Долина Молчаливых Призраков

Глава XX

Некоторое время после того, как разлетелся вдребезги руль у плота, Кент не двигался. Он чувствовал, как руки Маретты все крепче и все теснее сжимали его шею. Ее поднятое кверху лицо покрыла смертельная бледность, и он понял, что без всяких объяснений с его стороны она уже сама успела сообразить, в каком почти безнадежном положении они очутились. И он был рад этому. С чувством облегчения он узнал, что она не потеряет самообладания, что бы ни случилось. Его объятие было просто сокрушительным, так он хотел показать ей всю силу своей любви и свое отчаянное решение спасти ее во что бы то ни стало.

Его мозг быстро заработал. Был только один шанс из десяти, что без руля плот сможет счастливо проскочить между черными стенами и оскаленными зубами Порогов Смерти. Даже и в том случае, если плот проскочит, они все-таки не избегнут лап полиции, хотя бы всесильная судьба и помогла им выбраться как-нибудь на берег раньше, чем пройдет мимо моторный катер.

С другой стороны, если бы плот пронесло через нижние пороги, то они еще могли бы плыть. К тому же на его ранце лежало ружье. Во всяком случае, оно помогло бы им спастись, если бы плот действительно проскочил через Пороги Смерти. Борта плота были гораздо более надежны, чем тоненькие, в одну дощечку стенки моторной лодки их преследователей. И в его сердце вдруг появилась тяжкая, непримиримая ненависть к закону, на службе у которого он сам же и состоял. Закон хотел их погубить, и от него-то они и убегали, хотя не были виновны ни в чем. На моторной лодке не могли поместиться более трех человек, и Кент убьет каждого из них по очереди, если это окажется необходимым.

И беглецы помчались через кипевшие пороги, точно невзнузданная беговая лошадь. Под их ногами затрещала и завертелась жалкая скорлупа их плота. Из воды высунули свои мокрые лысины подводные камни. Крепко ухватившись за шею Кента рукой, Маретта вместе с ним смотрела вперед на угрожавшую им опасность. Они уже могли видеть перед собой мрачный черный Драконий Зуб, уже поджидавший их на пути. Через минуту, самое большее через полторы они уже расшибутся о него или же пролетят мимо. У Кента не было времени заниматься объяснениями. Он бросился к своему ранцу, вытащил из кармана нож и перерезал им толстый ремень, которым он был перевязан. В следующий затем момент он был уже около Маретты и прикрепил этот ремень к ее поясу. Другой конец он передал ей, и она обвязала им его кулак. Она улыбнулась. Это была какая-то странная, растерянная улыбка, но она говорила ему, что девушка не боялась и вполне доверяла ему свою жизнь, понимая, какую роль должен был сыграть этот ремень.

– Я умею плавать, Джимс, – сказала она. – Если мы не расшибемся о скалу…

Она не успела окончить, потому что он громко крикнул. Он почти забыл о самом главном. Уже не оставалось времени расшнуровать сапоги. Одним взмахом ножа он разрезал сразу все шнурки. В какой-нибудь один момент он сбросил с себя и с Маретты сапоги. Даже в эти полные опасности драгоценные секунды он замечал, как Маретта понимала его самые сокровенные мысли. Он сорвал с нее лишнюю одежду и сбросил с себя все до рубашки. На ней осталась только сорочка. С голой грудью и руками, все еще весело улыбаясь Кенту, она опять прижалась к нему и тихонько назвала его по имени. Секундой позже она повернула к нему лицо и быстро сказала:

– Поцелуй меня, Джимс!..

Ее горячие губы слились с его губами, и ее голые руки крепко обвились вокруг его шеи. Он посмотрел вперед, как бы собираясь с силами, намотал ее волосы себе на руку и прижал ее голову к своей обнаженной груди.

Десять минут спустя последовала катастрофа… Плот всей своей тяжестью налетел на Драконий Зуб. Кент уже приготовился к этому заранее, но его попытка удержаться на ногах, держа в то же время Маретту в руках, оказалась неудачной. Борт спас их самих от удара о скользкую поверхность скалы. Несмотря на то что вокруг них с грохотом разбивались о камни пенные валы, Кент все же надеялся выбраться на лесистый берег. Плот все еще боролся с силой стихии; некоторое время казалось, что он сейчас перевернется и начнет тонуть. Но он медленно обошел скалу.

Крепко держась за борт одной рукой и прижимая к себе Маретту другой, Кент вдруг пришел в ужас от того, что ожидало их впереди: плот направился именно в правый рукав прохода, В этом рукаве не могло быть никакой надежды на спасение – там была смерть.

Маретта смело глядела в лицо опасности. В этот час, когда от каждой секунды зависела жизнь, когда само существование их висело на волоске, Кент убедился, что она понимала все. И все-таки она не плакала. Ее лицо было смертельно бледно. Волосы, руки и плечи сплошь залиты водой. Но когда она посмотрела на него, он был поражен ее спокойствием. Глаза у нее светились бодростью. Только одни губы дрожали.

Его душа вдруг вся вылилась в крике, когда при втором ударе плота о выдавшийся бок Драконьего Зуба милый маленький домик разлетелся, словно карточный. Он не сдастся так легко! Ни за что на свете! Это невозможно! Он будет бороться, он должен выкарабкаться во что бы то ни стало, и именно с ней и ради нее, этого создания, которое улыбалось ему даже перед лицом смерти.

А затем, едва только он успел крепче обхватить ее рукою, чудовищная сила подхватила его и повлекла к смерти. Наполовину наполнившись водой, плот отскочил от Драконьего Зуба. Весь изломанный и исковерканный, он понесся прямо в пасть правого прохода, и Кент очутился в ревевших, как гром, потоках воды, еле удерживая около себя Маретту.

Некоторое время они находились под водой. Черная вода и белая пена кружились над ними и клокотали. Кенту показалось, что он пробыл в воде целую вечность, прежде чем вдохнул опять свежий воздух. Он вытащил за собой Маретту и окликнул ее.

Она ответила ему:

– Я жива! Не бойся, Джимс!

Ему пригодилось теперь его умение плавать. Его понесло как щепку. Он напряг все свои усилия, чтобы составить собою барьер между скалами и слабым телом Маретты. Он боялся не воды, а скалистых берегов и подводных камней.

А их здесь были целые гряды и целые сотни, точно зубья у колес колоссальной машины. И сами пороги тянулись на целую четверть мили вперед. Он почувствовал первый удар, второй, третий. Он уже не думал ни о времени, ни о расстоянии, но напрягал все силы только к тому, чтобы держаться все время между Мареттой и скалами. А скалы представляли собою смерть. В первый раз это ему не удалось, и бессильная ярость наполнила его душу.

Он увидел ее тело распростертым на скользком обточенном водой камне. Голова ее откинулась назад, и волосы смешались с пеной, он подумал в первый момент, что ее хрупкое тело уже изломано и разбито. И заработал руками, как гигант. Она поняла, какие неимоверные усилия он прилагает для ее спасения. В пылу сверхъестественной борьбы он не чувствовал ни ударов, ни ран. Они не причиняли ему никаких физических страданий. Но он чувствовал все увеличивавшийся упадок сил во всем теле и в особенности в руках.

Они проплыли через пороги уже полпути, когда его со страшной силой ударило о скалу. Вследствие силы удара Маретта вырвалась из его объятий. Он нырнул за ней, не успел ее ухватить и увидел, что она цеплялась за тот же самый утес. Ремень, который обхватывал ее за талию и был привязан к его запястью, еще связывал их вместе и спас ее, но они уже находились по разные стороны утеса.

Выбиваясь из сил, полуживые, они встретились глазами. Теперь, когда он уже высунулся из воды, кровь струилась из его рук, плеч и лица, но он улыбнулся ей, и она ответила ему улыбкой. Лицо ее было искажено от боли, которую причиняли ей раны. Он кивнул головой назад.

– Худшее уже пройдено! – попытался он ей прокричать. – Как только передохну немного, тотчас же обогну этот утес и присоединюсь к тебе. А потом минуты через две или даже меньше я доставлю тебя уже в спокойное течение в конце прохода.

Она услышала его и кивнула ему в ответ головой. Ему хотелось дать ей побольше уверенности. Ее положение наполняло его ужасом, который он силился от нее скрыть. Ремень был толщиной всего только в половину его мизинца, и это была не такая уж прочная связь, чтобы выдержать тяжесть их обоих. Он натягивался все сильнее и сильнее, и уже готов был лопнуть. И если это произойдет, то…

Он благодарил судьбу за то, что в его ранце все-таки оказался хоть такой ремень. Дюйм за дюймом он стал вскарабкиваться на утес. Прибой пригонял к нему волосы Маретты, так что на фут или на два она была ближе к нему, чем если бы он потянулся к ее рукам. И он стал прилагать усилия к тому, чтобы схватить ее именно за волосы, в то же время стараясь притягивать ее к себе и за ремень. С самого начала это была сверхчеловеческая работа. Утес был скользкий, точно его измазали маслом. Два раза он измерял глазами расстояние впереди себя, предполагая, что, быть может, было бы лучше, если бы он бросился в воду и потащил за собой Маретту на ремне, как на буксире. Но то, что представилось его глазам, убедило его, что это было бы для них обоих смертельно. Он должен держать Маретту в руках. Если он выпустит ее хоть на несколько секунд, то все равно ее тело разобьется о те камни, которые еще торчат из воды впереди.

И вдруг ремень, обвязанный вокруг его кулака, лопнул. Из-за того, что теперь уже не было сдерживавшей силы, Кента тотчас же отбросило течением в сторону. Как только ремень лопнул, раздался отчаянный крик Маретты. Все это случилось в один момент, пожалуй, еще в меньшее количество времени, чем то, которое понадобилось ему, чтобы понять все значение свершившегося факта: ее пальцы соскользнули с утеса, и тело отскочило в сторону. Утес разрезал пополам ремень, и ее подхватило течением и унесло. С криком, как может кричать только сумасшедший, он бросился в воду и поплыл вслед за нею. Вода поглотила его. Он вывернулся из пучины и выплыл на поверхность. В двадцати футах перед собою, а затем в тридцати он увидел, как мелькнула белая рука Маретты, потом голова, а затем она скрылась под пеной.

В эту пену он бросился вслед за нею. Он вынырнул из нее, и, ослепленный, стал неистово искать ощупью, кричать во все горло. Его пальцы вдруг схватились за конец ремня, который был привязан к его руке, и он дико потянул за него, думая, что нашел ее. Все чаще стали вылезать из воды утесы и угрожать ему на пути смертью. Они казались живыми существами, дьяволами, которые сулили только гибель и мучения. Они старались избить и доконать его до конца. Их смех был похож на рев Ниагары. И он уже больше не звал Маретту. В голове у него помутилось; он был весь избит, точно его колотили дубинами, точно из его тела хотели сделать одну сплошную, бесформенную массу. Целые груды белой пены, похожей на взбитые сливки на гигантском торте, вдруг потускнели в его глазах и превратились в черные.

Кент не мог вспомнить впоследствии, когда именно кончилась для него борьба. Наступал вечер. Весь мир стал терять в его глазах свои очертания, и на некоторое время Кент впал в беспамятство.

Глава XXI

Час спустя жизненные силы вернулись к Кенту и возвратили его к бытию. Он открыл глаза. Воспоминание о том ужасе, который он пережил, не сразу пришло к нему. Первое его чувство было таково, точно он пробудился от сна, в котором ему являлись кошмары.

Затем он увидел перед собой черную стену скалы; услышал громкий рев течения; глаза его ощутили свет от отражавшихся лучей заходившего солнца. Он сделал усилие над собой и встал на колени. И вдруг точно железный обруч сжал его мозг, все чувства в нем пришли в смятение; он вскочил на ноги и изо всех сил позвал Маретту. Рыдания подступили ему к горлу.

Маретты не было. Она погибла. Она умерла.

Тотчас же, как только рассудок вернулся к нему, он стал оглядываться по сторонам. В четверти мили от него, выше, он видел белую пену, скопившуюся между двумя вертикальными стенами, ставшими еще чернее от наступавшего вечера. Совершенно ясно он слышал издали рев потока, угрожавший смертью. Но совсем близко от себя он увидел спокойную поверхность воды, в которую постепенно спускался плоский гранитный берег, на который и выбросило его течением. Прямо перед ним возвышалась стеной скала. Позади него стояла такая же другая. Кроме того места, на котором он стоял, никакого другого прохода не было.

И Маретты около него не оказалось. Но если остался в живых он, то должна быть жива и она! Она должна быть где-нибудь поблизости или на самом берегу, или же в скалах. Должна, должна!..

Стоны, вырывавшиеся у него из груди, сменились криками. Он громко стал выкрикивать ее имя. Он кричал ей, звал ее и прислушивался. В ста ярдах далее находился выход из ущелья. Он вышел через него в разорванной одежде, с окровавленным телом, совершенно неузнаваемый, почти сумасшедший и все громче и громче стал звать ее по имени. Наконец солнце блеснуло ему в последний раз. Теперь уже он не был сжат теснинами берегов, и оно осветило перед ним весь зеленый мир, насколько мог окинуть его глаз. Перед ним широко разливалась река, и далее она была уже совершенно спокойна и светилась, как зеркало.

Теперь уже не просто страх овладевал им. Это был ужас, перед которым бледнело все, пережитое Кентом ранее. Годы слетели с его плеч, и он рыдал, рыдал, как ребенок, убитый самым глубоким своим детским горем, и угрюмо бродил взад и вперед по берегу. Он то громко звал Маретту, то шептал ее имя.

Затем он вовсе перестал звать ее, так как теперь уже был убежден, что ее нет в живых. Он потерял ее навсегда. Но тем не менее он не переставал ее разыскивать. Солнце погасло. Наступили сумерки, затем ночь. Даже в темноте он все продолжал искать ее за целую милю ниже Порогов Смерти. Через некоторое время взошла луна, и постепенно, час за часом, он стал все больше и больше утомляться и прекратил наконец свои безнадежные поиски. Он не обращал внимания на то, какие ужасные синяки и раны причинили ему удары о скалы и подводные камни, и не чувствовал истощения, которое овладело всем его телом. А когда наступил рассвет, то он уже брел далеко прочь от реки и к полудню дошел до жилища Андре Буало, старого седовласого метиса-зверолова у Бернтвудова Ручья. При виде его ран Андре пришел в ужас и почти на руках донес его до своей хижины, скрытой в дремучем лесу.

Целых шесть дней Кент оставался у Андре, просто потому, что у него не хватало ни физических, ни умственных сил, чтобы идти далее. Старый Андре удивлялся, что у него не было ни единого перелома. Но голова была ранена тяжело, и именно это и было причиной того, что он пролежал первые три дня у Андре, борясь между жизнью и смертью. На четвертые сутки к Кенту вернулся наконец разум, и Буало покормил его оленьим бульоном. На пятый день он встал. На шестой он поблагодарил Андре и сообщил ему, что намерен отправиться в дальнейший путь.

Андре снабдил его поношенным старым платьем, дал ему достаточное количество пищи в дорогу и отпустил его в далекий путь. Кент возвратился к Порогам Смерти и дал Андре понять, что он отправляется обратно на пристань Атабаску.

Кент понимал, что возвращаться к реке было неблагоразумно, что и для тела и для души было бы лучше, если бы он отправился в противоположную сторону. Но осторожность умерла в нем. Он не боялся уже ничего и ничего не избегал. И если бы полицейский моторный катер все еще стоял у Порогов Смерти, то Кент отдался бы в руки правосудия, вовсе не думая о самозащите. Маретты не было в живых. Ее нежное тело все разбито вдребезги. Он был теперь один, бесповоротно и безнадежно один.

И теперь, когда он снова был у реки, что-то удерживало его около нее. От начала порогов и на две мили ниже их его ноги протоптали тропу. Три или четыре раза в день он принимался за поиски и расставлял по своему пути силки для кроликов, которые могли бы послужить ему пищей. Каждую ночь он устраивался на ночлег в котловине между камней у подошвы главных стен порогов. А к концу недели уже умер в нем старый Кент. Даже О’Коннор не узнал бы в нем своего бывшего товарища, так выросла у него борода, такими пустыми стали его глаза и так ввалились щеки.

Умер в нем и неукротимый дух. Несколько раз, правда, им овладевало дикое желание отомстить этому проклятому закону, который повлек за собой смерть Маретты, но и оно тотчас же в нем угасало.

Затем, на восьмой день, он увидел высовывавшийся из-под воды уголок какой-то вещи. Он выудил ее из-под нависавшей над ней скалы. Это оказался сверток с вещами Маретты, и, прежде чем развернуть его, Кент несколько минут крепко прижимал его к своему сердцу и смотрел на него сумасшедшими глазами так, точно в этом мокром сокровище могла заключаться сама Маретта. Потом он побежал с ним на открытое пространство и, зарыдав, стал его развертывать. В нем оказались те самые вещи, которые он в первую же минуту увидел в ее комнате в ту ночь, когда они бежали из дома Кедсти. Он стал выкладывать их одну за другой и расставлять тут же, на камне, на солнышке, и вдруг новый поток жизни хлынул по его жилам, он вскочил на ноги и бросился опять к реке. Он долго потом глядел на это доставшееся ему сокровище, протягивал к вещицам руки и шептал:

– Маретта, моя маленькая богиня…

Несмотря на горе, которое было едва выносимо, любовь к погибшей девушке была в нем еще так велика, что при виде всех этих вещей на его угрюмом, обросшем волосами лице появлялась радостная улыбка. И какие странные вещицы захватила с собой Маретта, несмотря на поспешное бегство! Точно долго их выбирала! Две маленькие фарфоровые собачки, пышное душистое платье, от которого так забилось его сердце, когда он увидел его в ее комнате за занавеской в первый раз. Теперь уже оно не представляло собою той паутинки, какой было тогда, когда он прикладывал его к своей щеке: оно было все мокрое и полинявшее, так как долго пролежало в воде.

Вместе с башмаками и платьем были уложены также и самые интимные предметы, которые Маретта собиралась взять с собой: коробочки, какая-то пилочка, должно быть для ногтей, две резиновые подвязки и грибок для штопанья чулок.

Час, пока Кент рассматривал все эти вещицы, был началом другой происшедшей в нем перемены. Ему стало казаться, что сама Маретта послала ему весть о себе, которая согрела его кровь новой теплотой. Она оставила его навеки и все-таки вернулась к нему обратно, и для него стало уже правдой то, что, сколько бы времени он теперь ни жил, ее душа уже больше не покинет его никогда. Он чувствовал ее близость. Глаза его опять засветились торжеством при виде всех этих маленьких принадлежностей, освещенных ласковым солнцем, и они показались ему плотью от ее плоти и частью ее сердца и души. В первый раз за столько дней Кент почувствовал в себе новую силу и понял, что она иссякла в нем еще не совсем и что от Маретты что-то еще осталось, ради чего еще стоило жить.

В эту ночь он в последний раз ночевал в ложбинке между камнями, и когда спал, то держал у себя под мышкой свое сокровище.

Со следующего дня он направился на северо-восток. Пройдя целые пять суток, он продал какому-то попавшемуся индейцу свои часы за ружье, заряды к нему, одеяло, муку и котелок. А затем без промедления отправился далее, в самую глубину дремучих лесов.

Месяц спустя никто не мог бы узнать в нем прежнего Кента. Бородатый, длинноволосый, нечесаный, он вечно искал одиночества и старался как можно далее держаться от реки. Он перекидывался двумя-тремя словами только со случайно попадавшимися ему по пути индейцами или метисами. Каждый вечер, как бы ни было тепло, он всегда разводил костер и выкладывал одну за другой драгоценные вещицы, расставляя их перед собой. Каждая из них была у него завернута в тоненькую березовую кору, он берег их от дождя и бурь. И если бы у него стали отнимать хоть одну из них, то он вступил бы за нее в бой. С течением времени они сделались для него дороже жизни, и каким-то странным образом он вдруг пришел к заключению, что ему еще стоило жить на свете именно ради них.

Кент не хотел и не искал забвения. Он хотел помнить все, каждое слово, каждый поступок, каждую ласку, которые могли бы связать его с тем временем, когда он любил и потерял любимое существо. Маретта составляла собой часть его существа. Мертвая, она всегда была около него, вот здесь, в своем гнездышке, у него под мышкой, и целый день затем шла вместе с ним в его руке.

Ранняя осень уже застала его в области озера Фонд в двухстах милях восточное форта Чиппевьян. В эту же зиму он встретился с каким-то французом и долгое время путешествовал с ним.

Пикар о многом его усиленно расспрашивал, но он не сообщил ему ни своей тайны, ни нового желания, которое стало расти в нем не по дням, а по часам. И по мере того, как затягивалась зима, это желание становилось все более и более настойчивым. Спал ли он, бодрствовал ли он, – оно всегда было с ним. Его тянуло домой. И когда он думал о доме, то это вовсе не была пристань Атабаска или какое-нибудь другое место на юге, потому что домом для него могло быть только одно место на свете – то, где жила Маретта. Где-то далеко, скрытая в горах северо-запада, находилась эта легендарная Долина Молчаливых Призраков, куда они и направлялись, когда она была еще жива. Точно какой-то голос звал его туда, заставлял его поселиться навсегда там, где она жила. Он стал обдумывать это путешествие и в этом находил радость и утешение. Там он найдет ее дом, близких ей людей и эту самую Долину, которая для нее была чуть ли не земным раем.