Война «шляп». Очерк Русско-шведской войны 1741–1743 гг.

Выражение признательности

Мирке Харьюле за комментарии к темам российской военной истории и пояснения в отношении существующих в литературе разных точек зрения, а также за обзор и реферирование литературы на русском языке. Прошу Мирку Харьюла не винить автора в небрежности и излишнем упрощении материала.

Урпо Оксанену за идеи и концепции, рожденные его многолетними занятиями краеведением.

Ханне Саловааре за изучение и перевод дневников XVIII века, которые, будем надеяться, опубликуют.

Комитету «Туомаринкюля 1742» и приверженцам Каролинской эпохи за безнадежную, но мужественную борьбу со шведской короной.

Юхани Сарсиле за комментарии к цитатам на латыни и Тапани Сипиле за объяснение медицинских вопросов.

Рику Кауханену, Матти Сеппяле и Аймо Линдфорсу за советы и предоставление материалов.

Маркку Пихлаяниеми за подлинный профессионализм в работе с особо сложными архивными источниками, и Кайее Каутто, Айно Кескисарья, Сакари Линтунену и Эеве Тамми за значительный вклад в работу, высокое физическое и умственное напряжение.

Тем, кого не упомянул, но про которых, надеюсь, вспомню и поблагодарю отдельно.

Пояснения

Я придерживался юлианского календаря XVIII века, который отстает на десять дней от григорианского[1]. Пересчет дней уточнил бы времена года для современного читателя, но это привело бы к путанице в ссылках на даты писем и протоколов.

«Кустаа» и «Каарле» – имена хотя и привычные – неприемлемы для современных экспертов и не соответствуют нормам старофинского языка. Если Густав и Карл раздражают читателя, то приношу свои извинения. Я не одобряю языковых изменений постфактум. Использование имен Кустаа Маури, Юхана, Танели и Юрьо Мауну, по сути, ведут к замене Карла Эмиля Левенгаупта и императрицы Елизаветы I на Калле Эмели Левенхаупта и на Лийсу I. Людей надо называть их собственными именами. Вот любопытно, если Финляндия станет англоязычной, будут ли нынешнего президента Ниинистё называть «Соул», а не Саули[2].

В архивных источниках написание имен и фамилий офицеров постоянно меняется, поэтому я унифицировал их, опираясь на матрикулы А. Левенгаупта, Вириландера и Котивуори. Лингвисты, полагаю, обнаружат у меня ошибки[3].

В названиях географических мест мне пришлось использовать архаизмы, особенно при описании городских районов и шведоязычных приходов вдоль Королевской дороги.

В сносках на финский язык переведены отсылки, которые являются важными с точки зрения источниковедения, например Суждение (Tuomio) и Комментарий (Vastine). Такие слова, как Libellus, Exeptio, Relatio, Duplique и т. д., мною сохранены, так как под другими терминами последующие исследователи вряд ли найдут их в архивах.

В книге редко встречаются устаревшие меры длины и веса. Они не затрудняют понимание текста. Локоть составляет примерно 60 сантиметров, верста – немного более километра, скандинавская миля – около десяти верст, т. е. примерно 10,6 километра; фунт равен немного более 400 граммам; ливонский/ганзейский фунт – 20 фунтам, т. е. около 8,5 килограмма; бочка (например, зерна) составляет около 160 литров.

Вопросы высшего разума

Почтенное поле в столичном районе Туомаринкюля (швед. Домарбю) хранит память о красоте и о нищете человеческой жизни. Каждый комочек его земли пропитан потом пахарей и окутан дрёмой пастухов. Поле плодоносило, но взамен калечило и втягивало жизненную силу. В зарослях по его сторонам занимались любовью и зачинали незаконных отпрысков. Небольшой водопад плещет проклятьями, счастливыми перекурами работников, дарует свежесть глотком воды и похмельем после совместной работы. Вокруг колосится рожь и покоится военная история. На этой сцене в августе 1742 г. десятки тысяч пеших солдат и конников решали судьбу Швеции, России и Финляндии.

Битва в Домарбю не входит в программу общего образования, по крайней мере моего. На протяжении 15 лет я ежедневно гулял по этому полю с детьми и собаками, и размышлял о прошлом, ничего не зная о Войне «шляп». Но однажды местные краеведы спросили: «Теему, почему бы тебе не написать об этом книгу?» Почему бы и нет.

Война 1741–1743 годов, вероятно, является наименее изученной в истории скандинавских стран. Огромное количество жертв той войны говорит о том, что она была не просто поражением, а настоящей жестокой кровавой игрой с гибелью массы людей. В Швеции написаны груды книг о риксдаге, дипломатии и о противостоянии партий «шляп» и «колпаков», но можно найти совсем немного сочинений о военной кампании[4]. На финском языке на эту тему найдется горстка исследований и статей, несколько книг, но, по моим сведениям, нет ни одного фолианта с подробными ссылками на источники[5]. Я собираюсь восполнить этот пробел, но не хочу ни перегружать книгу лишней информацией, ни сокращать ее чрезмерно.

Специализированные энциклопедии, посвященные Зимней войне, Войне-продолжению и Гражданской войне, составлены добротно. Возможно, в подобном издании о Войне «шляп» особой необходимости не существует. Так, особенности государственной формы правления в Эру свобод[6] меня мало занимают и не входят в сферу моих интересов.

Существуют богатые коллекции прекрасных книг об экономике, культуре и обществе Финляндии XVIII века. Я с глубоким почтением отношусь к ним. Мне пришлось сузить диапазон исследования, чтобы подробно описать пехотные полки, транспортные средства и кавалерию. Я также отказался от описания местных подробностей периода «лихолетья»[7], потому что это усложнило бы повествование. В центре моего внимания события 1742 года и действия основных войск в районах Кюменлааксо и Уусимаа[8].

Именно об этих событиях первоисточников достаточно много. Главным образом, опубликованы дневники. Материалов о Войне «шляп», связанных с Финляндией, сохранилось гораздо больше, чем о Северной войне. Существует много описаний и на русском языке. Национальный архив и Военный архив в Стокгольме буквально изобилуют рапортами, приказами, переписками, докладными, протоколами военных советов и трибуналов, объяснительными и отчетами командиров. Некоторые документы увидели свет впервые с 1740-х годов.

На этапе замысла книги у меня уже было понимание предстоящих проблем. Поле в Туомаринкюля – это больше чем деревни Брайтенфельд и Лютцен; переправа через Большой Бельт; города Лунд, Нарва, Полтава и пролив Руотсинсальми. В хрестоматиях должны быть темп и ритм. В случае с Войной «шляп» это невыполнимо. Рассказ о ней вызывает зевоту. Я бы сравнил описание событий с обвислым хвостом коровы, изголодавшейся за зиму. Но таким хвостом хоть мух можно отгонять. Движения мысли интереснее, чем передвижения войск. Что за думы роились под шляпами, колпаками, париками и во вшивых космах? Как же так случилось, что все мыслимое и немыслимое обернулось катастрофой, пошло прахом, бросая участников событий из огня да в полымя, оставляя их судьбы на волю случая?

Каково это было гарцевать по улице деревни Домарбю, будучи самым жалким полководцем во всей истории Швеции? Какое пойло плескалось в чаше страданий финского солдата? И вообще какой смысл был и есть в войне?

Некоему вселенскому разуму было бы трудно описывать Войну «шляп». Ему бы пришлось поинтересоваться, зачем это в ненастье изнуренные голодом оборванцы волокут какие-то штуковины из железа и бронзы, мучают себя и тварей божьих, топчут скудные всходы, плывут навстречу ветру, вязнут в топких болотах и толпятся в очагах заболеваний с одной лишь целью убить товарищей по несчастью. Почему бы им вместо этого не осушить земли, не попариться в сауне, не подурачиться, не оппонировать диссертации на латыни?

Я полагаю, что не найду ответов на вопросы высшего разума. Однако даже своим скудным умом я понимаю, что слова «разгорание» и «вспыхивание» применительно к войнам – это неверные слова. Войны не разгораются и не вспыхивают также естественно, как лесные пожары. Причиной являются люди. Я пытался поднять из пепла XVIII века движения души разжигателей, поджигателей, прыгунов в пламя, а также тех, кто заставлял прыгать, и тех, кто уже опалился.

На поле в Туомаринкюля 10 августа 2022 г.

Теему Кескисаръя

Зона, демилитаризированная бедностью

Трудно сказать, кто и что убило Карла XII, картечь или пуля. Но попадание было точным. Пуля пробила висок, прежде чем первое сердце страны остановилось от кровопотери. «На часах в Швеции было между двенадцатью и часом»[10]. Часовая стрелка единовластия остановилась, однако минутная стрелка не указала ни на сестру Карла Ульрику Элеонору, ни на ее супруга Фредрика I. На роль часовщиков уже претендовали сословия, которые оказались невинными свидетелями чудовищного поражения Великого сына войны[11].

Эра свобод породила яркий ранний парламентаризм, хотя и не демократию. На заседаниях риксдага 1720—1730-х гг. епископы и крупная буржуазия обладали властью, а высшая знать – наслаждалась полным превосходством. Грубые крестьянские зипуны терялись в веренице черных мантий, модных кюлотов, жабо и золотых пуговиц. Несуществующими свободами низших сословий здесь интересовались не больше, чем где-либо в остальном мире.

Несмотря на остановку стрелок часов и новую форму правления, Мать Свеа находилась на издыхании и стояла одной ногой в могиле, где уже покоились несколько сотен тысяч жертв войны. Швеция не занималась активной внешней политикой и даже не пыталась ее вести. Ништадтский мирный договор 1721 года был закреплен оборонительным союзом с Россией. Таким образом удалось избежать пары войн на Балтике. Ведущим поборником мира стал канцлер Арвид Горн. Его род уже давно обосновался на юго-западе Финляндии. «Нравственно свободный» Горн признавал слабость Швеции, хотя сам не был ни защитником финской национальной идентичности, ни безоговорочным сторонником мира[12].

Война проникла в костную и мозговую ткань организма шведского государства. Она не исчезла из поврежденных тканей после разгромного поражения. Выздоровление и восстановление были не самоцелью, а орудием мести, средством сатисфакции и реванша в будущем.

После походов Густава II Адольфа в 1610-х гг. шведские правители в течение полутора веков ни разу не ступали на территорию Финляндии. Этот факт упускается теми историками, которые доказывают равноправие всех частей королевства. Бессмысленно было ожидать визита Фредрика I. Обкромсанная Финляндия была не бриллиантом в королевской короне, а проблемной территорией, искалеченной войной. Обретение мира не зависело ни от уменьшения или увеличения ее размеров, ни от потерянных Кексгольмского лена[13] и Выборга. Фантомной болью великой державы являлись Рига, Нарва и Ревель, а также плодородные поместья-фрельсе[14] в Лифляндии. Переселенцы с этих территорий частенько мелькали в риксдаге, а также составляли потомственные офицерские роды.

Шведско-финская военная история тянулась долго, словно голодный год, однако центр тяжести не приходился на северо-восточный уголок королевства. Можно ли было из Финляндии провести крупномасштабное наступление на восток? Кто знает… Ранней осенью 1708 г. генерал Георг Либекер попытался, выступив из Выборга, уничтожить недавно основанный Петербург. Военный поход закончился невообразимой логистической катастрофой и забоем 6 тысяч лошадей.

Даже самые мудрые монархи периода шведского великодержавия не имели четкого представления о географии Финляндии. Граф Пер Браге считал реку Вуоксу на Карельском перешейке каналом, прорытым вручную[15]. Осведомленность солдат была фрагментарной. Не существовало удобных путеводителей и географических описаний местности, общая карта отсутствовала вплоть до начала Эры свобод. Карта Финляндии “Charta öfwer Storfurstendömet Finland” была ненадежной, с «белыми пятнами». В приоритеты Швеции не входило картографирование своих территорий. Россия составляла карты новых завоеванных земель Карелии тщательнее, чем карты внутренних областей империи[16].

Потеря финских территорий сократила количество хозяйств-налогоплательщиков как рустхоллов, содержавших кавалеристов, так и ротехоллов, поставлявших и содержавших пехотинцев (ротовых солдат)[17]. Чем меньше становилось людей, тем больше приходилось работать оставшимся. Положение ухудшилось в 1720-х гг., когда власть насильно переселила тысячи коренных шведских солдат в исконно финскую провинцию Тавастланд[18].

Мало-помалу Швеция вновь стала бряцать оружием так, чтобы его услышали королевские дворы в Европе, и начала точить дипломатические кинжалы. Лишь в Финляндии не бренчали монеты в сундуке, хотя и там рождалась уйма планов по вооружению[19].

Особо сметливые генералы ненавидели восточные лены и не застревали в них. Престарелый вояка-каролинер[20] Карл Густав Армфельт был повышен до должности главнокомандующего войсками в Финляндии на седьмом десятке и только потому, что уже там жил. Но и он с неприязнью воспринял оказанную честь и вскоре умер.

Другой почтенный генерал, Карл Кронстедт, тщательно осмотрев крепости, арсеналы, дороги, мосты и склады, убедился в их плачевном состоянии. Финляндия будто превратилась в зону, демилитаризованную бедностью. Население прозябало в нужде, питаясь хлебом из соломы, сосновой коры и болотных трав. Солдатам не оставалось ничего съестного. Пастбища были истощены, а скот припрятан из-за опасений конфискаций[21].

В своем обследовании Финляндии Кронстедт повторял очевидные вещи. Практически то же самое докладывал генерал-губернатор Лёвен. Из всех средств, предназначенных для вооружения Шведского королевства, менее десятой части уходило в Финляндию[22].

Только подумайте! Была ли в Европе 1730-х гг. хоть одна такая же слабо фортификационно укрепленная территория, как Финляндия?

Если взирать на прошлое с вершин древ дворянских родословных, то может показаться, что мы видим возрождение великой державы. Но действительность разочаровывает. Знатоки военного дела не расхаживали по финляндской земле. Они лишь поручали другим планы нападения. Генерал Кронстедт не одобрял даже оборону. Он раскритиковал в пух и прах состояние пограничных укреплений. Не только древний Олафсборг, но и новехонькие крепости Фридрихсгам и Вильманстранд не были способны выдержать даже короткую осаду.

Крепостей внутри страны не было совсем. Такое положение дел вновь подтвердило никчемность Финляндии.

В Северной войне Швеция потеряла после осад крепость Нотебург, города Нарву, Дерпт, Ригу, Пернов, Ревель, Выборг, Кексгольм… и совокупный негативный эффект этих потерь даже превзошел Полтаву[23]. Фортификационные линии по восточной шведской границе Ништадтского мира были скромны по бюджету и убоги по замыслу. На многих прибрежных скалах Южной Швеции были возведены каменные крепости, однако на Финском заливе не было ничего, даже на полуострове Гангут, вдоль которого пролегал исторически важнейший фарватер. Не проводилось элементарнейшего рытья траншей, хотя оно дешево обошлось бы за счет труда преступников и солдат.

В Северной войне все сложилось скверно. Однако шведы с теплотой вспоминали свои первые победы. Они презирали русских, рассуждая, что Полтава случилась потому, что король встал не с той ноги, им просто не повезло или Бог покарал, а вовсе не потому, что противник был сильнее. В пользу Швеции говорила ее история, но не сравнение ресурсов двух стран в начале 1740-х гг. В русской армии насчитывалось 240 тысяч человек, а ее пехота и артиллерия, безусловно, являлись лучшими в Европе. Иррегулярные казацкие и калмыцкие конные отряды были неудержимы[24].

Со стороны Финляндии нечем было угрожать безопасности Петербурга. А Петербург был грозен для Финляндии своими гарнизонами, военно-морскими базами, оружейными заводами и арсеналами.

Что касается снабжения, то было трудно предсказать, сколько в Финляндии уродится хлеба и будет заготовлено фуража, или насколько истощится Россия.

Записки ученых мужей об экономике Матери Свеа оказывались неутешительными. Падчерица Финляндия погружалась в безысходную бедность по многим причинам[25]. Да и климат не благоприятствовал восстановлению. Холодные, жаркие и сухие июньские дни резко сменялись градом и ливнями в июльский сенокос, а в августе уже бывали заморозки. От неурожая страдал каждый лен. Впрочем, тут уместно не забывать о критическом отношении к источникам. Из архивов никогда не донесутся упования и надежды простых людей: пусть рожь заколосится и будет вдоволь репы, пива и овса, пусть амбары будут полны дичи и лосося. Наши избы, сараи, телеги и сани готовы принять хоть с десяток рот солдат на полное довольствие! Милости просим!

Вверх по службе, прогон сквозь строй

Представители высшего сословия – аристократии, духовенства и незнатных чиновников с семьями – составляли менее трех процентов населения[26]. Но при этом в Финляндии уровень их привилегий и роскоши не достигал каких-то заоблачных высот. А с нищих и взять-то нечего.

Франция, которой шведы восторгались, выплачивала денежное довольствие сотням своих бесполезных генералов с мнимым авторитетом полководцев. В Швеции также существовали переплаты и фиктивные должности, но армия не давала возможности разбогатеть. «Элита» обитала в казенных квартирах, которые вряд ли пришлись бы по душе даже прислуге французской знати. В Финляндии не было крупных военных товариществ со светскими связями, устраивавших балы в стиле барокко и рококо.

В армии продвижение по службе шло медленно. Даже среди фельдфебелей числилось не так уж много простолюдинов. Военным вполне хватало доходов от службы, да и окружающие относились к ним с уважением. Офицеры, военные чиновники и наиболее достойные унтер-офицеры жили на средства, получаемые от казенных усадеб-бостелей, налогов, взимаемых с ближайших хозяйств, и на денежное довольствие. Им завидовали те, кто вкалывал на самой тяжелой работе.

За меч брались, когда ломалось перо и не было других вариантов. Подобная ситуация сложилась у Мортена (Мартти, Мартинус) Фрезе. Он родился в 1688 г. в Выборге в знатной немецкой семье. Его отец был купцом и членом магистрата, учился в университете и амстердамском коммерческом училище. В роду были священники и чиновники, но не было ни одного военного. Вероятно, что в Выборге у Мортена был в детстве гувернер и он закончил начальную школу. Затем он поступил в Королевскую академию Або и проучился семь лет. О его успеваемости почти нет сведений. Известно, что Фрезе принадлежал к Выборгскому землячеству и через консисторию взыскал с одного бакалавра долг в 3 риксталера. В 1710 г. Выборг был осажден и захвачен русскими. Когда перестало хватать личного состава, то и абоские юнцы пошли в армию. Фрезе записался добровольцем. Он числился в морских списках и, вероятно, выходил в море, но боевые действия чаще велись на суше. Молодой прапорщик Фрезе служил в королевской лейб-гвардии и Эстерботнийском полку. Он участвовал в тяжелых боях при Хирвикоски, Борго и Гельсингфорсе. В 1713 г. в битве на реке Пелкина, проигранной шведами, он был взят в плен. По-видимому, в России Фрезе провел три года, потом сбежал и объявился в своем полку в Умео. Для него война закончилась на западном побережье, в Швеции. Мог стать лейтенантом, капитан-лейтенантом, первым капитаном… могло сложиться по-всякому. Его старший брат Иоаким Фрезе сражался в Выборге и на реке Пелкина. В обеих битвах сдался в плен, вернулся на родину в 1722 г. в звании капитана. В результате несчастного случая при стрельбе лишился руки. Другой брат, Якоб, был чиновником по гербовым сборам, письмоводителем гражданской экспедиции министерства внутренних дел, канцеляристом и поэтом[27].

Представители рода Фрезе, занимавшиеся торговлей, остались в Выборге, на восточном побережье. Мортен Фрезе получил назначение в Кемскую роту Эстерботнийского пехотного полка[28].

Он, во всяком случае, жил в общине Ий и церковном приходе Лаппфьярд. В судебном протоколе есть упоминания о неблагополучной ситуации в Кемской роте. Постоянный состав трудно уживался с окружающими и изнывал от скуки. Поговаривали, что Фрезе «воровал мясо и доил чужих коров». Распри разгорались из-за занятий колдовством и семейных измен. Фрезе оставался холостяком и приставал к чужим женам. Возможно, это была просто клевета. Тем не менее некто капитан Винге утверждал, что Фрезе «состоял в переписке с дьяволом». Иногда полк участвовал в учениях, фортификационных работах и гарнизонной службе. Однажды в Олафсборге Фрезе облил вином лейтенанта Каландера. По свидетельству прапорщика Туйулина, Фрезе вел себя «неподобающе перед простолюдинами и солдатами». Такое оскорбит кого угодно[29].

Фрезе был сыном добропорядочного купца и студентом, которому не хватало лишь дворянского титула. Выходцы из недворянских семей не могли получать воинских званий выше полковника и подполковника. Низшие воинские звания позволяли удовлетворять базовые потребности, но не приносили богатства своему обладателю. Повышение по службе шло согласно выслуге лет. В мирное время наличие или отсутствие амбиций и мотивации не играло никакой роли. Последний бостель Фрезе находился в Эстерботтене, в деревне Рёкио прихода Вёро. Он женился уже в преклонном возрасте.

Его супруга Эбба Шарлотта фон Кнорринг происходила из офицерского рода, ее отец был майором Эстерботнийского полка, позднее стал полковником Бьёрнеборгского полка. Детей бог им не послал. В 1741 г. 53-летний капитан гвардейской роты Фрезе внял зову военных труб. Мы еще вернемся к его нелегкому жизненному пути на страницах этой книги.

Среди «действующих офицеров» шведской армии было много стариков. Пенсионного возраста и пенсионного обеспечения тогда не существовало. Владельцы казенных квартир никогда не становились «талеровыми миллионерами», так что им приходилось изо дня в день находиться на службе и надеяться на физически необременительную войну.

Суммарно численный состав полков и батальонов финляндских ленов достигал 10 тысяч человек, но, как правило, ротовые войска были недокомплектованными. Мужчины старели и болели в любом возрасте. Количество обученных наемников – особенно из числа иностранцев – резко сократилось из-за нехватки денег в королевской казне. Принудительная вербовка бродяг обходилась дешевле, чем добровольный набор в армию. Резерв был скудным. В Финляндии, где преобладало женское население и чувствовался дефицит рабочей силы, остро не хватало мужчин.

В солдаты шли третий наследник земельного надела, неуживчивый батрак и нерадивый подмастерье. Военная стезя прельщала еще и тем, что она вела куда-то, а не только уводила от чего-то[30].

Ротовые солдаты жили как крестьяне и выполняли обычную работу. Их трудовую жизнь не нарушали бестолковые полевые учения. Роты, батальоны и полки редко призывались на военные сборы для отработки приемов владения ружьем и выработки навыков механического исполнения команд.