— Передвиньте фонарь! — орали помертвевшие от ужаса пионервожатые.

Прожектором управляли с другого конца столовой. Союзные республики в ужасе замерли в драматических позах. А я ничего не мог с собой сделать. Бегал за прожектором и уже не шуршал, а отчаянно скрежетал; резко, противно и с отзвуком мела.

Согласно наспех придуманной задумке Кали о создании спецэффектов повалил едкий дым. Куча пластмассовых линеек наполовину оплавилась.

Каля отчаянно махала. Нужно было прекращать петь. Иначе произойдёт катастрофа.

Внезапно мне преградил дорогу автомат с пионерскими галстуками. Не знаю, как старшие умудрились соорудить это чудище за два дня, но аппарат внушал ужас.

Что же мне оставалось делать? На этом жизнеутверждающем фоне я взял, да и спел про старенький зонтик.

Жаль, что не до конца.

Всё из-за вашего Щипачёва

Праздничный плакат смялся в шарик и покатился в мусорное ведро. Кто-то задрапировал сцену серым и посыпал воздух мурашками. Всё умерло за секунду, будто телевизор выдернули из розетки. А зал?

Зал ревел от восторга.

Зачем понадобилось прерывать такой хороший концерт, — рассерженно думал я, — по какому, спрашивается, поводу?

Поводом было то, что наша новая директриса встала и нахмурила брови. Я подумал, она собирается произнести тост. Я решил помочь, но от волнения изо рта посыпался мыч и несвязные прилагательные.

— Что за цирк?

Я перестал мычать:

— Извините. Уж не знаю. Перепутал выходы. Старенький галстук… пионерский зонтик… как тут успеть…

— Я не про это, — процедила директриса сквозь губы.

Я замолчал.

Помогла Цыца.

— Боря, ну как же ты мог? Как ты мог? Ты вышел вместо блокадника. Блокадника! Разве ты не видел, как мы машем тебе из-за кулис?

Видел ли я, как они мне машут из-за кулис? Да я вообще ничего не видел.

— Боря!

Я показал Цыце язык.

— Что Боря? Это всё из-за вашего Щипачёва!

— Щипачёв больше всех виноват, — сказала директор, продолжая смотреть заинтересованно.

— Нет, ну правда. Эхо войны…

— Боря! Это очень храбрый, орденоносный ветеран подводных войск. Он никогда тебе не простит, — всхлипнула Лиза.

— Храбрый? Почему же он тогда, чёрт возьми, не оставил свой батискаф и не пришёл вам на помощь?

Каля отвернулась к зеркалу и резким движением причесалась под мальчика. Дедушка был козырным тузом в её рукаве. Жаль что пружина, выталкивающая его из рукава, не сработала.

Тут директриса как завопит:

— Забудьте вы про орденоносного ветерана! Раков, вот что меня интересует! Через десять минут я жду вашего Ракова у себя в кабинете.

Каля снова заплакала. Я нерешительно направился вслед.

— Калечка, я не хотел, — сказал я ей в коридоре. — Давай попросим дедушку выйти еще раз.

Каля пыталась что-то сказать сквозь рыдания. В чувство её привёл парень из Лизиных ухажёров. Кстати, он заходился в восторге от выступления. Хуже меня был разве что отвратительный старик Мамонов, свирепствовавший в ЛДМ. Если бы не Мамонов, у меня не осталось бы конкурентов вообще.

Я сказал парню спасибо. Потом осторожно пробрался в столовку и потихонечку выглянул из-за дверей. Ого. Восторг, говорите?

Да я в жизни ещё такого фурора не видывал!

Скарабей

Директриса уронила губную помаду. Я извинился. Она махнула рукой, делая приглашающий жест: «Проходи». Я прошёл и сел на диван, втиснувшись меж стопок отсыревших диктантов.

— Раков… знаешь, в какие годы тебя бы выгнали за такие дела?

— Примерно в семидесятых, — блеснул эрудицией я, — А в блокаду и вовсе убили бы. Вы ведь это хотели мне сказать, да?

— Нет, — отрезала директриса.

Она повернулась ко мне, сжав зубы до хруста. В ответ, я тоже начал её разглядывать. Исключительно из вредности, а не из любопытства.

Лицо директрисы было красивым. Из-за мелких и заострённых черт, любой принял бы её за измождённую старшеклассницу. Но из-за привычки сжимать губы в шнурок она становилась похожа на американскую жабу из «Юного натуралиста». Читая журнал, я всегда старался поскорее пролистать жабьи страницы. От них становилось не по себе.

В конце концов, я сделал вывод, что новая директриса мне не нравится. Жаль, эту страницу так просто не пролистнёшь. Выворачивало меня с директрисы, вот что. Я прекрасно знал, что директриса не жаба. Она не станет метать икру передо мной в кабинете. Но такой вот я мнительный. С мнительностью ничего не поделать…

Время шло, а меня всё не отчитывали и не отчитывали.

Я решил, что плотно сжатая ниточка губ в исполнении директрисы означала нечто иное, и оказался прав.

— Знаешь что? А давай дружить, — вдруг сказала она.

— Как это? — я испугался.

Директриса подвинулась ближе.

— Так это!

— Не надо дружить, — испугался я ещё больше.

Что подумают одноклассники!

Директриса отодвинулась, хотя продолжала следить за реакцией на моей физиономии.

— Проходил семьеведение? — спросила она

— Там, где девственность до брака сохранять рекомендуют? — уточнил я, — Проходили в прошлом году… вроде бы.

— Отменить это семьеведение надо к чёртовой матушке, — задумчиво сказала директриса.

Она плюнула на полированный стол и растёрла рукавом. Потом встала, поправив причёску.

— Ты не рак ли по гороскопу случайно?

— Нет, — сообщил я, улыбаясь до ушей. — По гороскопу я скарабей.

— А так бывает? — заинтересовалась директриса.

Вместо ответа я снял вспотевшую футболку и пошевелил клешнёй.

Директриса нисколько не удивилась.

— Прелестно, — сказала она, — я опять забыла, как тебя зовут.

— Вольфганг Амадей Фарадей, — пробурчал я.

— Очень приятно. Газелькина. Зови меня Олей.

Я представил себе, как называю нового директора Олей, и меня чуть не вырвало. Слава богу, свидание подходило к концу.

— Ты аленький цветочек. Нет, ты золотая рыбка. Появишься завтра. В бассейн сходим, — напевала директриса себе под нос.

Было непонятно, обращается она ко мне или просто мурлыкает песенку.

— До свиданья, старая карга, — пробормотал я, закрывая за собой дверь.

Зачем, спрашивается, ей приглашать меня в бассейн? Плаваю-то я довольно посредственно.

Значит, правду про эти дела говорят?

Был бы я экстрасенсом из тех, что читают мысли и гнут ложки по телевизору — дал бы вам на ночь экстрасенсорную установку. Жаль, только ложки я гнуть не могу. Хотя установку дать всё же попробую. Вот так, не вылезая из кровати, — возьму, да и дам. Запомните или запишите.

Установка такая: никогда, ни при каких обстоятельствах, не приходите ко мне в сны. Особенно если туда вас не приглашали. А если и приглашали, этот вопрос должен рассматриваться поэтапно. «По пустякам во снах не беспокоить». Я напишу это у всех знакомых на лбу. Потом приступлю к охоте за непонятливыми.

Ещё днём я радовался, как ловко удалось провести директрису. Чувствовал себя героем и видавшим виды отморозком. И было бы всё прекрасно, пока я не заснул. Во сне директриса нанесла коварный удар.

Там был бассейн. В нем стоял я. Оля Газелькина делала вокруг скупые зигзаги.

Глядя на директрису, я не выдержал и спросил:

— Можно я вас представлю в жвалах и усиках?

— Давай, мой сладкий.

После этих слов Газелькина начала метать в меня икру будто гранаты.

Ощупав постель, я обнаружил, что температура простыни отличается от обычной. Я поискал взглядом разбитую чашку, но не нашёл.

Значит, правду про эти дела говорят?

Почему старая карга строит мне мокрые козни? Есть же масса куда более привлекательных вариантов. Скажем, Понкина. Я приглашал её в сны, а она всё не снилась. Говорят, правым полушарием можно представить все что угодно, в то время как левое полушарие только всё портит. Левое полушарие услужливо подсовывало вместо Понкиной велосипеды и перочинные ножики. Они были совершенно реальны — возьми руку да протяни. Но из-за велосипедов и ножиков я не мог сосредоточиться конкретно на Понкиной.

Её нога, появляющаяся из тумана на велосипеде, вдруг уезжала, перескакивая с одной педали на другую. Догнать ногу не получалось.

В один прекрасный момент, заснув с книжкой по школьной программе, я опознал Понку в одной из великосветских барышень. Мне нравилось всё, кроме причёски. Причёска у отвратительной барышни была как берёзовый пень. Голова была увешана лиловыми бруньками.

Отворачиваясь лицом к стенке, я продолжал вызывать Понкину перед сном. Сперва выплывали обвислые бруньки, и лишь после них выходила Понкина. Она была лысая, как коленка. Потом бруньки снились отдельно от Понкиной, и это уже никуда не годилось.

Вчера я крутил в голове фамилию Газелькина. Без всякого умысла — просто так. Фамилия, видите ли, дескать, смешная. Ничего крамольного я себе даже не представлял…

А проснулся в мокрой постели.

В МОКРОЙ ПОСТЕЛИ

«Электронычка» показывала восемь утра. Я вытер кровать и набрал номер Кактуса.

— Кактус, спаси. У меня во сне преподавательский состав… Мечут икру и так далее…

Не хотелось ограничивать себя одной директрисой. От широты души я присовокупил к фантазиям географичку и физручиху. А ещё воспитательницу дошкольного образования Карбасову, по кличке Карабас. Карабас обладала загадочной внешностью и шишкой на голове, что делало её похожей на инопланетянина. Когда Карабаса просили произнести «Атас, пацаны, участковый идёт», она мило смущалась. В принципе, можно было считать её хорошенькой.

— Что значит, мечут икру? — Кактус заинтересовался. — Пристают? По пятам ходят?

Кактус, ты ненормальный. Такой же ненормальный, как я. Разве только, чуточку поумней. Почему я звоню ему сейчас? Потому что именно Кактус объяснил мне, что такое любовь мужчины к женщине, продемонстрировав процесс на солдатиках. Спрашивается, чего я от него ожидаю? Такой же наглядности, чёрт побери!

— Приманивают, — сказал я, немного подумав.

— А физруки? — заинтересованно спросил Кактус.

— Чего физруки? — зло прошипел я.

— Ничего, — помолчав, сказал Кактус, — надо бы разобраться.

— В чём разобраться?

В трубке помолчали.

— Я сваливаю к деду в Бернгардовку.

— Сейчас?

— А думаешь, чего я бреюсь в восемь утра? Приезжай и обсудим.

Я походил немного по комнате. Берда… Денег на электричку, разумеется, нет. Но их можно достать у друзей. А где взять друзей? Добробаба!

Добробаба

Некоторое внесение ясности. Если такая фамилия принадлежала бы мне, я бы повесился! А Добробаба не вешается. Никому в голову не приходит дразнить его Злобнобабой. Или Добродедой. Он Боря. Его уважительно называют Бочини — как футболиста с вкладыша от жвачки. Хотя я, на минуточку, тоже Боря. Почему никто не называет меня Бочини? Меня и Борей-то никто в школе сроду не называл.

Называть человека по имени — всё равно что общественное признание получить.

Взять, скажем, Кактуса. Его дразнили Пегим и Пекалем — даже девчонки. А он надеялся, что все повзрослеют и станут называть его Петей. Но вмешалась щетина. Как только Петя сбрил первые признаки бороды, она попёрла обратно и даже «здравствуйте» не сказала. Если Петя не брился пару дней, он становился похож на боярина доперовской эпохи. И армяне из продуктовых ларьков желали ему счастья и благополучия.

Однажды кто-то из школьных оригиналов провел параллель с ощетинившимся…

Этот дурак не мог с ходу поймать мысль…

— Кактусом? — поймал мысль Петя вместо него.

Вот и все.

С тех пор Пекаля называет Кактусом даже родная мама!

А Добробаба ни на какое признание не претендовал. Он с ним родился. Оно досталось ему от дедушки. Тот был усыновлён партией первого ленинского призыва, как Маугли. На членов партии второго призыва дедушка смотрел сверху вниз.