Некоторое внесение ясности

Голые сволочи

Напевая про смерть, застрявшую в глотке, я поднялся в лифте на второй этаж.

Небольшое внесение ясности — этот гад промурыжил меня под дверью пятнадцать минут, а открыв, выдал тапочки. Сам был в кроссовках. Поверх футболки с логотипом-молнией он накинул кроваво-отравленного цвета халат.

Невеста, одетая в куртку и сапоги, крутилась перед зеркалом с помадой в руке. Дутая куртка напоминала сморщеный баклажан. А шарф — ну просто яичный желток, красотища! Бусы сверкали на внушительной груди! Грудь тоже лихо сверкала! Наклонившись, она доводила верхнюю губу до цвета обложки от паспорта. Перед невестой стояло маленькое пластмассовое зеркало. В нём отражался маленький пластмассовый я.

— Собираетесь, что ли, куда?

Борька развалился на диване. Он снял футболку и остался в джинсах с заклепками на ширинке. Невеста подвела верхнюю губу и захлопнула зеркальце. Не говоря ничего, она уселась Добробабе на колени и принялась класть румяна одновременно на обе щеки.

— Нет, жьём, — пожал плечами Добробаба.

— Чего?

— Когда Добробабе шестнадцать стукнет, — сказала невеста.

— А когда стукнет?

Она закончила с румянами и стала похожа на яблочко.

— Февотня чафов в дфенафтафь, — сделал усилие дёснами Добробаба.

— У вас все дома? — поинтересовался я. — Я в смысле того, что может вам будильник на время поставить?

— Будильник поставлен. Как прозвонит, сразу за документами, — пожала плечами невеста.

Я прошёлся по комнате, проведя рукой по полке. Пыль даже не уместилась в горсть.

Давно, эх, давно Добробаба не прикасался к своей новой волне британского хэви-метала.

— Вы сколько лет вместе?

Добробаба почесал переносицу.

Пассия растянула лицо в надменной улыбке.

— Я к чему, — повторил я. — Тоже хочу всё обставить. Чтобы с родителями не жить. У меня ведь… без некрозов, конечно… но…

Борькина пассия вздохнула и положила руку мне на плечо.

— Предлагаешь ему объяснить? На примере?

Добробаба покачал головой. Достал из ящика стола курительную трубку и медленно распыхтел её мелкими облачками. Откуда-то появился стакан холодной воды. Рядом лежала газета «Известия».

— Фто хофешь уфлышать ты, Вефная Клефьня? — спросил Добробаба.

— Я больше не Верная Клешня тебе, Острый Клык. Меня зовут Боря, — сказал я, заметив, что пассия, вытянувшись ко мне, так и не втянулась обратно. Похоже, ей не нравятся игры в индейцев.

— Так ты тоже Боря? — спросила она, закуривая.

Я кивнул.

Пассия дернула плечом, скинула куртку и осталась в купальнике.

Я кивал головой без остановки.

— Значит так, Боря, — сказала она, — Слушай внимательно. С половыми вопросами обращайся к учителю семьеведения, — сказала она и скинула с Добробабы халат.

— Фефефефение не помофет, — проворчал из под неё Добробаба. — У этого фофона еще с фадика мфефефинфкое факлюфение.

Некоторое внесение ясности. Мне захотелось схватить Борьку клешнями и тоже подмять под себя, откусив голову. Я начал снимать рубашку. Но пока рубашка снималась, раздался громкий удар. На оконном стекле нарисовалась паутина. Вскоре она не выдержала и рассыпалась осколочным штормом; стёкла исчезли.

Мы осторожно высунулись из окошка. Между деревьями бегало могучее бородатое существо. Рядом подпрыгивал кто-то мелкий и деловитый.

— Сволочи! Голые! Втроём живут и уже не стесняются!

Борька лег на паркет и накрыл голову.

А я получил камнем в глаз.

— Голые! — раздавались крики под окном. — Ох, я найду тебя, Добробаба! Ох, ты у меня горя хлебнёшь!

Как слон чихает

Обладатель нетрезвого баса спешил кинуться в ближний бой. Мешало то, что в пискарёвских парадных успели установить домофоны. Когда-то на них сдавали по пятьдесят рублей, и если бы жильцы добробабовского дома не сдали деньги вовремя, Добробабиному браку пришёл бы каюк.

— Это кто? — спросил я, потирая ладонью глаза.

— Папка, — ответила Борькина пассия. — Припёрся… И брат. Это он глаз тебе выбил.

Оно и видно. Точнее, не видно.

— Да фто же это такое! Перех фамой зе фвадьбой! — разорялся Добробаба.

— Дерись, — цинично предложила Борькина пассия. — Или прячься.

Добробаба схватился за голову.

— Он нас везде найдёт.

А я подумал вслух:

— У Кактуса в Берде не найдет!

— Бефда? Фалеко! Гофится, — прохрипел Борька.

Индейцы в моей голове затанцевали вокруг костра и запели.

— Только вот во что бы одеться? — задумчиво спросила Добробабова баба.

Я оглядел её от лаковых туфлей на каблуке до пряди. Вспомнил, как она недавно оглядывала мой внешний вид и решил не жалеть — сделал мат сразу тремя конями:

— Всё с себя снять! Надеть резиновые сапоги! Взять с вешалки ватник!

Борькина пассия презрительно фыркнула.

— Быстро, — заорал я. — Быстро как слон чихает. Знаешь, как слон чихает, Бочини?

Бочини не знал.

— Один говорит: «Ящики», второй: «Хрящики», третий: «Потащили». Ну-ка вместе: «Ящики! Хрящики! Потащили!!!»

— Яффики, — пискнул Борька.

Нам удалось выскочить из окна как раз в тот момент, когда был выломан домофон.

— Скажи, Острый Клык, а искать тебя предки не будут? — на всякий случай уточнил я, помогая Добробабе подняться с асфальта.

— Нет, — сказал Добробаба, запахивая халат. — Они на дафе… На дафте… Короче, вефь день…

Я почувствовал, как клешня моя скалится. Ну, быть Берде. Когда речь заходит о мести, я становлюсь коварен как барракуда. Я становлюсь коварнее, чем Капитан Карбованец, — и скоро все об этом заговорят.

Никто не имеет права никого предавать. Нельзя так вот запросто сменить хеви-метал британской новой волны на бабу в лаковых туфлях. За это ты будешь расплачиваться, Добробаба. Это тебе от меня и от тех, кого ты всю жизнь обманывал.

Итак, вперёд. Ящики, хрящики, потащили.

Бряк распадается

Нормальных людей в электричке не наблюдалось. Те, кто сидел рядом с нами, либо шарились по грибы, либо непосредственно в этом вагоне и проживали. Борькина пассия откровенно скучала. Она курила, никого не стесняясь, а пепел бросала в резиновый сапог. Сапог снимался и надевался под сердитые взгляды пассажиров с детьми. За пассажиров с детьми она принимала компанию беспризорных стрижей в сопровождении милиционера.

От нечего делать я отпер окно. Пришлось подталкивать язычок клешнёй — так, будто моя клешня консервный нож для тушенки. Никому из пассажиров и в голову не пришло заподозрить, что я не такой, как они.

Денег мы не платили. Контролёр то и дело оборачивался в нашу сторону. Уж не консервный ли нож его мой смутил?

Пассия выдула из резинки пузырь и капризно спросила:

— Что вылупился?

Контролёр открыл рот, но ничего не ответил.

— У нас бряк распадается, — сказала пассия.

Добробаба сердито поправил: — Бфак!

Он нервничал и смотрел в сторону тамбура. Пассии было совершенно всё равно — бряк или бфак… Она жевала резинку с сиропом. А я отколупывал жёлтую краску с сидения, лузгал как семечки и наблюдал за происходящим без интереса.

Контролёр бросил на Добробабу недобрый взгляд и отвернулся. Рядом сидел малолетний цыган. Он сосал петушка на палочке и прижимался к контролёру, как к маме.

— У нас бряк распадается… — повторила пассия.

Она затушила сигарету о запотевшее стекло и жирными буквами вывела на нём слово «Дашуха».

Так я узнал, что её Дашухой зовут.

Кепка

Голубые бусины фонарей отбрасывали свет на платформы залитые лужами. Мелькавшие за окном избушки озаряла брусничного цвета луна.

Электричка завыла:

— Двери закрываются. Двери закрываются. Мель-мель-мельничный ручей. Станции Кир-кир-кирпичный Завод, Радченко, Дунай и Петрокрепость без остановок!.

— А нам не Бейдян… Бейгад… нам раньфе выфодить не нядо быо? — поднял голову Борька.

— Ах, я садовая голова, — заорал я. — Это же не Бернгардовка! Сады-ы-ы-ы! — специально так завывал!

Я устроился поудобнее и стал смотреть, как пассия стучит ногой в пол. Добробаба уже все сигареты сломал. А у меня в голове заиграла пластинка. Та, на конверте которой слон в гороховых трусах и фарцовый верблюд с рюкзаком заблудились в лесу из треугольных ёлочек.

«Цык-цык-цуцык»…

Чтобы успокоиться, я принялся наблюдать, как играют в карты вагонные забулдофили. Забулдофили ругались и били друг друга картами в нос. Били сильно, а битые даже не дёргались.

Я следил, как кудрявый мужик в кепке с пластмассовым козырьком ведёт игру; не сдаёт, а выжидает; оранжевое слово «Миша» на его пульсе слегка шевелилось.

Добробаба, сломавший все сигареты, вдруг шлёпнул рукой по пластмассовому козырьку.

— Фявай, пепка, фтоф ты, ууу…

Игра прекратилась.

Все замолчали. Забулдофиль поднял злые глаза на Добробабу и переспросил:

— «Пепка»?

С Борькиной дикцией вступать в диалог было совершенно непредусмотрительно.

— Кепка же, — принялся выкручиваться я за него, — Не пепка, а кепка. На вас кепка, это меняет всё дело…

— Кепка? Я? … Кепка? — Забулдофиль вбивал в каждое слово по вопросительному знаку.

Я попятился к тамбуру.

— Ну-ка, — подставили мне подножку.

— Садыыы-ы-ы-ы!

Некоторое внесение ясности — когда долго держишь клешню взаперти, она бьётся и все вокруг чешется… Я успел только выдохнуть.

Пока Борьку выбрасывали из открывшихся дверей на платформу, я с достоинством подал руку Дашухе. Кепка провожал меня осоловелым взглядом. Контролер догорал на сидении умирающим мотыльком. Цыганенок тыкал ему в спину овечей ногой — по-ихнему «овечей ногой», а по-нашему ножом, сделанным из напильника.

Тут я задумался.

Мне что, теперь, хулиганов ловить? Как раз в промежутке между учёбой и поступлением в технический ВУЗ, из которого меня наверняка выгонят.

А что? Физическим трудом я брезгую. Вдруг получится заработать на производстве клешнёй? Руки из жопы — пожалуйста… Клешня? В таком деле, она была бы небесполезна.

— Ну? — вывел меня из задумчивости Добробаба, — бует там элефтрифка ефё или нет? Фафпифание у фебя ефть?

Фафпифание? Мысли затормозились. Не мысли, а обветренная колбаса; перед употреблением которой надо срезать верх и жарить на сковородке… Расписания не было. Я порвал его на куски до того, как сесть в поезд.

— Слушай, Острый Клык, — развел я руками, — а ведь придется пешком. Тут недалеко… вроде.

Добробаба схватился за голову.

«Цык-цык-цуцык», — запели звери с детской пластинки. Сначала медленно, потом быстрее.

Пластинка разгонялась. Я решил подождать, пока всё не закрутится с правильной скоростью.

«Ящики, хрящики, потащили!»

Вираж

Ну… как сказать, потащили.

Чихающий слон пожалел бы, если с нами связался.

Мастер по ориентированию из меня никудышный.

С детства люблю ходить в лес, но умею только орать из кустов: «Помогите!». Это семейное, по маминой линии (по папиной, как вы помните, всё гораздо сложней).

Некоторое внесение ясности. Все мамины родственники, так или иначе, заблудились в лесу. Не в том, разумеется, смысле, что тихо сгинули с криками: «Аа, лес, извини», а в том, что встали в самом глухом его месте и провозгласили: «Неужто ты, лес, привёл меня к гибели?».

Некоторое внесе… далёкий мой предок служил обервальдмейстером ещё при Петре Первом. Император заставлял его ходить на бекасов и вальдшнепов (с ударением на первом слоге). По итогу одной такой травли, предок запутался в силках, треснулся головой и уснул в можжевельнике. Проснувшись, попытался вылезти, но можжевельник его не отпускал — отмстил, истерзав до смерти.

Замыкала линию история отморозившего ноги дедушки Виража, который на соревнованиях по зимнему ориентированию выпил жидкостный компас «Бусёл». Оставшись без ног, он до конца жизни передвигался при помощи роликовой доски «вираж». Его так и называли — Вираж. Не сразу поймёшь, в чём тут дело.

Мама в лес с тех пор не ходила, намереваясь порвать со страшной преемственностью. Дед Вираж дожил до девяноста лишь потому, что с тех пор в лесу больше не появлялся и другим вперёд наказал. А я, хоть и не люблю эти истории про лес, но тянет меня почему-то туда со страшной силой…

Папа даже воспитательную работу со мной проводил:

— Ты же морской гад? Морской! В лесу с клешней ты не выживешь!

Да что клешня… Ей и банку сгущёнки-то не открыть. В лесу с клешнёй делать нечего.

Но я всё равно люблю этот лес.

Хорошо здесь, чёрт подери, и даже запахи все особенные.

Идёшь, о кочки себе спотыкаешься. Красота! От комаров всё приходит в движение. Лес, можно сказать, сам движется мне навстречу. Братские могилы в деревне Верхние Никулясы шевелятся так, что отдыхающие на дачах поговаривают, дескать, живёт в лесу чёрт, из-за которого не вернёшься на следующий год таким же, как прежде. Что тут поделать. Это «Дорога жизни»…. В некотором смысле и про братские могилы так можно сказать. Ну и про комаров, разумеется, тоже.

Зарница или задница?

В красоте ночных пейзажей «Дороги жизни» Добробаба не разбирался. Если согнать комаров с его лица, можно было прочитать, что там написано: «Лучше на электричку».

На электричку, не на электричку, а по шпалам было бы безопаснее и даже быстрее. Но ведь хозяин положения — я. И пусть Добробаба спрашивает, в каком болоте тонуть и в каком месте покакать!

Я ни на секунду не сомневался в маршруте. В болоте мы потонули лишь раз и неглубоко. Дорогу меряли клочками от календаря садовода, который Добробаба подобрал на платформе.

Кто-то за нами следил. Ходил, мял кочки, прятался за деревья. Пару раз пометил баклажановую куртку тремя рваными полосами.

Думаю, добробабина пассия просто цепанула дерево неподходящим для лесных прогулок нарядом. Сама виновата. Я её предупреждал.

Зайдя в лес глубоко, я почувствовал, как мне сверлят голову, с хрустом уминая в ней мысли послойно. Будто слон протанцевал, разбросав мысли по голове, и спиной там еще почесался. Такой же расклад был в голове у Борьки и его глупой баклажановой бабы.

Затем я увидел, кто за нами следит. Это был средних размеров медведь. Он быстро махнул мне рукой и скрылся за дерево.

Стайка крыс, трудившаяся над трухлявым пнём, добывая палочки, бросилась врассыпную. Некоторые даже на дерево забрались — смехота, да и только.

Я засмеялся.

Борька запсиховал.

— Зарница или задница? — закричала Дашуха.

Небо над головой нахмурилось не на шутку.

— Задница? Или зарница?

Чёрт с ним, с петровским обервальдмейстером. Комары! — и те на моей стороне.

— Да знаешь ли ты, Добробаба, — впервые я называл Борьку по фамилии. — Нет, не так… Знаешь что, Добробаба, — загремел я на весь лес с эхом, не снившемся директору стадиона. Аба-аба-аба! Эффект мне понравился. Я бы орал ещё и ещё, но из меня попёрла клешня. Она уставилась на Добробабу. Медведь удивлённо высунулся из-за дерева и причмокнул. Заворожённый Борька тоже начал причмокивать.

— Уберррите его от меня. Уберррте… Он ведь монстрррр! Монстрррр, монстррр, монстрррр!

Совладав с дикцией, Борька бросился прочь по направлению к деревне Верхние Никулясы. Деревня была заброшенной. Медведь показал мне «окей». Попытка не удалась — когти в «окей» не складывались. Медведь рванул в сторону убегавшего Борьки… Ага! Ну, хоть не скучно ему одному будет бежать, да и быстрее на станции он окажется!

Я даже забыл, что мы остались наедине с Борькиной невестой.

— Я люблю тебя, Раков, — басом сказала Дашуха и нежно поцеловала.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.