Долина Молчаливых Призраков

Глава VII

Патер Лайон вошел один. Все остальные остались ожидать у двери. Кент постарался ему улыбнуться, но улыбка так и застыла у него на губах, когда он увидел выражение его лица.

– Вы меня пробудили от сна, отец, – все-таки улыбнулся Кент, – от сна наяву. У меня сегодня была интересная встреча… Я думал о моей недавней гостье…

– Мне уже говорили о ней… – ответил патер.

– Мерсер?

– Да. По секрету. Он просто потерял голову от этой девицы.

– Я тоже… И не приговори меня доктор Кардиган к смерти…

Патер поднял голову.

– Джимми, – быстро и не совсем твердым голосом перебил он его, – вам ни разу не приходило в голову, что Кардиган мог ошибиться?

Он взял Кента за руку и стиснул ее до боли. Глядя ему в глаза, Кент вдруг ощутил себя так, точно его мозг представлял собою до сих пор темную комнату, которую неожиданно вдруг осветила вспышка молнии. Кровь отлила от его лица, и оно сделалось бледнее, чем у патера.

– Что вы хотите этим сказать?.. – проговорил он.

– Да-да, голубчик, – продолжал патер. – Я именно это и имею в виду.

Он сказал это таким странным голосом, что казалось, будто за него говорил другой человек.

– Вам не придется умирать, – добавил он. – Джимми, вы будете жить!..

– Жить?!

Кент откинулся на подушки.

– Жить!..

Он задыхался от одного этого слова.

Он закрыл глаза, и ему вдруг показалось, что весь мир запылал в огне. Он попытался повторить это слово опять, но у него только шевельнулись губы, а звука не последовало вовсе. Напряженные до крайней точки, его чувства поддались действию реакции. Ему стало казаться, что он близок к агонии. Он открыл глаза и посмотрел на окно, за которым расстилался ярко освещенный внешний мир, и вместо него увидел только какое-то бесформенное зеленое пятно. Голос патера доносился до него откуда-то издалека, хотя звук его был ясен и отчетлив. Он говорил ему о том, что доктор Кардиган, оказывается, впал в ошибку. И доктор Кардиган вследствие этого чувствовал себя так, точно у него вырвали сердце. Но ошибка была объяснимой.

– Будь в его распоряжении икс-лучи, – говорил патер Лайон, – располагай он рентгеновским аппаратом, он не ошибся бы так жестоко. Но достать их здесь негде. Он поставил тот диагноз, который при данных симптомах поставил бы на его месте и всякий другой доктор. Да, это ужасная ошибка, но вы, Кент, не должны винить Кардигана!

Он не должен винить Кардигана! Он не должен ставить ему в вину эту ошибку! И Кент засмеялся. Что за удивительно нелепое предположение со стороны патера Лайона! Бранить Кардигана за то, что он возвращает его к жизни? Винить его за драгоценную весть о том, что он не умрет? Винить его за… Да может ли это быть?!

Все в безумной радости завертелось вокруг Кента. Его мозг, как винт, попавший в привычную нарезку, снова почувствовал себя самим собой. Он опять ясно увидел перед собой патера Лайона с его бледным, напряженным лицом и с глазами, в которых все еще светился ужас. И тут только он постиг всю правду.

– Ага! Понимаю! – воскликнул он весело. – Вы с Кардиганом хотели бы, чтобы я лучше умер?

Патер все еще держал его за руку.

– Не знаю, Джимми, право, не знаю, – угрюмо ответил он. – Но то, что случилось, прямо ужасно!

– Но ведь не так же ужасно, как смерть! – воскликнул Кент, вдруг выпрямляясь в подушках. – Боже мой, но ведь я хочу жить!

Он высвободил руки и протянул их к открытому окошку.

– Смотрите! – закричал он. – Передо мной опять мой мир! Понимаете, мой мир! Я хочу вернуться к нему! Теперь он стал для меня в десять раз дороже. В чем же мне винить Кардигана? Отец, отец, выслушайте меня! Я теперь могу сказать, потому что уже имею на это право. Я солгал! Я вовсе не убивал Джона Баркли!

Странный крик вырвался из груди патера Лайона. Но это был крик не радости, а скорби.

– Джимми! – воскликнул он. – Что вы говорите?

– Клянусь вам в этом, отец. Боже правый, неужели вы мне не верите?

Патер поднялся с места. Теперь на его лице появилось уже новое выражение.

Мгновением раньше Кент чувствовал горячий прилив захватывавшей радости, но теперь его сердце вдруг похолодело от того, что он заметил в лице и глазах у патера Лайона. Это нельзя было назвать недоверием к нему. Нет, это было что-то страшное и безнадежное.

– Вы не верите мне! – воскликнул Кент.

– В данном случае вопрос состоит не в наших человеческих чувствах, Джимми. Теперь вступил в свои права закон. Что бы ни чувствовало мое сердце по отношению к вам, это все равно не принесет вам пользы именно теперь. Все равно вы будете…

Он не решился договорить.

И тут-то Кент ясно и отчетливо осознал всю чудовищность создавшегося положения. Для того чтобы сосредоточиться в полной мере, нужно было известное время. Правда, он уяснил себе положение в общих чертах несколько мгновений тому назад, но теперь перед ним стали обнажаться одна подробность за другой, и патер Лайон увидел, как сжались его челюсти и стиснулись кулаки. Смерть отошла прочь. Но ее издевка от сыгранной с Кентом чудовищной шутки, казалось, еще звучала в его ушах адским хохотом. Но нет, он будет жить! Что бы ни случилось через месяц или через полгода, Кент все-таки сегодня не умрет! А это все-таки чего-нибудь да стоит. Он будет жить хотя бы только для того, чтобы узнать, что скажет ему завтра Мерсер. Он будет жить во что бы то ни стало для того, чтобы снова встать на ноги и биться за обладание той жизнью, которую он так безрассудно от себя отбросил! Теперь ему предстояла самая убийственная борьба, какой он еще не испытывал. Он предвидел это. Чувствовал. Она заранее захватывала его всего.

В глазах того самого закона, на исполнении которого он всегда так настаивал, он был убийцей. А наказанием за убийство в этой далекой провинции было повешение. О, зачем, зачем Кент так был убежден в том, что смерть предопределена ему именно от выстрела и что он умрет бесповоротно? Зачем он был убежден в том, что ему осталось жить всего несколько часов? Зачем к нему пришла эта сумасбродная мысль принять на себя вину другого?

– Они должны будут мне поверить! – воскликнул он. – Я заставлю их поверить мне! Я солгал! Я солгал для того, чтобы спасти Санди Мак-Триггера, и я объясню им, почему я это сделал! Если доктор Кардиган не повторил ошибки, то я хочу, чтобы все они опять пришли сюда и сделали мне новый допрос. Возьметесь ли вы, отец, устроить это?

– Я бы не стал, Джимми, действовать так поспешно, – спокойно ответил патер Лайон. – На вашем месте я бы подождал… Я бы еще подумал… Подумал… То есть я что-нибудь придумал бы… Что-нибудь такое, что могло бы показаться вероятным…

– Вы имеете в виду, чтобы я придумал такую историю, которая могла бы выгородить меня? Такая история уже есть. Она у меня наготове. Зовите же их всех!

Патер глубоко вздохнул и нерешительно поднялся с места.

– Сын мой, – сказал он с грустной ноткой в голосе, – тебе предстоит тяжелая борьба. Если ты победишь в ней, то я буду счастлив. Если же ты проиграешь ее, то я знаю, что ты умрешь за другого как храбрец. Может быть, ты и прав. Пожалуй, лучше пригласить Кедсти сейчас, прежде чем ты имел бы время подумать. Я иду. Я скажу ему, что ты готов его видеть.

Патер Лайон направился к двери, отворил ее и вышел.

Прошло четверть часа. Затем Кент услышал шум приближавшихся к нему шагов. Значит, миссия патера удалась: Кедсти шел к нему не один. Вероятно, с ним возвращался назад и патер. Возможно, что шел и Кардиган.

Но то, что произошло в следующие затем несколько секунд, было для Кента полной неожиданностью. Первым вошел патер. За ним – инспектор Кедсти. В его лице ничто не говорило о бывшей когда-то близости отношений. Только легкий кивок головы, который даже нельзя было назвать приветствием, был ответом на радостный поклон Кента. За спиной Кедсти стоял следователь Мак-Дугал, а еще за ним – двое полицейских с саблями наголо, явно находившихся при исполнении своих обязанностей. Бледный, встревоженный Кардиган и стенографистка замыкали шествие.

И не успели они войти в комнату, как приговор был прочитан и Кент оказался под стражей.

Он не ожидал этого. Он думал, что поговорит с Кедсти, как человек с человеком. А теперь перед ним был только закон. Глаза его скользнули с бесстрастного лица Кедсти на двух часовых.

И, только что полный восторженной надежды, Кент вдруг почувствовал, как стало тяжелеть у него на сердце и как ему вдруг захотелось сейчас же, немедленно, вступить в борьбу, чтобы отвоевать себе обратно потерянные свободу и жизнь.

Глава VIII

Первыми вышли от Кента патер Лайон и доктор Кардиган; за ними последовали стенографистка и представитель обвинения Мак-Дугал, затем оба стражника.

Кент и Кедсти остались наедине.

– Я попросил вас, Кедсти, – начал Кент, – остаться со мной на две-три минуты, чтобы вы выслушали меня. Теперь, когда мне представилась возможность выгородить себя, почему именно вы навалились на меня всей тяжестью своего авторитета? Зачем вы поспешили со всей этой церемонией, зачем привели сюда Мак-Дугала и этих двух часовых? Что я, больной человек, собираюсь бежать? Ведь вы же сами не верите, что я убил Джона Баркли, к чему же эти строгости? В тот день, когда я сделал вам это нелепое признание, вы же первый назвали меня лгуном! Вы и поныне знаете, что я солгал. В чем же заключается ваша игра? Что вызвало в вас такую перемену? Или это…

Он наклонился к Кедсти поближе, и правая рука его крепко сжалась.

– Или это связано с той девушкой, – продолжал он, – которая скрывается у вас в доме, Кедсти?

Даже в этот момент, когда в нем загорелось вдруг желание ударить этого человека, он не мог не преклониться перед его невозмутимостью. Кедсти был так же спокоен, как и всегда. Даже прямое обвинение его в том, что он играет какую-то двойную игру и прячет у себя Маретту Радисон, не смутило Кедсти нисколько. Он только пристально посмотрел на Кента, как бы мысленно измеряя размах его мысли. Когда же он наконец заговорил, то голос его звучал так ровно и спокойно, что Кент уставился на него в немом изумлении.

– Я не осуждаю вас, Кент, – сказал он. – Я не осуждаю вас ни за то, что вы подозреваете во мне чуть ли не негодяя, ни за этот странный тон. Думаю, что на вашем месте и я поступил бы точно так же. Поверьте, я сделал бы для вас все, что возможно, если бы действительно считал вас невиновным. Но я убежден, что вы виновны. Даже если бы вы сумели доказать, что вы ни при чем в убийстве Джона Баркли, и то…

Он помялся, покрутил ус и покосился на окошко.

– И то, – продолжал он, – вы имели бы десять лет тюрьмы за самое подлое из всех лжесвидетельств, какие только существуют на свете, а именно – за лжесвидетельство перед духовником на смертном одре, когда вы были убеждены, что умрете наверняка! Да, вы виновны, Кент. Если не в одном, то в другом. Никакой игры я не веду. Что же касается девушки, то никакой Маретты Радисон я у себя в доме не скрываю.

Он направился к двери, и Кент не нашел ни малейшего повода, чтобы его остановить. Когда он вышел, то Кент еще долго смотрел в окошко на лес, не видя, впрочем, ничего. Слова Кедсти разрушили все его надежды. Да, Кедсти прав! Даже и в том случае, если бы он избежал повешения за убийство Джона Баркли, он все же оставался преступником, которому угрожала тюрьма.

Кент глубоко, до боли вздохнул. На лбу у него выступила испарина. Теперь уж он не обвинял Кедсти больше ни в чем. Гнев его прошел. Что бы ни чувствовал по отношению к нему инспектор, он не мог поступить иначе. На то он и был его начальством. А он, Джемс Кент, больше всего на свете ненавидевший ложь, вдруг оказался теперь самым ужасным лжецом на свете, сказавшим неправду перед лицом самой смерти.

И за эту ложь он должен будет понести наказание. Безжалостный, прямолинейный закон, конечно, не признает никакого оправдания, которое Кенту удалось бы привести в свою защиту. Он солгал, правда, чтобы спасти человеческую жизнь. Но ведь именно эту-то самую жизнь и требовал закон.

Ах, зачем в этих местах действовало исключительное положение, зачем за убийство полагалась смертная казнь и за клятвопреступление десять лет тюремного заключения? Зачем в этой последней перестрелке с контрабандистами пуля метиса угодила ему прямо в грудь? Зачем доктору Кардигану нужно было ошибиться и насмешливой судьбе подстроить дело так, что на пристань Атабаску явился так неожиданно тот самый Мак-Триггер, которого во что бы то ни стало нужно было спасти?!

Тяжесть этого сознания свалилась на Кента, точно гора. Но прошло несколько минут, и в Кенте снова загорелся огонь борьбы. Он был совсем не такой человек, чтобы сдаться так скоро. Опасность делала его храбрым до безрассудства, а он стоял сейчас лицом к лицу именно с величайшей опасностью для человека.

Первой его мыслью было открытое окно. Там, за этими зелеными лесами, уходившими вдаль, как морские валы, скрывались для него самые великие приключения. Раз очутившись там, он мог биться об заклад, что его не победит никто.

Радость зажглась в его глазах, но тотчас же погасла. Открытое окно было для него лишь насмешкой. Он сполз с кровати, постарался встать на ноги, но у него закружилась голова, он понял, что не прошел бы и десяти шагов. Но это ничего. Он выздоровеет во что бы то ни стало и все равно воспользуется этим окном. Вот только бы надуть доктора Кардигана и провести за нос Кедсти! Восстанавливая свои силы, он не скажет об этом ни одной живой душе на свете. Его задачей отныне будет до самой последней минуты разыгрывать из себя тяжелобольного, а затем вдруг неожиданно выздороветь и использовать для бегства это окно.

Он доплелся до окна и посмотрел в него. Бесконечный лес и блеск медленно текущей реки приобрели для него новый, неведомый дотоле смысл. Лицо у него пылало; глаза лихорадочно горели. Если бы его увидел в эту минуту доктор Кардиган, то мог бы поклясться, что у него опять началось повышение температуры. Кровь быстро пульсировала в нем при одной только мысли о тех приключениях, которые ожидали его впереди. Гончая станет лисицей, а этой лисице уже будут знакомы все замашки и увертки и преследователя и зверя. Он победит! Перед ним раскроется целый лесной мир, и он доберется до самого сердца этого мира. Ни один человек на всем свете не знал так хорошо всех закоулков этих неисследованных и еще не нанесенных на карту местностей, этих далеких и таинственных уголков tеrrа inсоgnitа, неведомой земли, где солнце все еще всходило и заходило без разрешения английского закона и где природа радостно смеялась, как и в те далекие времена, когда доисторические животные срывали листья с верхушек таких же высоких деревьев, как и они сами. Только бы поскорее выздороветь, только бы набраться побольше сил для предстоящего пути, а там пусть его ищут хоть все законы мира и пусть ловят его хоть тысячу лет!

Он вернулся к себе в постель. Отпечаток волнения все еще оставался на его лице, когда к нему вошел доктор Кардиган.

Ему потребовалось всего несколько минут, чтобы успокоить Кардигана, исстрадавшегося за последние сутки. Правда, в первое мгновение известие о том, что он останется в живых, смутило его. Но теперь положение приняло совсем другой характер. Как только Кент достаточно окрепнет, он тотчас же начнет собирать доказательства для установления своего алиби. Он уверен, что ему это удастся, и он докажет, что Джона Баркли убил не он, а кто-то другой.

Кент с чувством пожал доктору руку, поблагодарил за превосходный уход и уверил его в том, что не кто иной, как именно он, Кардиган, спас его от могилы, и Кардиган тут же, на его глазах, помолодел сразу на десять лет.

– А я думал, что вы иначе отнесетесь к этому, – сказал он со вздохом облегчения. – Боже мой, как только я понял, что сделал ошибку…

– Мы все, доктор, делаем ошибки, – ответил Кент. – И я тоже. И вам нечего извиняться. Вот только боюсь, что вам порядочно придется еще повозиться со мной. Какое-то странное у меня сегодня ощущение внутри. Боюсь какого-нибудь осложнения.

Внезапно выведенный из тяжелого состояния угрызений совести, Кардиган тотчас же пообещал ему обратить самое серьезное внимание на его болезнь, и это было тем психологическим приемом, на который Кент возлагал столько надежд. Когда доктор оставил его одного, он бесшумно сполз с постели и, преодолевая головокружение, встал на ноги. Затем сделал несколько глубоких вдохов. Против ожидания, болей не последовало. Ему даже захотелось крикнуть от радости. Он стал вытягивать руки, потом перегнулся всем корпусом, дотронулся пальцами до пола, откинулся назад, перевернулся, покачался с одного бока на другой, сам удивился своей силе и, прежде чем вернуться в постель, несколько раз взад-вперед прошелся по комнате.

После этих упражнений он легко вздохнул. То, что в нем еще кипела жизнь, привело его в восторг. Его охватил ничем не сдерживаемый оптимизм. Он заснул в этот вечер поздно и проснулся только на следующее утро, тоже поздно, когда вошел к нему с завтраком Мерсер.

– Я думаю, сэр, – начал Мерсер, искоса посмотрев на дверь и опасаясь, как бы его не подслушал стоявший по ту ее сторону часовой, – что вам интересно было бы послушать про индейца?

– Индейца?

– Да, сэр, индейца Муи. Он вчера вечером сказал мне, что нашел ту лодку, на которой девушка должна была спуститься вниз по реке. Он сказал, что она была спрятана в Кимс-Баю.

– Кимс-Баю? Превосходное место!

– Да, сэр, очень подходящее место, чтобы там прятаться. Как только стало темно, Муи отправился на наблюдение. Что там затем произошло, сэр, я не вполне понял. Но была уже полночь, когда он доковылял до хижины Кроссена весь в крови и едва стоя на ногах. Кроссен с сыном приволокли его к нам в больницу, и мне пришлось хлопотать около него до утра. Он все-таки сообщил, что девушка села в лодку и действительно уплыла. Вот и все, что мне удалось узнать, сэр. Но обо всем остальном он мямлил что-то на своем языке и я, к сожалению, не мог его понять. Кроссен говорит, что это был индеец, а Муи думает, что это выскочил на него в Кимс-Баю сам черт и отколотил его. Я не знаю, как это понять, сэр.

– А так понять, Мерсер, что там на часах стоял кто-то умнее нашего Муи.

Мерсер еще раз подозрительно посмотрел на дверь и затем низко склонился над Кентом.

– Когда я остался с Муи наедине, сэр, – сказал он почти шепотом, – то в его непонятном бормотании мог разобрать только одно имя. Он двадцать раз повторил его, сэр, и это имя было – Кедсти.

Кент схватил его за руку.

– Вы это сами слышали, Мерсер? – спросил он заинтересованно.

– Я не мог ошибиться, сэр, – ответил англичанин. – Он повторил его несколько раз.

Кент повалился на подушки. Ум его быстро заработал. Он знал, что, несмотря на все усилия казаться спокойным, Мерсер все-таки был взволнован тем, что случилось ночью.

– Этого никто не должен знать, Мерсер, – приказал он. – Если Муи так тяжело ранен, что может умереть, и если узнают, что здесь замешаны вы и я, то… Зорко следите за ним, Мерсер, и доносите мне о каждом пустяке. Если сможете, то постарайтесь разузнать о Кедсти что-нибудь еще. А теперь вот еще что: я страшно голоден сегодня. Если вы будете приносить мне вместо двух яиц по три, да еще будете угощать меня и ветчиной, то этим окажете мне большую услугу. Только о таком моем аппетите никому ни гу-гу! Это будет самое лучшее для нас обоих, особенно если Муи отправится на тот свет. Поняли?

– Я… я понял… – ответил, задрожав от страха, Мерсер. – Я… я все исполню, сэр, как вы приказали.

И он вышел.

Кенту показалось, что он правильно оценил этого молодого человека. С этого момента Мерсер будет для него верным неоценимым слугой и поможет ему претворить все его планы. По крайней мере, он так думал.

Глава IX

Кент чувствовал, что силы возвращаются к нему с каждым часом. Тем не менее он тщательно скрывал это, старался все время днем лежать на кровати и принимал меры к тому, чтобы его как-нибудь случайно не накрыли. Два раза навестил его Кардиган, и оба раза он не возбудил в нем ни малейших подозрений. Каждый вечер Кент проделывал свои упражнения по целому часу и сам изумлялся той быстроте, с какой возвращались к нему силы. А затем произошло событие, которое очень его встревожило. Доктор Кардиган уехал на четыре дня на практику за пятьдесят миль от больницы и надзор за нею поручил на время своего отсутствия Мерсеру. Сообщение об этом сперва даже обрадовало Кента: значит, теперь уже не будет непосредственной опасности того, что доктор может установить, что он уже не болен. Но как только Мерсер принял на себя заведование учреждениями Кардигана и стал ходить к инспектору Кедсти с личными докладами, то надулся, как мыльный пузырь, и его гордости, казалось, не было конца. При этом глупостью так и прыскало от всех его слов и поступков.

– А знаете, Кент, – обратился он к своему поднадзорному. – Ведь Кедсти-то меня серьезно полюбил! Добрый старик, если с ним уметь ладить! Позвал меня к себе нынче после обеда, похлопал меня по плечу и угостил сигарой. Когда я ему сказал, что вчера вечером заглянул к вам в окошко и увидел, как вы здесь отплясываете и упражняетесь, то он подскочил так, точно в него воткнули иголку. «Черт возьми, – говорит, – а я-то думал, что он и впрямь болен!» А потом позвал к себе полицейского Пелли и дал ему какую-то записку. После этого он похлопал меня по-приятельски по плечу, пожал мне руку – понимаете, даже пожал руку! – и еще раз угостил сигарой. Славный такой старик! Я, говорит, тебя, Мерсер, не забуду…

Если когда-нибудь у Кента чесались руки, чтобы схватить человека за горло и придушить его, то это было именно теперь. В тот самый момент, когда он собирался решительно действовать, Мерсер предал его. Он отвернулся, чтобы Мерсер не успел увидеть выражение его лица, и спрятал невольно сжавшиеся кулаки. Ах, с каким удовольствием он накинулся бы сейчас на Мерсера и убил бы его на месте.

Минуту он лежал отвернувшись, в каменном оцепенении. Потом рассудок победил. Он понял, что его последняя надежда зависела от хладнокровия. И Мерсер неосторожно помог ему побороть в себе нерешительность и побудил его действовать немедленно.

Мерсер вышел из комнаты и еще долго о чем-то разговаривал вполголоса с часовым. Затем голоса их смолкли.

Кент присел на кровати. Было пять часов. Как давно Мерсер видел Кедсти? Что за приказание написал инспектор для Пелли? Было ли это только распоряжение о том, чтобы за ним установили более строгий надзор, или приказание перевести его в одну из камер при казарме? Если последнее, то тогда прощай все его планы и надежды! Там он будет уже в настоящей тюрьме, с решетками на окнах и с прочными железными дверьми на нескольких запорах. Очень возможно, что Кедсти распорядился, чтобы Пелли приготовил для него камеру именно там. В глубине души Кент был убежден, что это так. О, если бы они дали ему всего одну только эту ночь, только одну.

Часы пробили половину шестого, потом шесть. Кровь мчалась по его жилам точно в лихорадке. Он боялся, что вот-вот кто-нибудь к нему войдет. Ужин должен быть в семь. В восемь начнет темнеть. Луна вставала поздно и могла появиться над лесом только после одиннадцати. Он решил выбраться из окошка в десять часов. Мысль его работала спокойно, и он быстро разработал план побега. Около хижины Кроссена всегда можно найти лодку. Он сядет в одну из них и уплывет. К тому времени, как его хватятся, он уже уплывет на сорок миль по пути к свободе. Затем он пустит лодку по течению или же спрячет ее, а сам пойдет напрямик, пока совсем не потеряется его след. Где-нибудь и как-нибудь ему удастся раздобыть себе ружье – и дело будет в шляпе. Да, он сегодня убежит.

В семь часов пришел Мерсер с ужином.

– А вас переводят в казармы! – ляпнул он. – Я получил приказание приготовить вас к переводу туда завтра утром!

Кенту показалось, будто кровь загорелась в нем огнем. Но он притворился спокойным, пожал плечами и равнодушно ответил:

– Что ж, Мерсер, я этому рад. Значит, все это скоро закончится.

А сам подумал: «Как бы я хотел встретиться сейчас с тобой один на один где-нибудь в лесу! Уж показал бы я тебе тогда, где раки зимуют!»

Мерсер ушел, и Кент свирепо потряс ему вслед кулаком.

Пробило восемь часов, затем девять. Раза два он слышал голоса за дверью; вероятно, то приходил Мерсер поговорить с часовым. Затем опять все стихало. Он слышал, как стучало у него в висках. То и дело он прислушивался, волновался, минуты казались ему часами. Не раз казалось ему, что он улавливал издалека манивший его голос реки, которая скоро должна была унести его к свободе.