Долина Молчаливых Призраков

Глава XIX

В медленно рассеивавшемся мраке домика, чувствуя вокруг своей шеи руки Маретты и ее губы на своих губах, Кент несколько минут не сознавал ничего, кроме трепета великой надежды, которой суждено было осуществиться на земле. То, о чем он так молился, чего так горячо желал, уже перестало быть предметом молитвы, и то, о чем он всегда мечтал, уже осуществилось. И все-таки то, что осуществилось, все еще казалось ему волшебным сном. Что он сказал Маретте в эти первые минуты своего торжества, невыразимого восторга, он, вероятно, не мог бы вспомнить никогда.

Его собственное физическое «я» казалось ему теперь чем-то тривиальным и почти ненужным, чем-то таким, что растаяло и растворилось в теплом биении и трепете этой другой жизни, в тысячу раз более дорогой для него, чем его собственная, и эту жизнь он держал сейчас в своих объятиях. Маретта поворачивала к нему голову и целовала его, а он стоял перед ней на коленях, прижимая свое лицо к ее лицу, в то время как на дворе уже прояснялось и темнота ночи боролась с серым рассветом.

С этой новой зарей нового для него дня Кент вышел наконец из домика и поглядел на прекрасный мир. Весь мир казался ему изменившимся, как и он сам. Буря уже прошла. Серая река тянулась перед его глазами. По берегам темными стенами возвышались дремучие сосновые и кедровые леса, поросшие можжевельником. Вокруг него стояла глубокая тишина, нарушаемая только течением реки и плесканием воды у бортов плота. Вместе с темными тучами улетел и ветер, и, оглянувшись по сторонам, Кент увидел, как расплывались последние тени ночи и как на востоке зажигался новый свет. Там в течение нескольких минут постояла сперва легкая сероватая мгла, и затем вдруг быстро, точно великое северное чудо, загорелось за далекими лесами яркое алое пламя, которое поднималось все выше и выше и окрашивало все небо в нежный розовый цвет. Кент смотрел и не мог налюбоваться. Река точно вынырнула из последней дымки ночного тумана. Плот спускался как раз по самой середине реки. В двухстах ярдах с каждой стороны тянулись сплошные стены лесов, свежих и прохладных от пронесшегося бурного дождя и посылавших Кенту своей аромат, которым он дышал и не мог надышаться.

Из кабинки послышался шум. Это встала Маретта, и ему захотелось, чтобы она вышла поскорее, встала с ним рядом и посмотрела на это торжество их первого дня. Он посмотрел на дым от костра, который развел. Это был тяжелый густой дым, белыми, отчетливыми клубами поднимавшийся в чистом влажном воздухе.

Его запах, как и аромат от можжевельника и кедров, казался Кенту вдохновением жизни. Затем Кент, посвистывая, принялся вычерпывать воду, которая еще оставалась на плоту. И ему хотелось, чтобы его свист услышала Маретта. Он желал, чтобы она знала, что этот день не принес с собою для него никаких сомнений. Над ними и вокруг них развертывался великий прекрасный мир, он ожидал их и впереди.

Они уже находились в безопасности.

Когда он работал, то окончательно решил не пускаться в рискованные предприятия и не полагаться на случайности. Один раз даже веселый смех и сознание своего превосходства заставили его прервать посвистывание, когда он подумал о том, сколько полезного дали ему его служба и приключения! Ему стали известны благодаря им все хитрости и уловки полиции, и он знал наперед, что будут делать и чего не будут делать посланные им вслед полицейские. В своем бегстве он имел значительное преимущество. В настоящую минуту из-за отсутствия в пограничной страже у пристани Атабаски таких сил, как Кедсти, О’Коннор и он сам, там все остались как без рук. И в этом Кент находил громадное удовлетворение. Но даже и в том случае, если бы за ним гналась целая свора сыщиков, он все-таки провел бы их. Для него и для Маретты опасен был только этот первый день. Полиция, вероятно, пошлет за ними вдогонку моторную лодку. А так как они уже покрыли за ночь достаточное расстояние, то успеют заблаговременно добраться до Порогов Смерти, скроют там свой плот и отправятся пешком через девственные леса на северо-запад, прежде чем этот моторный катер успеет их настичь. Он был убежден в этом. Они будут пробираться затем все глубже и глубже в дикую, совершенно неисследованную страну, все время на северо-запад, и пусть их ищет там длиннорукий закон сколько ему будет угодно! Он выпрямился и опять посмотрел на дым, точно белая завеса протянувшийся между ним и голубым небом, и в этот момент солнце вдруг осветило громадные зеленые вершины тысячелетних кедров, и на земле воцарился ясный веселый день.

Более четверти часа Кент провозился, очищая пол на плоту, и затем вдруг вздрогнул так, точно его неожиданно стегнули плетью: в чистом, ароматном воздухе он вдруг почуял еще какой-то новый запах. Это жарилась ветчина и кипел кофейник! Он думал, что Маретта занималась в это время просушиванием своей промокшей обуви и утренним туалетом. А оказалось, что вместо этого она принялась за приготовление завтрака! В этом не было ничего необыкновенного. Поджарить ветчину и сварить кофе было, во всяком случае, нехитрой штукой. Но именно в эту минуту для Кента показалось это высшим блаженством. Ведь Маретта готовила завтрак именно для него! И кофе и ветчина – эти две вещи всегда казались Кенту признаком домашнего уюта. В них было для него всегда что-то интимное, приятное. Ему казалось, что там, где были ветчина и кофе, всегда должны были смеяться вокруг стола ребятишки, у мужчин должны были быть веселые, счастливые лица и женщины должны были весело напевать.

– Всякий раз, как вы почувствуете запах кофе и ветчины, – часто говаривал О’Коннор, – смело стучитесь в двери: там ожидает вас завтрак.

Но Кент даже не вспомнил своего друга и товарища. В этот момент, когда он вдруг открыл, что Маретта готовит завтрак именно ему, многое на свете потеряло для него свое значение.

Он подошел к дверке и прислушался. Затем он отворил ее и заглянул внутрь. Маретта стояла на коленях перед открытой дверцей печки и, воткнув вилку в ломоть хлеба, поджаривала его над огнем. Лицо ее раскраснелось от тепла. Она даже не имела времени причесаться как следует, но собрала волосы и откинула их назад, так что они закрыли ей всю спину и рассыпались сзади на полу. В разочаровании, что Кент застал ее, так сказать, на месте преступления, она вскрикнула.

– Почему вы не подождали? – упрекнула она его. – Я хотела сделать для вас сюрприз.

– Да вы уже и сделали его! – ответил он. – А я больше не в силах ждать. Я пришел, чтобы вам помочь.

Он прополз на коленках в дверь и встал позади нее. Когда хлеб поджарился и он принял от нее вилку, то нагнулся и поцеловал ее в голову. Маретта густо покраснела и тихонько стыдливо засмеялась. Поднимаясь на ноги, она потрепала его по щеке, и Кент тоже засмеялся. И все время, пока она накрывала на стол на подъемной полочке, она то и дело касалась то его плеча, то волос и весело посмеивалась. Глаза ее светились счастьем. А потом оба они стали рядышком на коленях перед столом и с аппетитом поели. Маретта налила ему кофе, всыпала в него сахару и приправила из жестянки сгущенным молоком, и Кент был так безгранично доволен, что даже и не вспомнил, что никогда не любил кофе с молоком.

Утреннее солнышко заглянуло к ним в малюсенькое окошечко и в открытую дверцу. Кент указал ей на роскошную картину реки и ярко-зеленые леса, полосами тянувшиеся по бокам и уходившие далеко назад. После завтрака Кент и Маретта вышли на воздух.

Некоторое время она стояла молча и без движения в созерцании того, что видела перед собой. Кенту казалось, что она замерла. Она смотрела на леса, запрокинув назад голову, расстегнула ворот и подставила свои горло и грудь под дуновение свежего ароматного лесного ветерка. Глаза ее светились как звезды. Все ее лицо было освещено солнцем, и, глядя на нее, Кент подумал о том, что еще ни разу не видел ее такой красивой, как в это удивительное утро.

Это – ее и его мир. Это – мир, отличный от всех миров, какие только существуют во вселенной. Отличный даже от того, который остался позади них, у пристани Атабаски, всего только в нескольких десятках миль позади, потому что здесь не было ни звука, ни топота, ни тени, говоривших о разрушительной работе людей. Теперь они были уже в объятиях Великого Севера и все ближе и ближе с каждой минутой проникали в самое его сердце, в самую глубь его могущественной, пульсирующей души.

Сверкая на солнце мокрыми после бури листьями, деревья тяжело нависли над рекой. От них шло дыхание жизни и доносилось трепетное счастье бытия. Они стеной возвышались по обеим сторонам реки, как бы охраняя ее от цивилизации. И вдруг девушка протянула перед собой руки, и Кент услышал ее глубокий вздох.

Она позабыла о нем. Она позабыла обо всем на свете, кроме реки, лесов и того еще девственного мира, который лежал перед ними впереди, и была рада. Этот мир, к которому она обращала свой привет, был криком ее души, был ее миром всегда и навсегда. В нем сосредоточились все ее мечты, все ее надежды, все желание ее жизни. И когда наконец она медленно обернулась к Кенту, то он протянул к ней руки, и она увидела на его лице то же выражение торжества, какое было и на ее лице.

– Я рада, рада! – воскликнула она с восторгом. – О, как я рада, Джимс!

И она бросилась в его объятия. Ее руки стали гладить его по лицу. А затем она положила ему голову на плечо и, глядя вперед, стала полной грудью вдыхать в себя свежий чистый воздух, доносивший до нее из лесов ароматный жизненный эликсир. Она не говорила, не двигалась, не шевелился и Кент. Плот повернул за изгиб реки. Громадный лось выскочил из воды, побежал к берегу, и они долго еще слышали потом, как он пробирался сквозь чащу деревьев и как под его ногами трещал валежник. Маретта вся превратилась в слух, насторожилась, но не произнесла ни слова. А затем Кент услышал, как она зашептала:

– Как давно я здесь не была, Джимс! Уже целых четыре года!

– И вот теперь мы отправляемся к себе домой, милая Серенькая Гусочка, – сказал он. – Вы хотели бы быть там одна?

– Нет. Я и так уж долго была одна. В Монреале было так много народа и так много всякой всячины, что я истосковалась по своим лесам и горам. Думала даже, что умру. Только две вещи я там и любила…

– Какие?

– Хорошие платья и башмаки.

Он крепче прижал ее к себе.

– Теперь я понимаю!.. – усмехнулся он. – Вот почему вы в первый раз пришли к нам на высоких каблучках.

Он склонился над ней, а она подняла к нему свое лицо. И он поцеловал ее прямо в губы.

– Ни один мужчина, – воскликнул он, – не мог бы любить женщину так, как я люблю вас, Ниска, моя северная богиня!

Минуты и часы этого дня всю жизнь потом оставались незабываемыми для Кента. Были моменты, когда они казались ему такими странными и иллюзорными, точно он видел их во сне, точно в эти часы и минуты он жил и дышал в каком-то сказочном, феерическом мире, сотканном из тончайших паутинок радужных мечтаний и грез. Но бывали и такие мгновения в его жизни, когда мрачные тени трагедии, от которой они теперь убегали, как будто были причиной всего случившегося, овладевали всем его существом. Да и теперь ему иногда казалось, что они находились не в сказочной стране, а на кратере огнедышащего вулкана, что это был сладкий сон, который в любое мгновение могла прервать страшная действительность. Но эти периоды опасений сами по себе казались ему тенями, на какой-нибудь один момент омрачавшими его счастье.

Только одна Маретта заставляла его иногда сомневаться. Он все еще никак не мог убедить себя в том, что она действительно его любила. Более чем когда-либо в торжестве этой любви, которая так неожиданно сошла к ним обоим, она казалась ему ребенком. Ему представлялось, будто в эти первые часы этого блаженного утра она совершенно позабыла и о вчера, и о позавчера, и обо всех днях, которые остались позади. Она ехала домой. Она так часто говорила ему об этом, что это стало его уже утомлять. И все-таки она еще ровно ничего не рассказала ему о своем доме, и он терпеливо ожидал, когда наконец она исполнит свое обещание. И она уже не выказывала никакой неловкости, когда он брал ее теперь на руки, и даже сама поворачивала к нему лицо, так что он мог свободно целовать ее в самые губы и смотреть ей в большие сверкавшие глаза. Ему невольно приходили в голову мысли о Кедсти и о законе, который, наверное, уже заявил о своем существовании на пристани Атабаске.

Она, как ребенок, вырвала из его руки свою руку, сказала ему, чтобы он ее подождал, убежала в домик и тотчас же возвратилась обратно с гребешком в руках. После этого она уселась потверже на борт плота и стала на солнышке расчесывать себе волосы.

– Мне приятно, что вам нравятся мои волосы, – сказала она.

Она распустила их, стала ласково перебирать их пальцами, разглаживать, расчесывать, и они показались ему при солнечных лучах еще прекраснее, чем когда-либо.

Окончив прическу, она вдруг запела, протянула к нему руки, схватила его за голову и привлекла ее к своей.

Их близость друг к другу в течение этого дня казалась сновидением. С каждым часом они все глубже и глубже проникали в самое сердце Великого Севера. Солнце светило ярко. Леса по берегам реки становились все величественнее в их тишине и беспредельности, и молчание пустыни царило вокруг. Кент чувствовал себя так, точно они проезжали по раю. Но вдруг оказалось необходимым начать работать рулем, потому что все время тихо катившая до сих пор свои воды река стала бурливее и быстрее.

И больше для него на плоту не было никакой работы. Ему казалось, что с каждым следующим волшебным часом опасность отступала от них все дальше и дальше. Смотря на берега, поглядывая вперед, прислушиваясь ко всякому долетавшему до них звуку, от которого оба они вздрагивали как дети, увлеченные своим счастьем, Кент и Маретта поняли наконец, что стали бесконечно близки друг другу.

Они больше уже не разговаривали о Кедсти, о пережитой трагедии или о смерти Джона Баркли. Но Кент рассказывал ей, как бродил когда-то по Дальнему Северу, как был там совершенно один и как безумно всегда любил самую дикую пустыню. Он рассказывал ей о своем детстве, как когда-то жил вместе с матерью на ферме, и о своей дальнейшей жизни. Она внимала ему с широко раскрытыми глазами, то смеясь, то затаив дыхание, то снова вздыхая с облегчением, сообразно содержанию его рассказа.

Она тоже рассказала ему о том времени, которое провела в Монреале, в институте, и о том одиночестве, которое ее там окружало, несмотря на многолюдность, о детстве, проведенном ею в лесах, о своем желании жить в них всегда. Но она ничего не сказала откровенно ни о себе самой, ни о своей жизни в частности; она не сообщила ни о своем доме в Долине Молчаливых Призраков, ни о своих отце и матери, ни о братьях и сестрах. И Кент не расспрашивал ее. Он знал, что она расскажет ему обо всем этом сама, когда придет время, как она и обещала ему, а именно в тот момент, когда они будут вне опасности.

И им стало овладевать все возраставшее желание поскорее дождаться того часа, когда можно будет покинуть реку и отправиться пешком через леса. Он объяснил Маретте, почему именно они не могли плыть по реке до бесконечности. Река представляла собой одну великую водную артерию, по которой совершалось все торговое движение к Дальнему Северу и обратно. По берегам ее повсюду находились патрули. Рано или поздно их плот должен был попасться им на глаза. Наоборот, в лесах, с их тысячами заросших тропинок, они могли быть в полной безопасности. Но до Порогов Смерти они все-таки решили плыть по реке, исходя из того соображения, что она перенесет их на запад через великую болотистую страну, пробраться через которую в это время года они все равно не имели бы возможности. Иначе Кент повел бы Маретту по суше. Он любил реку, верил ей, но он знал, что пока их не поглотили в себе леса, как великий, необъятный океан поглощает корабль, они все время должны будут чувствовать над собой опасность, которая грозит им с пристани Атабаски.

Три или четыре раза до полудня им попались признаки людей на берегу и на самой реке. Один раз это была лодка, привязанная к дереву, затем шалаш какого-то индейца и два раза хижины звероловов, наскоро сколоченные в лесных прогалинах. С наступлением вечера Кент стал ощущать тревогу. В нем стало нарастать какое-то странное предчувствие беды. Теперь уж он взялся за весло, чтобы помочь течению, и то и дело стал поглядывать на часы и заботливо высчитывать расстояние. Стали попадаться береговые знаки.

В четыре часа, самое позднее в пять, они должны будут пересекать Пороги Смерти. Десять минут спустя после этого опасного перехода он скроет плот в укромном местечке, которое он уже наметил, и тогда им уже нечего будет бояться руки закона, которая дотянется до них с пристани Атабаски. Обдумывая, как ему поступить получше, он все время прислушивался. С самого полудня он то и дело старался уловить в воздухе пыхтение полицейской моторной лодки, которое он мог расслышать на расстоянии в целую милю.

Он не мог скрыть своей тревоги. Маретта замечала его возраставшее беспокойство, и он должен был посвятить и ее в свои планы.

– Если мы услышим за собой погоню раньше, чем доберемся до порогов, – старался уверить ее Кент, – то мы еще успеем выбраться на берег, и они не схватят нас. Нас будет найти труднее, чем иголку в сене. Но все-таки лучше быть готовыми ко всему.

Поэтому он вынес из домика свой ранец и сверток Маретты и положил на них ружье и револьвер.

Было три часа, когда характер реки стал меняться, и Кент вздохнул свободнее. Они входили в более быстрое течение. Стали попадаться места, в которых река суживалась до крайних пределов, и тогда они неслись по быстринам. Кент не выпускал в таких случаях руля из рук, а в некоторых местах ему приходилось и вовсе его бросать и браться за багор. Маретта помогала ему. Ухватившись за весло, она гребла им со смехом, и ветер мятежно играл ее волосами. Полураскрытые ее губы были красны, на щеках играл румянец, глаза светились, как согретые солнцем фиалки. И не раз, глядя на нее в эти тревожные минуты, он удивлялся ее поразительной красоте и задавал себе вопрос: не во сне ли это? И всякий раз он смеялся от радости, бросал руль и протирал себе глаза, чтобы убедиться, что видел ее на самом деле.

Кент благодарил судьбу и работал еще усерднее.

Маретта сказала ему, что когда-то, уже давно, она проезжала через Пороги Смерти. Тогда это было ужасно. Она вспоминала о них, как о смертоносном чудовище, с ревом искавшем свои жертвы. А когда они были уже близко от них, то Кент рассказал ей о них кое-что еще. Теперь только иногда погибают там люди. Как раз у самого входа в эти пороги из воды торчит острая высокая скала, точно нож, точно зуб дракона, которая разделяет в этом месте реку на два прохода. Если плот направить по левому проходу, то это будет для него вполне безопасно. Они услышат величественный, оглушающий, точно гром, рев воды в этом проходе, но этот рев будет походить на неистовый лай громадной безвредной собаки.

Только в том случае, если плот лишится своего руля или ударится об этот Драконий Зуб или же попадет в правый проход вместо левого, может произойти трагедия. Когда Кент рассказывал все это Маретте, то она весело смеялась.

– Значит, Джимс, – сказала она, – если мы избежим эти опасности, то будем спасены?