Завтра ты меня забудешь

Глава 3. Цена одной ночи

Я достала телефон и набрала номер службы спасения.

Мара не остановила меня. Она подняла упавшее полотенце, встряхнула его, аккуратно сложила и положила обратно в корзину. Угол полотенца пришлось поправить дважды.

Диспетчеру я назвала адрес, этаж, место заделанного проёма и повторила услышанные слова. Меня попросили не ломать стену самостоятельно и обеспечить доступ со стороны служебного входа.

— Где ключ от решётки? — спросила я Мару.

— У стойки. Третий справа.

— Пойдёмте.

— Я знаю дорогу.

— Я знаю. Но мне не хочется оставаться здесь одной.

Она посмотрела на меня, словно я сказала что-то неожиданное, и взялась за корзину. Я подхватила её с другой стороны. Вместе мы спустились вниз.

Прежде чем отпереть служебный вход, я написала Северу: «За заделанной дверью слышен женский голос. Вызвала помощь». Он позвонил, когда я вставляла ключ в замок.

— Где вы сейчас?

— Внизу. Открываю пристройку.

— Одна?

— С Марой.

— Не поднимайтесь в темноте. Дождитесь дежурных. Есть дым, запах гари?

— Нет. Есть голос. Возможно, человек.

На том конце стало тихо.

— Правильно, что вызвали. Я свяжусь с дежурной сменой. Стену пока не трогайте: нам неизвестно, на чём держится заделка.

— Я тоже знаю, что незнакомые стены не нужно разбивать плечом.

— Хорошо. Тогда мне осталось только попросить вас надеть обувь без каблуков.

Я посмотрела на свои ботинки. Каблук был невысоким, но для лестницы — лишним.

— Вы раздражающе предусмотрительны.

— Обычно жалуются на другое.

— На что?

— Что не даю работать до устранения нарушений.

— Уже понимаю, — сказала я.

Он коротко усмехнулся. Я сунула телефон в карман и пошла переобуваться.

Дежурные приехали через двадцать минут. Двое мужчин в рабочей форме осмотрели пристройку, проверили окна, простучали обшивку и прислушались у труб. Я стояла рядом и не мешала, хотя каждая минута казалась временем, которое кто-то терял за стеной.

На верхней площадке служебной лестницы обнаружился тупик. Прямоугольник заделанной двери угадывался и с этой стороны. Между обшивками было около двадцати сантиметров — туда не поместился бы человек. Морская стена дальше оставалась глухой.

Один из дежурных посветил в вентиляционную решётку.

— По каналам может прийти звук с другого этажа. Мы проверим помещения, в которые есть доступ. Скажите управляющему, пусть принесёт ключи.

Леонард принёс. Он не спорил, не пытался выпроводить людей и даже извинился за коробки на лестнице. Внизу проверили котельную, кухню, кабинет и подсобные помещения. Наверху отозвались двое постояльцев, которых как раз переселяли в нижние комнаты. Больше голос не повторился.

Мне объяснили, что при новом стуке нужно звонить сразу, желательно с записью. Ломать наугад стену за пределами заделанного проёма они не станут: ни дыма, ни следов человека там не нашли. Заявку зафиксировали. Я попросила номер обращения и записала его.

Когда машина уехала, Леонард задержался со мной у входа.

— Ветер иногда заставляет этот дом разговаривать.

— Ветер не говорит «я не успела».

— А мы иногда слышим слова там, где ждём их услышать.

— Я ничего не ждала.

Он посмотрел на меня почти с сожалением.

— Всё-таки отдохни, Ника. Ты с дороги.

* * *

Посетитель пришёл в девять с четвертью вечера. Он отряхнул зонт у порога, тщательно вытер ноги и спросил, можно ли теперь парковаться у боковой ограды. Мужчине было за пятьдесят; под курткой виднелся свитер с вытертыми локтями. При нём был пакет с яблоками.

— Мара просила передать, — объяснил он, заметив мой взгляд. — У нас урожай, а есть некому.

— Роберт Крейн, — представил его Леонард. — Наш давний гость. Роберт, Ника Вейл, племянница Эльзы.

Мужчина сразу перестал улыбаться.

— Примите соболезнования. Она мне очень помогла.

— Чем?

Он смущённо посмотрел на управляющего.

— Леонард не рассказал?

— Пока нет.

Леонард снял с крючка ключ с номером два и положил возле белого журнала.

— Есть услуга, которую Эльза оказывала немногим. Прежде чем ты составишь о ней мнение, лучше увидеть самой.

Мне захотелось потребовать объяснений. Но после стены, за которой говорила женщина, я устала вытягивать их из Леонарда. Я попросила Роберта сесть.

— Сегодня был случай с гостем. Вы знаете?

— Мне позвонили, что обычного заселения не будет. Я не остаюсь.

— Он почувствовал себя плохо. Поэтому я хочу понимать, что именно вы собираетесь здесь делать.

Роберт положил руки на колени.

— Посмотреть.

— На что?

— Получится ли у меня помириться с дочерью.

Леонард открыл белую книгу. На левом листе стояли прежние имена, на правом осталась моя сегодняшняя подпись. Ниже он вписал Роберта Крейна и дату. Затем повернул книгу к гостю.

— Напомню условия. За одну ночь — одни сутки вашей оставшейся жизни. Взамен вы увидите фрагмент одного возможного дня в пределах ближайшего года. Это вероятность, а не обещание. Ваши дальнейшие действия могут изменить её. Вы понимаете цену?

Я ждала улыбки, жеста, который перевёл бы услышанное в область игры. Роберт лишь кивнул.

— Да.

— Решение добровольное?

— Да. Вы каждый раз спрашиваете.

— Каждый раз необходимо спросить. Личный поворот ключа подтверждает согласие.

— Остановитесь, — сказала я.

Они оба посмотрели на меня.

— Вы серьёзно предлагаете человеку отдать день жизни?

— Ты услышала точную формулировку.

— Я услышала формулировку, которую используют мошенники, чтобы пожилой человек считал происходящее особенным.

— Мне пятьдесят два, — заметил Роберт. — И я пока способен отказаться без вашей помощи.

Я осеклась.

— Простите. Но я отвечаю за то, что здесь происходит. Неизвестные препараты или…

— Никаких препаратов, — сказал Леонард. — Ты можешь осмотреть комнату. Остаться возле двери. Роберт выходит сам. Физически это занимает несколько минут, хотя услуга с давних времён называется ночью.

Роберт взял ключ, но не повернул его и не сделал ничего похожего на ритуал.

— Я понимаю, как это выглядит, — сказал он. — В первый раз я сюда пришёл вместе с женой. Она потом решила больше не приходить. Я решил иначе. Вы можете не соглашаться, но это моя плата.

— Вы действительно считаете, что становитесь старше?

— На сутки. Не на год. Я иногда отдаю больше, просто просидев день на совещании.

Эта шутка была так узнаваемо человеческой, что мне стало не по себе. Даже нелепую цену люди умели сделать привычной, если она позволяла получить желаемое.

Я осмотрела второй номер. Обычная комната: кровать, кресло, умывальник за ширмой, зеркало напротив окна. Никаких напитков, посторонних запахов, экранов. Окно открывалось туго, но поддавалось. Я проветрила комнату и убедилась, что путь к основной лестнице свободен.

Запрет Севера я помнила. И всё же решила, что на несколько минут под моим присмотром гостя можно впустить. Мне хотелось наконец увидеть, что скрывал Леонард; этой причины оказалось достаточно, чтобы отмахнуться от остального.

— Я останусь рядом, — сказала я Роберту. — Если станет плохо, стучите. Или зовите.

— Хорошо.

Леонард держал белую книгу на узкой консоли у двери. Роберт вставил ключ в скважину, посмотрел на меня с неловкой улыбкой человека, за которым наблюдают при странном личном занятии, и повернул его один раз.

Щёлкнул замок.

На странице под именем появился круглый рельеф. Я стояла достаточно близко, чтобы увидеть: Леонард не касался бумаги. Кожа его рук оставалась сухой, пальцы лежали на нижнем крае переплёта. Отпечаток проступил сам, медленно, как рисунок под листом, по которому проводят тупым карандашом.

Роберт вошёл. Дверь закрылась.

Я коснулась знака. Бумага не была ни горячей, ни влажной.

— Как это сделано?

— Ты умеешь пользоваться электричеством, не объясняя движение каждого электрона.

— Я знаю достаточно, чтобы не хвататься за оголённый провод.

— Именно поэтому я называю цену.

От его уверенности хотелось спорить ещё сильнее. Я промолчала и включила секундомер.

Роберт вышел через восемь минут сорок секунд. Он выглядел совершенно обычно, только глаза покраснели. Я усадила его на стул, спросила о самочувствии и протянула воду. Он пил маленькими глотками.

— Она пустила меня на кухню, — сказал он наконец.

Леонард не спросил, кто. Я тоже поняла.

— У неё там жёлтый стол. Я его никогда не видел. Мы не разговаривали почти два года. Она чистила грушу и сказала: «Пап, ты опять пришёл чинить то, что не сломано».

Роберт засмеялся и тут же вытер щёку ладонью.

— У неё в детстве был деревянный кит. Я ему всё хвост переклеивал. Она всегда так говорила. Никому больше. Даже мать не слышала, потому что они с матерью тогда уже…

Он оборвал фразу.

Это могла быть подсказка, забытый разговор, ловко вытянутая информация. Я знала достаточно о людях, чтобы не путать искреннее потрясение с доказательством. Но Леонард не выглядел человеком, который только что прочитал мысли. Он выглядел администратором, завершившим привычную процедуру.

— Теперь надо позвонить, — сказал Роберт.

— Вам показали, что будет? — спросила я.

— Что может быть.

Он сказал это спокойно, словно напоминал и себе тоже.

— И всё равно страшно?

Роберт посмотрел на телефон в своей руке.

— А вы думаете, хороший конец делает первый звонок легче?

В десять часов он ушёл. Я видела через окно, как он остановился под фонарём, набрал номер и долго стоял, слушая. Потом повернулся к морю, прикрыл свободной рукой другое ухо и начал говорить.

Не было никакой возможности узнать, пустят ли его когда-нибудь на ту жёлтую кухню.

* * *

Симон позвонил мне сам. Свой номер я оставила ему вместе с обещанием сохранить ключ.

— Спасибо, что не отдали, — сказал он вместо приветствия.

В трубке шумел телевизор. Кто-то рядом просил пульт.

— Как вы?

— Вроде жить буду. Они оставляют меня. Анализы, кардиограмма, всё такое. Говорят, надо обследоваться. Я попросил врача с вами поговорить, если вам нужно. Завтра можно будет созвониться.

— Номер я запишу. Вы им показали фотографию?

— Показал. И паспорт. Они проверили дату. Один врач сказал: по состоянию похоже на человека старше, чем должно быть. Только вы это не называйте диагнозом. Он тоже не назвал.

Я опустилась на край кровати в нижней гостиной. На стене висел тётин акварельный пейзаж, немного криво. Поправлять его я не стала.

— Что происходило перед тем, как вам стало плохо?

Симон тяжело вздохнул.

— Я хотел увидеть работу. Другую. Думал, буду смелее, если узнаю, что не пропаду. Глупо?

— Нет.

— Мне показали мастерскую. Я делал рамы. В молодости хотел. Вы представляете: столько лет считал чужие деньги, чтобы потом заплатить за картинку, где строгаю дерево.

Я закрыла глаза. Ещё недавно я считала всё это мошенничеством. Теперь второй человек рассказывал мне о невозможной услуге. Только Роберт после неё звонил дочери, а Симон лежал в больнице.

— Вспомните всё, что сможете, — попросила я. — Не обязательно сегодня. Просто не удаляйте фотографии и сообщения.

— Не удалю. Вы тоже ничего не выбрасывайте.

Мы попрощались. Я записала время звонка, слова о возрасте и имя врача, которое Симон продиктовал. Отдельно поставила знак вопроса возле слова «причина». Мне хотелось удержать хотя бы одну границу: между тем, что я наблюдала, и тем, во что меня приглашали поверить.

В кабинете пахло тётиным кремом для рук. Я включила настольную лампу, разобрала счета, поправила застрявший ящик. В глубине лежали запасные очки, старый степлер и красный блокнот с резинкой.

Эльза никогда не писала дневников. Она делала списки: что купить, кому позвонить, какую трубу заменить до морозов. Я узнала её почерк по резко уходящей вверх букве «д» и сначала увидела именно списки. Соль. Петли. Проверить запор на кухне.

На последних страницах почерк стал теснее. Строки налезали друг на друга, некоторые были перечёркнуты так яростно, что бумага прорвалась.

Я перевернула лист.

«Не закрывай девятую дверь, пока не пересчитаешь живых».

Ни обращения, ни пояснения. Ниже — схема из четырёх коротких линий и крошечная стрелка в сторону лестницы.

Наверху было восемь гостевых номеров. Я сама пересчитала их сегодня. Вспомнила последний — восьмой — и шкаф у торцевой стены. Девятой двери там не было.

Глава 4. В два семнадцать

В половине первого я ещё могла уехать.

На вокзале работал круглосуточный зал ожидания. В городе были другие гостиницы, где гости старели с обычной скоростью, а стены не произносили человеческих фраз. Можно было взять сумку, вызвать такси и завтра разбираться с домом при свете дня.

Вместо этого я наклеила на полу второго этажа пять полосок малярной ленты.

Это выглядело как разумный компромисс. Я не собиралась входить в номера, трогать замки или вскрывать стену. Только проверить одно измерение. До лестницы было четыре шага, телефон заряжен, внизу бодрствовала Мара. Я сфотографировала каждую отметку с привязкой к дверному наличнику и отправила снимки Северу.

Он ответил не сразу: «Вижу. Не уходите с площадки».

«Вы не спите?»

«Проверяю свободный наружный проход. У боковых ворот».

Я подошла к окну. Между оградой и тёмными кустами двигался луч фонаря. С улицы гостиница должна была выглядеть сонной: пара освещённых окон внизу, свет над служебной дверью, чёрная мансарда под скатами. Только я уже знала, как мало внешний вид говорил о том, что происходило внутри.

«Здесь всё спокойно», — написала я.

Я ещё раз посмотрела на полоски ленты. Всё было на месте.

Я села на нижнюю ступень верхнего марша. Красный блокнот лежал в сумке, мой собственный синий — на коленях. Я положила красный рядом и переписала из него предупреждение. В синем ему оставила отдельную строку, ниже замеров.

Я записала размеры коридора. Подчеркнула слова «восемь дверей». Потом дописала: «Женский голос, услышан мной и, вероятно, Марой». Слово «вероятно» пришлось оставить. Мара не сказала, что слышала то же самое. Она лишь попросила меня не отвечать.

Леонард проходил здесь за полночь, пожелал мне доброй ночи и предложил грелку. Я спросила о девятой двери. Он остановился, словно прислушивался к чему-то за моей спиной.

— Эльза называла так невозможное решение, — сказал он. — Если восемь дверей закрыты, ищи девятую. Твоя тётя любила подобные выражения.

— В контексте живых людей это звучит странно.

— После её болезни многое звучало странно.

Я спросила, какой болезни. Он ответил, что в последнее время она быстро уставала. О болезни я так ничего и не узнала. Леонард уже прощался, а я не смогла окликнуть его: пришлось бы снова обсуждать, насколько разумна была тётя перед смертью.

В два часа свет в коридоре потускнел. Я посмотрела на выключатель, затем на свежую лампочку, которую Мара принесла из кладовой. Она горела, как и остальные. Но света стало меньше.

Я встала.

Дальномер показал прежнее расстояние. Красная точка лежала на торцевой стене у отодвинутого шкафа.

В два шестнадцать откуда-то снизу донёсся металлический звук. Низкий, короткий, с неприятной дрожью на конце. Не входной колокольчик: его язычок был обмотан тканью. Этот звон я почувствовала в зубах.

Луч фонаря за окном остановился.

Я посмотрела на телефон. Прошло несколько секунд, и на экране стало 02:17.

Дверь шестого номера отодвинулась от меня.

Не распахнулась. Не шевельнулась вместе с тенью. Отодвинулась целиком — наличник, латунная цифра, вытертый участок ковра перед порогом. Между ней и пятой дверью возникла полоса обоев шириной с ладонь, затем ещё одна. Я видела, как рисунок на них переставал повторяться там, где должен был, и начинал новый ряд.

Я отступила к лестнице.

За спиной оказалась стена.

Я ударилась лопатками о твёрдую, прохладную поверхность и на секунду перестала понимать, в какую сторону смотрю. Слева висела знакомая гравюра корабля. Справа находилось окно, из которого я только что видела двор. Лестницы не было.

Тело отреагировало раньше мысли: я рванулась в сторону, провела ладонями по стене, нашла только обои. Неровность под пальцами, тонкий шов, старый клей. Всё было настоящим.

Телефон чуть не выпал. Я позвонила Северу.

— Ника?

— Лестница исчезла.

Собственный голос я услышала как чужой. Слишком громкий, слишком высокий.

— Где вы стоите?

— На площадке. То есть я стояла на площадке. Теперь здесь стена.

— Видите окно?

— Да.

— Подойдите к нему. Не открывайте и не перелезайте. Просто встаньте рядом.

Я сделала три шага. Хотелось прижаться к стеклу лицом, увидеть обычный двор и хотя бы вообразить, что можно оказаться снаружи. Отняв телефон от уха, я торопливо сняла стену на месте лестницы и вернулась к разговору.

Север поднял фонарь. Я увидела его куртку, запрокинутое лицо, белый прямоугольник телефона возле уха.

— Вижу вас. Оставайтесь там.

— Как вы подниметесь?

— Через пристройку. Нижняя дверь открыта, Мара внутри. Я поднимусь до заделки.

— Там нет прохода. Мы проверили.

— Проверьте свой торец. Только глазами. Где шкаф?

Я повернулась. Коридор стал короче. Шкаф стоял так близко, что я могла различить круг от чайника на пыльной полке. За ним чернела узкая щель.

— Есть проём.

— Вот к нему и двигайтесь. Медленно. Отметьте, сколько дверей проходите.

Я пошла вдоль стены, удерживая ладонь на обоях. Первая дверь, вторая. На третьей я обнаружила номер восемь, хотя он должен был находиться в самом конце. Латунь выглядела влажной.

— Восьмая не на месте, — сказала я.

— Не входите.

— Я не собиралась.

— Знаю. Мне нужно слышать ваш голос.

Я начала рассказывать о том, что видела. Узор. Плинтус. Разошедшийся стык ковра. Красная полоска ленты, приклеенная мною у шестой двери, теперь находилась на противоположной стороне. Пока я находила названия этим вещам, мне удавалось идти.

Из щели пахнуло мокрым кирпичом.

— Север, вы сверху или снизу?

— На верхней площадке. Передо мной стена, но справа есть разрыв.

— У вас справа к морю?

— Да.

Я посмотрела на окно за спиной, мысленно развернула план. Старый корпус шёл вдоль берега, пристройка примыкала под углом. Если он повернёт к морю, уйдёт вдоль стены, которая не совпадает с нашей...

— Нет. Не идите вдоль разрыва. Он выводит под скат. Вам надо налево, к внутреннему углу. Там лестничная клетка кирпичная. Проверьте фактуру, не цвет.

На линии послышался шорох.

— Есть кирпич.

— Теперь прямо. Я вижу серую стойку, за ней щель. Посветите.

Тонкая полоса белого света легла мне на ботинки.

Я сделала шаг и вдруг увидела его руку, просунутую между косяком и краем стены. Ладонь была развёрнута вверх, пальцы разведены.

— Дайте руку.

Я вцепилась в его ладонь так, что потом пришлось отдельно расслаблять пальцы.

Проём оказался шире, чем выглядел. Север повернулся боком, пропустил меня вперёд, и под подошвой вместо мягкого ковра захрустела кирпичная крошка. Я почувствовала твёрдую опору с такой благодарностью, будто её специально для меня только что построили.

Он придержал меня за локоть.

— Дышите медленнее.

— Я дышу.

— Пока часто.

Я рассмеялась одним коротким неприятным звуком. Север не улыбнулся. Он посветил на мою щёку, проверяя, не порезалась ли я, и ослабил хватку.

За его плечом, в узком окне старого корпуса, стояла женщина.

Я увидела светлое лицо, убранные волосы и тёмную рабочую куртку. Она смотрела в нашу сторону. В следующую секунду показалось, что стекло отражает кого-то за моей спиной, но сзади была только кирпичная стена.

Север обернулся.

Рука на моём локте исчезла.

— Вера.

Я едва расслышала имя. Север уже смотрел в окно, забыв про меня.

Женщина подняла ладонь. Я не услышала слов, но Север шагнул обратно к щели.

— Подождите, — сказала я.

Он не ответил.

Я встала у него на пути и положила ладонь ему на рукав.

— Посмотрите на пол. Там ковёр. Здесь кирпич. Только с этой стороны мы знаем, где находимся.

Север смотрел мимо меня. Я видела, как ходит мышца у него на щеке.

— Вы сказали, вам нужно слышать мой голос, — продолжила я. — Теперь мне нужно, чтобы вы слышали мой. Мы не знаем, что там. Я даже не знаю, кто она.

Он медленно перевёл взгляд на меня.

За стеклом уже никого не было.

Несколько секунд мы стояли так близко, что я чувствовала, как от его куртки пахнет дождём и холодным воздухом. Я всё ещё держала его за рукав. Разжала пальцы, но отойти первой не смогла.

— Вниз, — сказал он наконец.

На этот раз я не стала спорить.

* * *

На кухне Мара поставила перед нами чашки, затем ушла проверить постояльцев в нижних комнатах. Она увидела наше состояние и не спросила ни о чём. Это тоже придётся когда-нибудь объяснить, подумала я, но пока не могла удержать в голове больше одного вопроса.

Север сидел у стола, положив предплечья на край. Левый рукав задрался. Ожог оказался длиннее, чем я предполагала: от основания ладони к предплечью тянулась бледная неровная полоса.

— Болит? — спросила я.

Он посмотрел на руку, будто забыл, что она существует.

— Обычно нет.

Я подсела напротив. Сумка мешала на коленях, и я поставила её под стол, проверив прежде, на месте ли ключ шестого номера и красный блокнот. Обычное движение успокоило. Проверить предметы оказалось легче, чем собственную память о последних двадцати минутах.

— Вера была здесь во время пожара?

— Да.

— Она погибла?

Север кивнул.

Я ждала. Чайник негромко стучал крышкой. За стеной гудел холодильник, в котором, скорее всего, лежали яблоки Роберта Крейна. Мир продолжал предлагать совершенно ненужные бытовые подробности, и я цеплялась за них.

— Двенадцать лет назад, — сказал Север. — Вера была моей напарницей. С ней вошли ещё двое. Они не вышли.

— Вы думаете, увидели её?

— Я знаю её лицо.

— Я не спрашивала, узнаёте ли вы. Я спрашиваю, считаете ли вы, что это она.

Он поднял глаза. В них было столько усталой злости, что мне захотелось извиниться, но я удержалась. Вопрос был важнее моего желания понравиться.

— Нет, — сказал он после паузы. — Не считаю. Но это не означает, что легко посмотреть и уйти.

Я вспомнила тётину чашку. Если бы Эльза появилась сейчас в кухонной двери и сказала, что в кладовой снова течёт, я не стала бы первым делом проверять, совпадает ли дверь с планом.

— Понимаю.

— Не надо.

— Хорошо. Не понимаю. Но кое-что могу представить.

Он выдохнул и потер ладонью лицо.

— Простите. Я не на вас.

— Знаю.

Мы молчали, пока чай немного не остыл. Он дважды посмотрел на сахарницу, не замечая её. Я подвинула её поближе.

— Вы видели, что произошло с коридором? — спросила я.

— Я видел проход там, где днём была стена. А лестница в пристройке осталась на месте.

— Раньше такое случалось?

Он сжал ложку.

— Я долго пытался это доказать.

Он положил ложку на блюдце. Я подождала, не продолжит ли, потом достала синий блокнот и показала измерения и последовательность фотографий. Последняя, сделанная у окна, запечатлела часть стены на месте лестницы. Снимок выглядел плохо: пересвеченная штукатурка, мой рукав, смазанный угол. Но он был.

Север приблизил изображение.

— Пришлите оригинал. И не редактируйте.

— Я не собиралась накладывать красивый фильтр на собственную ловушку.

Он впервые за весь разговор улыбнулся. Улыбка быстро исчезла, но я успела её увидеть.

— Утром приду с коллегой. Проверим доступные помещения, ограничим заселение. С этим зданием нельзя продолжать работать как раньше.

— Люди за стеной тоже не могут ждать, пока мы подберём правильную формулировку.

— Поэтому будем искать реальный путь. Но больше никаких одиночных наблюдений.

— Я была в четырёх шагах от лестницы.

— Знаю.

Он сказал это тихо. Я помнила каждый из тех четырёх шагов. Их оказалось недостаточно, а другого довода у меня не было.