Как Бог съел что-то не то

Глава первая

Анна стояла в своей комнате в лондонском доме семейства Бартоломью. Она наконец-то подшила болтавшийся подол юбки и надела новые колготки – не черные из магазина «Вулворт», а более дорогие, бежевые, из «Маркс и Спенсер». Свитер – она сама его связала – неплохо сочетался с юбкой. А прелестные туфельки, доставшиеся ей от одной из сестер, были начищены до блеска. В предвкушении сногсшибательной картинки Анна наклонила зеркальце, стоявшее на комоде, чтобы поймать свое отражение.

Но как обычно, ее постигло разочарование. Обстановка комнаты сводила на нет все ее усилия. С первого взгляда было ясно: Анне здесь не место. На фоне шелкового покрывала, элегантных обоев и дорогой полированной мебели она выглядела опрятно, но невзрачно. Маленькое существо в темном. Прямо служанка, подумала она. Или сиротка. Нет, в такой комнате должна жить более дерзкая, богатая и жизнерадостная личность.

Присев на обитую пестрой тканью табуретку, Анна разглядывала свое лицо в зеркале – и все ее раздражало: темные волосы, зеленые глаза, сверхсерьезный вид.

Ну почему она хотя бы не блондинка? Всем известно, что светлые волосы гораздо красивее темных. Все кинозвезды, от Ширли Темпл до Марлен Дитрих, – блондинки. И брови у нее тоже не такие, как надо. Брови должны быть тонкими и изящно изогнутыми, как будто их нарисовали карандашиком. А ее брови густые и почти прямые. А уж что касается ног… О своих ногах Анна даже думать не хотела: они слишком короткие! Анне казалось, что иметь короткие ноги – не столько природный недостаток, сколько свидетельство отсутствия вкуса.

Она наклонилась вперед, почти вплотную приблизившись к отражению. По крайней мере, подумала Анна, вид у меня неглупый. Она нахмурилась и сжала губы, пытаясь усилить впечатление. «Умненькая», – сказали ей в школе-интернате мисс Меткаф. «Какая умненькая маленькая беженка!» Она сначала не поняла, что это звучит унизительно. В интернате ее никто особенно не любил. «Теперь со всем этим покончено», – подумала Анна.

Она открыла сумочку из потрескавшейся коричневой кожи – одну из старых вещиц, которую мама прихватила из Берлина, – вынула пудреницу и начала тщательно пудрить нос. А вот губы – пока нет. В пятнадцать лет красить губы неприлично.

Будь у нас свой дом, мне бы никогда не пришлось ходить в эту школу, думала Анна. Но они жили в гостинице. Из-за этого все и случилось: им не хватило денег. Настал день, когда мама с папой не смогли больше оплачивать ей гостиничную комнату (пусть и самую дешевую). И Анна стала чем-то вроде ходячей посылки, которую передают на хранение то одному человеку, то другому. Причем неизвестно, кто станет следующим «хранителем». А в интернат мисс Меткаф ее взяли бесплатно. Вот и все объяснение. По той же причине она теперь живет у Бартоломью: это не стоит им ни гроша (впрочем, Бартоломью – их старые друзья, и жить у них намного лучше, чем в интернате).

Анна вздохнула. Какую ленту для волос взять? У нее было две – коричневая и зеленая. Какую выбрать? Она остановилась на зеленой, повязала ее вокруг головы и снова взглянула в зеркало. Пожалуй, сойдет… За неимением лучшего…

В доме часы пробили десять: пора идти. Ее ждут мама с папой. Анна подхватила пальто, проверила свою сумочку: часы, фонарик, удостоверение личности, кошелек… Кошелек был на удивление легким. Анна открыла его: пустой! Четыре пенса на проезд, должно быть, выпали куда-то в сумку. Она все перерыла: ключи, фонарик, удостоверение личности, пудреница, два карандаша, автобусный билет, обертка от печенья, крошки… А денег нет! Но куда же они могли деться? Они же были! Анна прекрасно это помнит. Она судорожно обыскала карманы пальто. И тут нет… Надо же, именно тогда, когда она считала, что у нее все в порядке! Черт, черт, черт!..

Анна засунула содержимое сумки обратно, взяла пальто и вышла из комнаты. И что теперь делать? Ее будут ждать, а ей нечем заплатить за проезд!

На лестничной площадке было темно: видимо, горничные забыли поднять шторы затемнения[1]. Может, ей одолжить денег у горничных? Нет, она не сможет. Надеясь, что случится какое-нибудь чудо, Анна стала спускаться по лестнице, покрытой толстым ковром.

Когда она проходила мимо бывшей классной комнаты, теперь превращенной в подобие гостиной, ее окликнули. Голос с американским акцентом звучал дружелюбно:

– Это ты, Анна? Зайди на минутку, пожалуйста. Я тебя несколько дней не видела.

Миссис Бартоломью.

Может быть, попросить денег у нее?

Анна открыла дверь в комнату. Миссис Бартоломью в халате сидела и пила кофе. Прямо перед ней на испачканной чернилами парте стоял поднос и лежала неровная стопка детских книг.

– Воскресенье, а ты поднялась так рано, – заметила она. – Собираешься навестить родителей?

В голове у Анны вертелись разные ответы: «Да, но боюсь, у меня нет…» или «Не могли бы вы одолжить мне…» Но вместо этого она сказала:

– Да.

– Представляю, как они обрадуются, – и миссис Бартоломью взмахнула какой-то книжкой – оказалось, «Сказками» Андерсена. – А я вот сижу здесь, скучаю по девочкам. Джуди так любила эту книгу – три-четыре года назад. И Джинни тоже. Мне кажется, это забавно, делать уроки вместе?

Анна с трудом заставила себя не думать о своих неприятностях:

– Да, это весело.

– Эта война – какое-то сумасшествие, – сказала миссис Бартоломью. – Все отправили своих детей из Лондона – думали, Гитлер будет его бомбить. Но прошло полгода, а ничего не случилось. Лично я устала от этого. Я хочу, чтобы девочки вернулись сюда, ко мне. Джинни утверждает, что, по всей видимости, вся их школа скоро вернется в город. Было бы чудесно, правда?

– Да, – согласилась Анна.

– Девочкам очень приятно, что тебе хорошо в нашем доме, – тут миссис Бартоломью заметила, что Анна топчется на пороге комнаты. – Заходи, дорогая! – всполошилась она. – Наливай себе кофе и расскажи, как дела. Как поживают твои замечательные Курсы изобразительного искусства?

– Мне действительно надо идти, – сказала Анна.

Но миссис Бартоломью настояла на своем. И вот Анна уже сидит за партой с чашкой в руках. За окном плывут серые облака, ветки деревьев качаются под дождем. На улице, видимо, довольно промозгло… Но почему она не может попросить денег на проезд, если ей представился случай?

– Расскажи мне, чем ты занимаешься, – попросила миссис Бартоломью.

Чем она занимается?

– Это базовый курс по искусству, – как же трудно заставить себя сосредоточиться на разговоре. – Нас учат всему понемногу. На прошлой неделе мы рисовали друг друга. Мне все это нравится.

Преподаватель взглянул на рисунок Анны и сказал, что у нее настоящий талант. От этого воспоминания у Анны внутри потеплело.

– Но с точки зрения будущего заработка это не слишком практично, я понимаю.

(А может, преподаватель просто проявил доброту?)

– Послушай, – воскликнула миссис Бартоломью, – в твоем возрасте не подобает рассуждать практично! По крайней мере до тех пор, пока ты живешь в этом доме. Я понимаю, как трудно сейчас твоим родителям – чужая страна и все прочее. Но нам нравится, что ты живешь у нас. И ты можешь жить у нас столько, сколько захочешь. Так что в первую очередь надо сосредоточиться на образовании. Я думаю, что у тебя все будет отлично получаться. И ты непременно должна написать моим девочкам. Я уверена, им будет очень интересно.

– Да, спасибо. Конечно.

Миссис Бартоломью взглянула на Анну внимательно:

– У тебя все в порядке?

– Да. Только мне надо идти…

Миссис Бартоломью вышла в холл вместе с Анной и наблюдала, как та надевает пальто.

– Погоди-ка минутку! – миссис Бартоломью нырнула куда-то в глубины шкафа и извлекла оттуда серый плотный сверток: – Вот, надень! Это шарф Джинни.

Она обернула шарфом шею Анны и поцеловала ее в щеку:

– И скажи, ты уверена, что тебе ничего не нужно?

Вот сейчас и надо было сказать… Это выглядело бы так естественно, и миссис Бартоломью ни за что бы не отказала…

Но на Анне туфли Джуди и шарф Джинни… Она взглянула в доброе лицо миссис Бартоломью – и вдруг поняла, что невозможно просить у нее денег; покачала головой и улыбнулась. Миссис Бартоломью улыбнулась в ответ и закрыла за Анной дверь.

«Черт!» – думала Анна, устало шагая по Холланд-Парк-авеню. Теперь ей придется тащиться пешком до самого Блумсбери – лишь потому, что у нее нет четырех пенсов на метро!

Стоял холодный ясный день, и сначала она пыталась думать об этом как о приключении. «Мне нравятся физические упражнения, – придумывала она оправдания для мисс Меткаф. – Если это, конечно, не лакросс…»[2]. Но ее объяснения, как обычно, никуда не годились, и воображаемая беседа заглохла.

В воскресенье многие не торопились выбраться из кровати. Окна домов все еще были затемнены, а магазины закрыты. Работал только писчебумажный магазин на Ноттинг-Хилл-гейт. На прилавках снаружи лежали газеты, пестревшие заголовками: «Последние военные новости». Но в новостях, как обычно, ничего необычного. На ломбарде рядом с метро по-прежнему висела вывеска, сильно озадачившая Анну, когда она только приехала в Лондон и еще плохо говорила по-английски. Вывеска гласила: «Обменяйте свое старое золото на наличные!» («Turn Your Old Gold Into Cash!»). Но от буквы G отвалился маленький кусочек, и слово «золото» (Gold) превратилось в «простуду» (Cold): «Обменяйте свою старую простуду на наличные!»

Анна вспомнила, как ходила делать уроки вместе с Джинни и Джуди мимо ломбарда с этой вывеской и каждый раз гадала, что бы это значило. Если она зайдет в ломбард и чихнет, будто простудилась, ей дадут за это деньги?

Конечно, теперь все считали, что она говорит по-английски как настоящая англичанка. И у нее давно исчез американский акцент, который она усвоила из общения с девочками Бартоломью. Анна и не думала, что ходит к ним только для того, чтобы учиться английскому. Предполагалось, что и девочки будут учиться у нее немецкому и французскому (французским Анна овладела в Париже, куда ее семья переехала, спасаясь от Гитлера). Но все получилось не совсем так. Анна быстро подружилась с Джинни и Джуди, и они стали болтать по-английски. Миссис Бартоломью против этого не возражала.

На площади Кенсингтон-Гарденс дул пронизывающий ветер.

Под порывами ветра громыхали вывески, указывающие путь к бомбоубежищам, которые до сих пор ни разу не использовались. Между свежевырытыми траншеями все еще росло несколько подмерзших крокусов. Анна засунула руки глубоко в карманы своего старого серого пальто. А все-таки как глупо идти вот так пешком, думала она. Ей холодно, она опоздает, мама будет гадать, куда же подевалась дочка. Глупо жить с постоянным ощущением нехватки денег, когда потеря четырех пенсов означает крушение всех планов. И как можно быть настолько стыдливой дурочкой и не решиться одолжить эти деньги – раз они так нужны? И как она только умудрилась их потерять? И ведь она была в полной уверенности, что отложила деньги на следующий день! Серебряный трехпенсовик и две монетки по полпенни. Она как сейчас их видит!

Как же мне из-за этого плохо, думала Анна. Какая же я несобранная!

И тут же рядом с ней выросла высокая тень мисс Меткаф. Тень саркастически выгнула бровь и произнесла: «Бедняжка Анна!»

На Оксфорд-стрит было пустынно. Витрины больших магазинов были заклеены крест-накрест полосками коричневой бумаги – чтобы они не вылетели во время воздушных налетов. Но кафе «Лайонс Корнер Хаус» было открыто, и там в ожидании чашки чая толпились солдаты. Когда Анна дошла до входа на станцию подземки «Оксфорд-Серкус», выглянуло солнышко и стало чуть веселее. В конце концов, все ее проблемы связаны не только с тем, что она слишком стеснительная. Вот папа понял бы, почему она не смогла одолжить деньги у миссис Бартоломью, пусть и совсем незначительную сумму. Ее ноги устали, но пройдено уже две трети пути до дома и, возможно, она совершает сейчас нечто необыкновенное.

«Однажды, – небрежно бросит когда-нибудь взрослая Анна состарившейся мисс Меткаф, – я прошла пешком от Холланд-парка до Блумсбери – только ради того, чтобы не одалживать четыре пенса!» И это произведет на престарелую мисс неизгладимое впечатление.

На Тоттенхэм-Корт-роуд газетчик разложил воскресные газеты прямо вдоль тротуара. Анна шла и читала заголовки: «Скоро ли будем пить чай?», «Верните эвакуированных!», «Английские любители собак поражены в правах!», а потом вдруг обратила внимание на дату: 4 марта 1940 года. Ровно семь лет с тех пор, когда они уехали из Берлина и стали беженцами. Почему-то это показалось ей важным. Вот как она отмечает годовщину этого события: без единого пенса, но успешно преодолевая трудности! Ничто не может ее сломить! Возможно, когда через много лет она станет богатой и знаменитой, кто-нибудь вспомнит…

«Конечно, я помню Анну! – скажет престарелая мисс Меткаф журналисту «Пате-ньюс»[3]. – Она была так отважна! Так талантлива! Мы всегда ею восхищались!»

Дотащившись до улицы Хай-Холборн, Анна свернула на Саутгемптон-роуд и почти у самой гостиницы вдруг ощутила слабое позвякивание в подкладке пальто. Неужели?.. Заподозрив неладное, она пошарила в кармане… Ну конечно – дырка! Уже предчувствуя результат, она, одной рукой придерживая подол, засунула два пальца другой руки в дырку, нащупала за подкладкой маленькую кучку монет и извлекла наружу полпенсовики и три пенни. С минуту Анна стояла не двигаясь, уставившись на деньги. «Как всегда!..» – Анну охватила такая ярость, что она произнесла эти слова вслух, довольно громко – к удивлению проходившей мимо семейной пары.

Разве не характерен для нее весь этот утренний цирк? Это смущение в присутствии миссис Бартоломью, эти переживания, правильно или неправильно она поступает, этот ее поход, ее ноющие ноги – все оказалось пустой тратой времени! Кто еще, кроме нее, способен на такое поведение? Как же она от себя устала! Она наконец должна измениться. Все должно измениться…

С зажатыми в руке деньгами Анна перешла на другую сторону улицы: здесь перед чайным магазином женщина продавала нарциссы.

– Сколько стоят цветы?

Оказалось, три пенса букетик.

– Дайте один, пожалуйста.

Это было совершенно нелепо – взять и купить цветы. И нарциссы, тут же поникшие в ее руке, не стоили этих денег. Но хоть что-то… Она хотя бы сможет подарить цветы маме с папой. Она скажет: «Сегодня исполнилось семь лет с того дня, как мы уехали из Германии. Я дарю вам вот это…». И, может, цветы принесут им удачу. Может быть, папу попросят что-нибудь написать. Может, ему пришлют деньги. И вообще все пойдет по-другому. И все изменится из-за того, что она не истратила деньги на дорогу, а купила на них нарциссы. А даже если и не изменится, то мама с папой хотя бы обрадуются: цветы поднимут им настроение.

Анна толкнула входную дверь гостиницы «Континенталь», и старый портье, дремавший за стойкой, приветствовал ее по-немецки:

– Ваша мама уже беспокоилась, куда вы подевались.

Анна оглядела зал. Вокруг столиков на потертых кожаных стульях сидели постояльцы гостиницы – беженцы из Германии, Чехии, Польши, надеявшиеся, что их дела как-нибудь вдруг улучшатся. Но мамы среди них не было.

– Я поднимусь в ее комнату, – сказала Анна портье.

И тут же услышала:

– Анна!

Мама, с покрасневшим от волнения лицом, в глазах – тревога, выскочила из закутка, где стоял гостиничный телефон:

– Где тебя носило? Я только что звонила миссис Бартоломью. Мы думали, что-то случилось! Макс как раз здесь. Он задержался немного – так хотел с тобой увидеться!

– Макс? Он в Лондоне?

– Его подбросил один из кембриджских друзей, – мама наконец успокоилась – как всегда, стоило ей заговорить о своем замечательном сыне. – Он приехал сюда в первый раз и сразу встретил друзей. Друзей-англичан, конечно. Теперь они собираются вместе обратно, – это мама добавила специально для сведения тех немцев, поляков и греков, которые могли ее слышать.

Когда они поднимались по лестнице, мама заметила в руках Анны нарциссы.

– Что это?

– Я купила.

– Купила?! – вскричала мама.

Но ей помешали дать волю негодованию: из туалета появился поляк среднего возраста.

– А! Отыскалась пропавшая! – отметил он с удовлетворением, оглядывая Анну. – Я говорил вам, мадам: она просто задержалась, – и вскоре поляк скрылся в своем номере в другом конце коридора.

Анна вспыхнула:

– Я опоздала не так уж сильно.

Но мама заторопилась: времени у них было немного.

Папина комната находилась на верхнем этаже. Когда они вошли, Анна чуть не споткнулась о Макса, сидевшего на краю кровати как раз напротив двери.

– Привет, сестренка! – сказал он (так мог бы сказать герой какого-нибудь английского кино) и поцеловал ее в щеку.

– Я потратила уйму времени, чтобы сюда добраться, – заметила Анна, протискиваясь мимо стола с пишущей машинкой к папе, чтобы его обнять. – Bonjour, Papa! – папе нравилось говорить по-французски.

Папа выглядел уставшим. Но взгляд его, как обычно, был умным и ироничным. Папа всегда интересовался происходящим вокруг, подумала Анна, хотя в последнее время ждать добрых вестей не приходится.

Она протянула папе нарциссы:

– Вот, купила. Сегодня семь лет с того дня, как мы уехали из Германии. Я подумала, может, они принесут нам удачу.

Нарциссы совсем увяли, но папа взял их со словами «Пахнут весной!», налил воды в стаканчик для чистки зубов, и Анна поставила туда цветы. Стебельки перевесились через край стакана, цветочные головки легли на стол.

– Боюсь, они переутомились, – заметил папа, и все рассмеялись.

Вот и хорошо: по крайней мере, цветы развеселили папу.

– И как бы то ни было, мы все вместе – все семь лет эмиграции. Можно ли желать большего?

– Я знаю того, кто желает большего! – заявила мама.

Макс хмыкнул.

– Возможно, семь лет – многовато, – он повернулся к папе. – Что ты думаешь о войне? Начнется война? Когда?

– Когда Гитлер решит, что пора. Проблема лишь в том, окажется ли готова к войне Британия.

Разговоры такого рода уже стали привычными, и мысли Анны унеслись далеко. Она села на кровать рядом с Максом, позволив ногам отдыхать. Ей нравилось в папиной комнате. Где бы они ни жили – в Швейцарии, в Париже, в Лондоне, – папина комната всюду выглядела одинаково. Всегда там был стол с пишущей машинкой (уже довольно расшатанной), книги, уголок на стене, куда папа пришпиливал фотографии и открытки, газетные материалы по теме, которой он интересовался, – все так плотно друг к другу, что даже газета с крикливыми заголовками не бросалась в глаза своими размерами; портреты папиных родителей, одетых по викторианской моде; трубка из морской пенки, которую папа никогда не курил, но ему нравилась ее форма; пара каких-нибудь самодельных штуковин, в практическую ценность которых он свято верил.

Сейчас у него был период увлечения мышеловкой, сделанной из картонной коробки. Крышка коробки удерживалась в открытом состоянии с помощью карандаша. На дне коробки лежал кусочек сыра. Крышка должна была захлопнуться в тот момент, когда мышь принималась за сыр. После этого папа собирался извлечь мышь из коробки и торжественно даровать ей свободу в Рассел-сквере. Но в этом папа пока не очень преуспел.

– Как твоя мышь? – поинтересовалась Анна.

– Пока разгуливает повсюду. Я видел ее прошлой ночью. У нее совершенно английская мордочка.

За спиной Анны беспокойно заерзал Макс.

– Никого в Кембридже не волнует война, – сказал он маме. – Я недавно зашел на призывной пункт. Там мне прямо сказали, чтобы я прежде всего думал о том, как защитить диплом, а потом уже – о призыве.

– Потому что ты получаешь стипендию! – гордо отозвалась мама.

– Нет, мама. Точно так же ответили моим друзьям. Всем посоветовали отложить эти мысли на пару лет. Возможно, к этому времени папа уже получит гражданство.

По прошествии четырех лет обучения в школе и двух семестров обучения в Кембридже Макс выглядел и говорил как истинный англичанин. Его ужасно раздражало, что при этом он не имеет гражданства.

– Если только они захотят сделать для папы исключение, – заметила мама.

Анна взглянула на папу и попыталась представить его в образе англичанина. Это оказалось сложновато. Тем не менее она воскликнула:

– Ну конечно, они должны! Он же не кто-нибудь! Он известный писатель!

Папа окинул взглядом обшарпанную комнату.

– Ну, прямо скажем, не очень известный в Англии.

Возникла пауза, и Макс поднялся, чтобы идти. Он обнял маму и папу и подмигнул Анне:

– Проводи меня до метро. А то мы совсем не пообщались.

Они в молчании спустились по лестнице, и, как обычно, присутствовавшие в холле постояльцы гостиницы с восторгом провожали Макса глазами. Светловолосый, голубоглазый, он всегда был красивым (не то что я, подумала Анна). Находиться с ним рядом здорово… Но ей бы хотелось посидеть чуть подольше, прежде чем снова пускаться в путь.

Когда они вышли из гостиницы, Макс спросил по-английски:

– Ну, как у тебя дела?

– Все в порядке, – ответила Анна. (Макс шагал быстро, и у нее опять заболели ноги.)

– Папа сильно расстроен. Он хотел вести на Би-би-си пропагандистскую передачу для немцев Германии. Но его туда не взяли.

– Почему, черт возьми?

– Он слишком известен немцам. Ярый антифашист. Поэтому они будут предвзято относиться к его словам. По крайней мере, существует такое мнение.

Макс покачал головой.

– Мне кажется, он постарел и выглядит очень уставшим, – Макс чуть замедлил шаг, чтобы Анна могла приспособиться к его темпу, и переспросил: – А как ты?

– Я? Не знаю, – Анна внезапно почувствовала, что не может думать ни о чем ином, кроме боли в ногах. – Думаю, все в порядке, – не очень уверенно повторила она.

– А как твои курсы? Тебе нравится учиться? – спросил озабоченно Макс.

– Да… Но это бесперспективно, мне кажется, – если совсем нет денег. Про художников рассказывают разные истории. Как они уходят из дома ради искусства и живут в бедности, где-нибудь на чердаке. Но если твоя семья и так живет на чердаке… Я думаю, мне придется искать работу…

– Но тебе еще нет шестнадцати! – воскликнул Макс. И добавил почти сердито: – Кажется, вся удача выпала на мою долю.

– Какие глупости! – возразила Анна. – Получить стипендию мэра для обучения в Кембридже – это не просто удача.

Они подошли ко входу на станцию «Рассел-Сквер». В лифте, готовом к спуску, уже закрывались двери.

– Ну… – сказала Анна.

Однако Макс медлил.

– Послушай, – сказал он вдруг, – может, тебе приехать на выходные к нам в Кембридж? – И поспешил добавить, как будто Анна протестовала: – Я обо всем позабочусь. Все тебе покажу, познакомлю с моими друзьями. Будет весело!

Двери лифта начали закрываться, и Макс придержал их.

– Я напишу все подробно! – крикнул он Анне и вместе с лифтом скрылся из виду.

Анна медленно вернулась обратно в гостиницу. Мама и папа ждали ее за одним из столиков в холле. Рядом с ними сидела дама из Германии, возраст которой трудно было определить.