Орудия пыток. Всемирная история боли

Michael Kerrigan

The Instruments of Torture

© Amber Books Ltd 2017

© Смолина М. Ю., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Введение

В картинах Энхарда Шена запечатлен мир ужасов: нюрнбергский инвентарь германских палачей начала XVI в., их инструменты и реки крови

В 2004 г. телезрители и читатели газет по всему миру были потрясены фотографиями из тюрьмы в Абу-Грейбе, невдалеке от Багдада. Эта иракская тюрьма еще в годы правления Саддама Хусейна приобрела дурную славу из-за применявшихся в ней пыток и жестокого обращения с заключенными. Вот только на этот раз пытками занимались американцы. На одной из фотографий женщина-солдат держала на поводке обнаженного человека в ошейнике, который лежал перед ней, неспособный двигаться то ли из-за травм, то ли от страха. Были фотографии раздетых, лишенных человеческого достоинства узников, сложенных в живые пирамиды из голой плоти. На другом снимке был забившийся в угол человек, в лицо которому скалилась овчарка: солдат специально держал ее за поводок совсем близко к жертве. Страшнее всего, пожалуй, была фотография человека с мешком на голове, стоящего на ящике: его пенис и разведенные в стороны руки были привязаны проволокой.

Но для многих комментаторов явный чувственный ужас этих фотографий оказался не главным. Сильнее его стало тихое, еще более зловещее понимание моральной катастрофы. В последовавшие недели и месяцы стало ясно: пусть правительство США и осудило выявленных преступников и их непосредственное тюремное начальство, реальных карательных мер против них предпринимать никто не собирался. Влиятельные фигуры выражали озабоченность этими гуманитарными проблемами – но их позицию сочли препятствием для политики запугивания, которую проводили агенты США. Президент Джордж Буш прямо говорил об «альтернативном наборе процедур», а его представитель, Дик Чейни, в прямом эфире обсуждал допустимость «погружения в воду» – то есть неполного утопления.

В картинах Энхарда Шена запечатлен мир ужасов: нюрнбергский инвентарь германских палачей начала XVI в., их инструменты и реки крови.

В течение последних нескольких лет люди привыкли думать, что события 11 сентября «все изменили». Отчасти это правда. Больше всего, пожалуй, пострадало привычное убеждение, сформированное новейшей историей: мнение, что пытки как явление медленно, но верно исчезают. К концу XX в. казалось, что агент-одиночка или офицер может сойти на путь зла, но в целом цивилизованный мир так не поступает. Это было еще представимо в оставшихся коммунистических странах, банановых республиках и восточных деспотических режимах – но именно из-за таких вещей эти государства и считались париями. Что до Запада, подобные практики полагали оставшимися в прошлом. Теперь же, как бы ни виляли лидеры западных стран, когда речь идет о пытках, последние воспринимаются как вполне реальные и опасные для нашей демократии.

«Но как пытать?» – спрашивает судья в комедии Аристофана «Лягушки» (ок. 406 г. до н. э.). Ему отвечают:

Рядовая Линди Энгландиз военной полиции США держит беспомощного пленного на поводке, как собаку. Это – знаменитая фотография из иракской тюрьмы в Абу Грейбе. Когда-то предполагалось, что присутствие женщин в армии – примета современной цивилизованности. Однако жестокость, как оказалось, не ограничивается ни возрастом, ни полом

Историки могут быть не вполне уверены, что имелось в виду под «дави», но остальные описания пыток звучат весьма знакомо. Древнее отношение к пыткам как к способу получения информации было, однако, довольно сложным. Слово «пытка» у древних греков звучало как «басанос» – и этим же словом назывался пробный камень, которым проверяли чистоту золота. В качестве такого камня применяли темную разновидность сланца: если потереть «басанос» достаточно чистым золотом, на нем оставался особый след, не похожий на след других металлов и сплавов. Камень был инструментом менялы тех времен – и точно так же пытка была инструментом судьи: единственным надежным способом проверить, правду ли говорит свидетель.

В Греции никогда не пытали свободных граждан: предполагалось, что все они люди благородные и никогда не лгут суду. Однако при допросе рабов пытки считались не просто допустимыми, а прямо-таки обязательными. Показания раба в афинском суде не рассматривались, если только не были даны под пыткой. Убеждение, что ужасная боль – гарантия правдивости, сейчас выглядит для нас как противоречащее здравому смыслу. Нам-то интуиция подсказывает, что под пытками человек может наговорить что угодно. Но наша точка зрения опирается на очень современные представления о человеке, самостоятельном и обладающим своей собственной истиной. Для грека или римлянина истина была безлична, отдельна от человека и значительно больше, чем сам человек. И уж, конечно, больше, чем человек, родившийся в рабстве или семье низкого статуса.

Подобных же убеждений придерживалась Европа XV–XVI вв. Истина – не в словах свидетеля, а в его теле. Словам свидетелей доверяли крайне мало, типичное руководство для следователя тех времен уделяло много внимания тому, что мы сейчас называем языком тела:

«Судья должен пристально смотреть на обвиняемого в течение всего времени допроса, внимательно наблюдая за движениями. Если обвиняемый дрожит, плачет или вздыхает, следует спросить его о причине этого. Если он запинается, мешкает с ответом или же медлит и раздумывает над своими словами, то судье следует настойчиво повторять вопросы…»

Истину полагали заключенной в теле свидетеля, задачей же палача было добраться до нее при помощи боли. Этот подход выглядит чуть менее странным, если познакомиться с рассказом Шейлы Кассиди, английского врача, которую арестовали и пытали в пиночетовском Чили в 1975 г. Ее раздели, чтобы она почувствовала уязвимость своего тела, растянули и привязали к металлической кровати, к которой был подведен электрический ток. Ей ввели глубоко в вагину электрод, а еще одним проводом водили по всему телу, чтобы палачи могли вызывать у нее спазмы в любой момент. По ее словам, в этой ситуации она «не могла лгать из-за частых и сильных ударов током, даже думать не могла». Если она и пыталась хитрить, из-за боли у нее это не получалось.

То есть, когда речь идет о конкретной личности, классическая теория может оказаться до некоторой степени верна. Но современные знания изрядно отредактировали древнее философское представление о связи тела и истины. В XVII в. Декарт в своей знаменитой теории о дуальности физического тела и бесплотной души положил начало четкому разделению этих двух явлений. Пытать людей от этого не перестали, но теперь пытки считались рычагом, заставляющим человека сказать то, что он скрывает в своих мыслях. Истина более не считалась чем-то безличным, спрятанным в теле.

До того процесс добывания из человека правды был практически сакральным действием, теперь же он стал жестоким инструментом достижения цели – неизбежным злом, но все-таки злом. Начиная с XVIII в. (эпохи Просвещения) мы видим, как культура движется к отказу от пыток.

«Уже в XVI в. французский мыслитель Монтень высказывал свое отвращение к тому, что полагал лишь садизмом на государственной зарплате:

«Я не в состоянии был поверить, пока не увидел сам, что существуют такие чудовища в образе людей, которые готовы убивать ради удовольствия, доставляемого им убийством, которые рады рубить и кромсать на части тела других людей и изощряться в придумывании необыкновенных пыток и смертей; при этом они не получают от этого никаких выгод и не питают вражды к своим жертвам, а поступают так ради того, чтобы насладиться приятным для них зрелищем умирающего в муках человека, чтобы слышать его жалобные стоны и вопли. Вот поистине картина, которой может достигнуть жестокость».

Его протест был подхвачен в следующем столетии. Все больше такие писатели, как Вольтер, напрямую говорили о пытках как варварской практике. В 1708 г. Шотландия отказалась от применения пыток, в 1740 г. ее примеру последовала Пруссия Фридриха Великого, жесткого воинственного монарха. Против пыток выступали все громче: итальянский писатель Чезаре Беккария приводил сокрушительные для того времени аргументы в своем сочинении «О преступлениях и наказаниях» (1774 г.):

«Никто не может быть назван преступником до вынесения приговора суда… Если доказано, то оно подлежит наказанию исключительно в соответствии с законом, и пытки излишни, так как признание обвиняемого уже не требуется. В случае если нет твердой уверенности в том, что преступление совершено, нельзя подвергать пытке невиновного, ибо, согласно закону, таковым считается человек, преступления которого не доказаны».

И все же пытки не были изгнаны в тайные подземелья: еще в новое время их полагали достойной частью юридической процедуры, как видно по этой гравюре

Дания отказалась от пыток в 1771 г. Испания сделала их незаконными в 1790 г., Франция – в 1798 г., Россия – в 1801 г. Эти официальные объявления следует рассматривать с некоторым скептицизмом, потому что реальные практики могли совершенно не отражать официальную политику. И все же было видно, как меняется отношение к пыткам: теперь они уже не обычный инструмент государственной власти – они ее постыдная тайна. Просвещение было достойно своего имени, по крайней мере в деле изгнания пыток из сферы официальной в сферу тайного и неприглядного.

Для большей части Европы широкое применение пыток осталось в прошлом. Исключений, конечно, хватало: тут можно вспомнить и царскую Россию, и эпоху Ленина и Сталина, не говоря уж о гитлеровских нацистах и фашистах Европы времен Второй мировой войны, а также их позднейших духовных последователях из Греции, Португалии и Испании. Но поступавших так полагали отщепенцами: достойные правительства пытки не применяли.

Подобные воззрения, однако, не касались заморских колоний Европы: там к местному населению относились как к страшным и достойным презрения дикарям, нередко насаждая дисциплину через боль.

Показанное здесь кровавое зрелище – художественное преувеличение, но есть в этом изображении Германии начала XVI в. и доля правды. В религиозных распрях тех времен ненависть была столь сильна, что крайняя жестокость легко находила оправдание

В условиях колоний европейские садисты получили карт-бланш. Во времена короля Леопольда и владычества Бельгии в Конго Рауль де Преморель надзирал за производством гуммиарабика на реке Касаи. Он прославился тем, что насильно поил «вредителей» большими дозами касторового масла. Другой европеец, по имени Альберик Детьяге, стал известен тем, что, когда местные рабочие, пытаясь выполнить навязанный им план по весу продукции, добавляли в каучук землю или камешки, он заставлял их этот каучук есть. Англичанин сэр Фрэнсис Гальтон, один из основателей расовой теории конца XIX в., рекомендовал воздействовать на непокорных носильщиков при помощи кипящей воды или раскаленного песка. А на американских плантациях истязаниям подвергались чернокожие рабы. В Европе пытки искоренили, но за ее пределами их применяли без малейших вопросов.

Как написал один современный комментатор, «Главный инструмент палача – кулаки и сапоги. Все остальное излишне». Надо сказать, что в тысячах армейских казарм и полицейских участков по всему миру большая часть боли и увечий причиняется именно таким образом, без всяких дополнительных ухищрений. Порой пытающие пользуются подручными средствами – ножом, ремнем, бутылкой или горящей сигаретой.

Но большая часть из нас, думая о пытках, представляет себе всевозможные приспособления: камеру с загадочными механизмами, зубчатыми машинами, колесами, крючьями и так далее. Это происходит не только оттого, что мы смотрим слишком много фильмов ужасов. В течение многих столетий люди изобретали устройства для пыток куда более сложных и методичных, чем избиение.

Превращение пытки в ритуал имеет большие последствия. Пытающий при этом полагает, что он действует не из звериной жестокости, а отстраненно и обдуманно. Обезличивание участника в этом случае важно. И в испанской инквизиции, и в советском КГБ применялись пытки ради «высокой» цели. И там, и там велись обстоятельные записи этих допросов, превращающие дикость в корректно-формализованный процесс. Это объясняет давнюю популярность таких продвинутых устройств, как дыба и тиски.

Советские «психиатры», приравнивавшие диссидентство к психическому заболеванию, накачивали своих «пациентов» психотропными препаратами. Священники в инквизиции полагали, что ими движет не личная злоба, а стремление к высшему благу: они действовали во имя Бога, Церкви, Католического сообщества и даже спасения души своих жертв. Отсюда происходит и капюшон на голове палача, делающий его анонимным, и сдержанная ученая манера речи самого инквизитора. Поэтому таким неожиданным оказывается срыв личины, как в истории францисканца Ангело Кларено, случившейся в Италии в 1304 г. Один из инквизиторов потерял терпение, столкнувшись с религиозной твердостью своих жертв:

«Хоть инквизитор и был ученым человеком из благородной семьи, он так обезумел от ярости, что стал пытать собственноручно. Когда один из братьев, подвергавшихся пыткам, воззвал к Христу, инквизитор впал в такую ярость, что стал бить этого человека по голове и по шее. Он ударил его с такой силой, что почти вбил в землю».

Для сакрального процесса пыток было важно, чтобы инквизитор не мучил жертву собственноручно, а также не впадал в ярость, нарушая таким образом таинство божественного правосудия.

Опускаясь на уровень грубого бандита, представитель святой инквизиции нарушал священный ритуал.

Но его вспышка также разрушала саму структуру пыточного процесса, где ожидание и волнение были столь же важны, как боль. Пытки всегда были до некоторой степени театрализованным действием, выпускающим на волю и дьявольские фантазии палача, и темные страхи жертвы. Примерами таких пыток ожиданием являются капли «китайской пытки водой» и маятник По, медленно опускающийся к жертве. И то и другое – вероятно, выдумки, но они базируются на некоторых реальных фактах. Страх и тревога ломают сопротивление не хуже боли. Инквизиция перед пытками всегда первым делом показывала жертве пыточные инструменты и объясняла их применение. Многие еретики при виде этого начинали раскаиваться немедленно.

В 1989 г. в Гватемале была схвачена американская монахиня – сестра Диана Ортиз. Позже она рассказывала в Вашингтоне, что ее поместили в яму, где стонали и корчились раненые женщины, мужчины и дети, где гнили трупы и кишели крысы. Это была кошмарная сцена, почти художественная по подготовленности, призванная скорее привести в ужас и отчаяние, чем причинить физическую боль (хотя перед этим сестру Ортиз пытали именно физически). Когда турецкие войска заставляли старосту курдской деревни есть навоз, то дело было не в боли: его заставляли делать то, что было ему омерзительно. Кроме того, по сообщениям, у него на глазах били и пытали электрошоком его младших родственников. Когда в Конго бельгийские солдаты заставляли мальчиков насиловать своих матерей, шок для обоих участников точно не сводился к физическим ощущениям. Палачи с давних времен знают: принуждение к нарушению табу переживается не менее тяжело, чем физическое насилие.

Самые изощренные пытки всегда подключают эмоции и воображение, а не только тело. Палач, сумевший угадать и постичь тайные страхи своей жертвы, получает в свои руки эффективнейший инструмент подчинения. Опытный палач умеет наладить и использовать глубокую, пусть и одностороннюю, связь с жертвой, выбирая моменты страдания так, чтобы они превращались в личную драму, в нарратив: нарратив страдания и раскрывающейся правды.

Сатар Джабар наслаждается американским гостеприимством в Абу Грайбе. Ему сказали, что, если он упадет с ящика, его начнет бить электрическим током. Но стоять так в течение многих часов – непереносимо мучительно

Подборка предметов из Бастилии и других французских тюрем наводит на мысли об ожидающих там пытках. Примечательнее всего, пожалуй, расположенная в центре изображения тюремная дверь: врата в мир боли, а нередко и прочь из земного существования

Глава 1. За семью замками

Большинство согласится, что лишение свободы само по себе причиняет страдания, хотя пыткой его обычно не называют. Но где именно кончается тюремное заключение и начинается пытка лишением свободы передвижения? В представленной правозащитной организацией Amnesty International истории сомалийского бизнесмена Османа Геди Гуледа, бывшего заключенным в Саудовской Аравии в 1990-х гг., нет ни слова о побоях или электрошоке. Но обращение с ним и его товарищами по заключению выглядит тем не менее как настоящая пытка:

«Нас держали в камере номер 4 размером примерно 40 на 100 футов (12 на 30 метров). В камере могло поместиться до 500 человек, но туда набили гораздо больше. Многие спали под кроватями или в узких проходах. Воду в камеру подавали лишь минут на 30 в день, пищи тоже давали мало, так что заключенным постоянно приходилось бороться друг с другом за еду и питье. Кондиционер воздуха отключали с 8 утра до 5 вечера, так что в течение дня в камере было жарко, как в печке, а ночью – холодно, как в холодильнике».

Мрачная правда состоит в том, что простое лишение свободы никогда не казалось людям достаточно суровым наказанием, идет ли речь о средневековом короле или современном диктаторе… или даже о среднем законопослушном обывателе, полагающем, что тюрьма – это такой дом отдыха. В результате всегда принималось множество мер, чтобы сделать тюремный режим неприятным и труднопереносимым. В Англии времен короля Эдуарда I в 1280 г. родилась идея тюрьмы forte et dure (жесткой и суровой). До тех пор обвиненные в преступлениях имели возможность избежать наказания, если просто молчали и не признавали своей вины перед судьей. Новый же режим, хоть и не включал пыток – в Англии в то время незаконных, – предполагал весьма неприятные условия, способствующие определенному настрою. Заключенного запирали в маленькой темной камере, давая только хлеб и воду в количествах, гарантировавших, что он в конце концов умрет от истощения.

Король Франции Людовик XI наклоняется, чтобы поговорить со своим узником, кардиналом Балю. Последнего он держал в клетке, как животное, с 1469 по 1480 г. Это было не просто намеренным причинением дискомфорта, но и подчеркнутым принижением статуса Церкви

«Чем меньше сенсорных стимулов доступно в месте заключения, тем сильнее это действует на допрашиваемого».

Были и другие способы добиться покорности – например, помещать людей в очень маленькое пространство. В лондонском Тауэре есть знаменитая камера под названием «Малый отдых» (Little Ease), длиной всего 1 м 20 см. Узник не мог в ней сколь-нибудь удобно разместиться и уж тем более не мог лечь. Аналогичные камеры можно было найти в разных замках Европы. Французская «мышеловка» (souricière) была квадратом с размером стороны всего в 91 см, и она использовалась до конца XIX в. Даже в 1920-х гг. французские узники, которых поместили в одиночное заключение в качестве наказания, могли оказаться в камерах настолько маленьких, что в них можно было коснуться всех четырех стен сразу. В одной румынской тюрьме 1940-х гг. был совершенно клаустрофобный карцер размером в 60 см.

Неудобства от такого тесного пространства часто осложнялись темнотой, особенно в средневековых камерах, расположенных в подземельях без естественного источника света. В современных тюрьмах такие условия иногда создают специально, как в китайской «темной камере», где китайский диссидент Чжу Сяодан просидел когда-то неделю. Как он описывал, это была «маленькая камера без света, с черными стенами. В нее не проникало звуков, я слышал лишь шум в ушах… Я думал, что сойду с ума».

Тайное руководство по допросам, созданное американским ЦРУ в 1963 г. и опубликованное лишь в 1997 г. после того, как этого потребовали в Baltimore Sun на основе закона о свободе информации, интересно дополняет то, что сообщал Чжу:

«Чем эффективнее место заключения лишает сенсорной стимуляции, тем сильнее это действует на допрашиваемого. В нормальной камере потребовались бы недели и месяцы, чтобы заключенный впал в состояние, достижимое в темной (или однообразно полутемной) камере за считаные часы или дни, при условии полной звукоизоляции и без запахов. Еще сильнее действуют условия, хорошо контролируемые извне – например, человека можно поместить в цистерну или корсет для вентиляции легких».

В течение веков тюремщики находили массу способов превратить дискомфорт в пытку. Например, узник лондонского Тауэра, узнавший, что его переместят в «Яму», мог немедленно возжелать относительного комфорта «Малого отдыха». «Яма» была именно ямой, находившейся в самом низу Тауэра, ниже уровня прилива в реке Темзе. Каждый день в эту камеру сотнями набегали крысы, спасавшиеся от воды. Несчастному узнику приходилось каждый раз отбиваться в темноте от кусачей стаи. Даже если он мог справиться с этим физически, разум его редко оставался сохранным.

Современные тюремщики не пользуются обычно такой мрачной атмосферой, но они все же нашли массу способов придать одиночному заключению «изюминку». Можно просто вымыть пол с хлорной известью, отчего вся камера наполняется удушливыми испарениями, обжигающими легкие. Похожих результатов также добиваются, задувая мехами в камеру дым от горящего красного перца. Получается жгучее облако, разъедающее глаза и слизистые носоглотки. Охрана также может постоянно поддерживать шум за пределами камеры, не давая заключенному отдыхать. По сообщениям, именно так поступали с Иэном Брэйди, совершившим в Британии знаменитые «Убийства на болотах».

В дубайском «Доме развлечений» Особого отдела применялась особо изощренная разновидность этого подхода: там постоянно включена дискотечная светомузыка на максимальной громкости. Мало кто может долго вынести эту какофонию и постоянное мелькание света.

Ограничить движения человека можно не только тюремной камерой. Многие каратели изобретали способы удерживать человека неподвижно без внешних средств, как, например, в тюрьме Фольсом в конце XIX в. в Калифорнии. Начальник тюрьмы ввел форму наказания для сопротивляющихся заключенных, которую называли просто «место». На полу был нарисован серой краской круг примерно 60 см в диаметре. Заключенного заставляли стоять в этом кругу неподвижно два раза в день по четыре часа подряд. На первый взгляд, звучит не очень страшно, но для подвергавшихся этому наказанию оно оказалось крайне мучительным. Если долго стоять неподвижно, то быстро устаешь, а потом усталость превращается в сильную боль – и мучители прекрасно это понимали. Никаких сложных устройств для таких пыток не требовалось, все было очень просто – и совершенно невидимо для журналистов.

Республиканцев, заключенных в тюрьме Мэйз в Северной Ирландии, во время самых серьезных беспорядков оставляли стоять часами прислонившись к стене; при этом им надевали на головы мешки, фактически повторяя прием китайской «темной камеры». От подобных пыток не остается никаких следов – ни шрамов на жертве, ни подозрительных камер. Вот воспоминания одного из политических заключенных, Танга:

«Человека сажали на низенькую, меньше 20 см, табуретку. Сидеть надо было совершенно прямо, поставив обе стопы на пол и положив руки на колени. И смотреть только на стену перед собой…»

Когда охрана разозлилась на Лю Цина, заключенного вейнанской тюрьмы № 2 в Шаньси, который тайно переслал на волю свои записи о происходящем там, его не забили до смерти сразу. Вместо этого тюремщики прибегли к медленной, но гораздо более разрушительной пытке, заставляя его сидеть совершенно неподвижно на низенькой скамеечке, не двигаясь и не разговаривая, целый день – каждый день в течение четырех лет. Как указывают эксперты по допросам из ЦРУ, при этом жертва становится собственным палачом: