Завтра ты меня забудешь

Глава 1. Человек, который опоздал на десять лет

Мужчина у стойки держал раскрытый паспорт двумя руками.

— Посмотрите, — попросил он. — Только сначала посмотрите.

Я решила, что он обращается к управляющему, и поставила чемодан возле кресла. У чемодана сломалось колёсико на последней пересадке; стоило выпустить ручку, как он с глухим стуком лёг набок. Никто не обернулся.

— Господин Белл, — сказал Леонард, — мы уже всё посмотрели. Вам нужно сесть.

— Там я.

Мужчина ткнул в фотографию, потом коснулся своего лица, словно проверял, осталось ли оно на месте. Пальцы дрожали. У него были редкие седые волосы, тёмные впадины под глазами и серая кожа над воротником рубашки. Рубашка выглядела новой. Даже слишком: на сгибе рукава сохранилась складка от упаковки.

Я подошла.

На фотографии был тот же человек, только лет на десять моложе. Такое случалось с паспортными снимками. Со мной, например, за десять лет произошло обратное: на последней фотографии для документов я выглядела так, будто организовала собственное похищение и уже пожалела.

— Когда вы фотографировались? — спросила я.

— Три месяца назад. Потерял старый паспорт. Мне сорок семь.

Он произнёс возраст с надеждой, будто достаточно было назвать правильную цифру, чтобы всё исправилось.

— У вас что-нибудь болит?

— Ноги. И вот здесь.

Ладонь легла на грудь. Я взяла его за локоть и почувствовала сквозь ткань неприятную холодную влажность.

— Садитесь. Леонард, вызовите скорую.

— Ника, дорогая, ты только приехала. Здесь всё под контролем.

Я посмотрела на него. Последний раз мы виделись шесть лет назад, когда тётя Эльза приезжала в мой город на выставку реставрационных материалов и зачем-то привезла с собой управляющего. Тогда он носил серый костюм с безукоризненно ровными манжетами. Теперь костюм был тёмно-синим, а сам Леонард почти не изменился: аккуратная бородка, густые брови, внимательный взгляд человека, который уже знает, какой ответ покажется вам самым удобным.

— Тем лучше. Вызовите.

Он потянулся к телефону, но Симон вдруг попытался встать. Колени подломились. Я удержала его, ударившись бедром о край низкого столика, и усадила обратно.

— Извините, — сказал он. — Я не пьяный.

— Я так и не подумала.

Подумала я о сердце, обезвоживании, плохих лекарствах и о том, что в собственном доме встретила первого гостя ровно в тот момент, когда тот собрался в нём умереть. Дом ещё не вполне был моим, но ответственность, видимо, передавалась быстрее остальных прав.

Леонард говорил в трубку. Я слышала слова «переутомление» и «эмоциональное состояние».

— Боль в груди, слабость, холодный пот, — подсказала я громче. — Сознание ясное.

Симон судорожно полез в карман. Вместе с телефоном на ковёр выпал ключ с латунной шестёркой. Телефон он сунул мне в руку.

— Вчера. Это вчера.

На экране была фотография: мужчина в той самой рубашке сидел у моря и держал бумажный стакан. Сзади висела красная вывеска рыбной лавки возле вокзала — я прошла мимо неё полчаса назад. Волосы на снимке были темнее и гуще. Щёки — полнее. Я невольно перевела взгляд с фотографии на лицо Симона, и он заметил.

— Вот, — шепнул он. — Вы тоже видите.

— Вижу, что вам плохо.

Это было уклончиво и несправедливо, но других честных слов я пока не нашла.

Из двери за стойкой вышла женщина в тёмном платье и кроссовках. На плече у неё лежало кухонное полотенце. Она принесла плед, опустилась перед Симоном на корточки и накрыла ему ноги.

— Мара, — сказал Леонард, — воды.

— Диспетчер воду разрешил?

Он ничего не ответил.

— Тогда дождёмся врачей, — решила она.

Мне понравилась её привычка спрашивать о существенном.

Под столиком что-то блеснуло. Я подняла ключ. Он был неожиданно тяжёлым, тёплым, с длинной бородкой. Под цифрой шесть проходили две соседние царапины — будто его дважды с силой зажимали в инструменте. Одна темнела старой грязью, вторая сияла свежим металлом.

— Это ваше?

Симон увидел ключ и отдёрнул руку.

— Больше не надо.

Леонард протянул ладонь через стойку.

— Я уберу.

— Пока пусть будет у меня, — сказала я и положила ключ в карман пальто. — Чтобы не потерялся.

Управляющий задержал на мне взгляд. Затем улыбнулся, почти растроганно.

— Эльза тоже всегда старалась всё сохранить.

От её имени у меня сжалось горло. Девять дней назад я читала письмо подрядчика о переносе оплаты, когда позвонили из Ставерна. Я успела на похороны, успела простоять под дождём возле свежей земли, но в гостиницу тогда не зашла: нотариус принял меня в городе, Мара передала сумку с тётиными вещами, а вечером пришлось уехать. Сегодня я вернулась с расчётом за три дня разобрать документы, осмотреть дом и найти агента по недвижимости.

Мара открыла входную дверь. Снаружи донеслась сирена.

* * *

Врач задавал короткие вопросы. Я держала телефон Симона, пока медсестра крепила манжету ему на плечо.

— Телефон с собой возьмёте? — спросила я.

— Да. Там сестра.

Он назвал контакт, попросил написать, что его везут на обследование. Я набрала короткое сообщение и показала ему перед отправкой. Симон кивнул. Потом осторожно взял телефон, словно теперь не доверял собственной руке.

— Вы хозяйка?

— Вероятно, да.

— Тогда не отдавайте ему ключ.

Он смотрел мне в глаза и ждал ответа.

— Сейчас вам нужно в больницу, — сказала я. — Остальное потом обсудим.

Симон закрыл глаза. Я уже собиралась уступить место врачу и отойти, но так и не ответила ему про ключ.

— Ключ останется у меня, — добавила я.

Скорая уехала в двенадцать сорок. Мара собрала с пола упаковку от электродов, Леонард поправил подушку в кресле.

«Белый прилив» пах воском, солёной влагой и печёным луком. На потолке сохранилась широкая лепнина без позолоты — простая, тяжёлая, рассчитанная на простор и дневной свет. Света как раз недоставало. Три окна, выходившие к морю, закрывали плотные шторы, а под лестницей горела настольная лампа с жёлтым абажуром. По ковру тянулась вытертая дорожка. Люди ходили здесь одним и тем же путём много лет, и ворс запомнил их лучше, чем мебель.

— Он приехал здоровым? — спросила я.

— Мы не проводим медицинский осмотр гостей.

— Я спрашиваю, как он выглядел.

Леонард поднял мой чемодан и выдвинул ручку.

— Очень усталым. Кажется, неприятности на службе. Он говорил о работе даже за ужином. Есть люди, которые не умеют отдыхать.

— Есть люди, которые стареют за ночь?

— Тяжёлое потрясение иногда меняет человека сильнее, чем годы.

Ответ звучал достаточно правдоподобно, чтобы не спорить, и слишком гладко, чтобы успокоиться.

Я сняла пальто. Мара перехватила его прежде, чем Леонард успел подойти.

— Ключ в правом кармане, — предупредила я.

— Значит, пусть там и будет.

Она повесила пальто на крючок за стойкой, у меня на виду.

— Комната вам приготовлена внизу. Бывшая гостиная Эльзы. Наверху ветер свистит, не выспитесь.

— Я всё равно сначала осмотрю дом.

— Дом никуда не денется. Чай будете?

— Крепкий. Если есть варенье…

— Отдельно, — закончила Мара. — Помню.

Она ушла на кухню, а я посмотрела ей вслед. В детстве я знала Мару с чёрной косой, теперь она коротко стриглась. Голос остался прежним. Его оказалось достаточно, чтобы снова почувствовать себя девочкой, которой разрешили сидеть у служебного входа и чистить смородину.

Леонард положил на стойку папку.

— Нотариус ещё разбирается с наследством, а дом нужно содержать сейчас. Я подготовил перечень имущества и расходов. Посмотри, пожалуйста.

— Документы я посмотрю. Но с продажей придётся подождать оформления.

— Разумеется. Я говорю о внутреннем учёте. Эльза считала его важным.

Из-под счетов за электричество и ведомостей он достал толстую книгу в белом переплёте. Кожа пожелтела по краям, но середина оставалась чистой, словно книгу всегда брали только в перчатках. На обложке не было названия.

— Гостевой журнал?

— Хозяйственный. Новую неделю открывает владелец или его заместитель. Теперь это лучше сделать тебе.

Он перевернул несколько страниц. Я увидела даты, имена, круглые тиснёные знаки без чернил. На чистом развороте было напечатано: «Открытие расчётной недели». Ниже — место для имени и подписи.

— В бухгалтерской программе это не ведётся?

— Ведётся. Книга старше программы.

За окном ударил порыв ветра, и шторы шевельнулись, хотя рамы были закрыты. Я прижала угол страницы. Леонард подал ручку.

Я написала: «Вероника Вейл». Потом, в графе принятого имени, которую он указал, — «Ника Вейл». Поставила сегодняшнюю дату, время приезда — двенадцать четырнадцать — и подпись. Время я помнила точно: в эту минуту посмотрела на телефон возле входа, собираясь сообщить отцу, что добралась.

Бумага под ладонью была прохладной. Ничего не вспыхнуло, окна не распахнулись. Только где-то под лестницей негромко щёлкнуло, как щёлкает термостат старого радиатора.

— Спасибо, — сказал Леонард.

Он закрыл книгу раньше, чем я успела взглянуть на предыдущий разворот.

* * *

Чай успел настояться до коричневой горечи. Мара поставила рядом розетку с вишнёвым вареньем и тарелку тёплых лепёшек. Я села за круглый стол у окна и открыла папку с расходами.

Цифры были такими, что продавать гостиницу захотелось немедленно. Но после двух страниц я увидела обычную запущенность: одна крыша ремонтировалась частями четыре раза, вентиляцию чистили без обследования, на отопление уходило слишком много. Дом не был безнадёжным. Его долго латали так, чтобы дотянуть до следующего сезона.

Я невольно начала считать. На полях ведомости появилась сумма ремонта крыши. Я обвела её, прикинула, сколько вернётся при продаже, и снова посмотрела на перечень работ. Приехала я вовсе не для этого.

Входная дверь открылась без звона. Над ней висел обычный колокольчик, но язычок был обмотан тканью.

Мужчина, вошедший с улицы, сначала посмотрел на лестницу. Потом — на шторы, переносной обогреватель у стены и стул, подпиравший дверь служебного коридора. И только после этого на нас.

У него было усталое лицо, тёмные волосы и седая прядь возле виска. В одной руке он держал тонкую папку, в другой — мотоциклетный шлем. На куртке темнели мелкие дождевые пятна. Он не выглядел человеком, которого приглашали на чай, и, вероятно, знал об этом.

— Добрый день. Кто сейчас отвечает за объект?

— Я, — сказала я, вставая. — Ника Вейл.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Север Дорн. Пожарная безопасность.

Удостоверение я прочла до конца. Подняла глаза — он всё ещё смотрел на меня. У него были серые глаза и низкий, немного хриплый голос. Я вернула документ и только потом заметила, что держу папку прижатой к груди.

— Сочувствую вашей утрате.

Он произнёс это просто и замолчал. Мне неожиданно захотелось ответить правду: утрата пока казалась ошибкой в календаре. Я всё ждала, что кто-нибудь её исправит.

— Спасибо.

Леонард подошёл к нам.

— Инспектор Дорн хорошо знает наш дом. Даже чересчур хорошо.

— Это не преимущество, — ответил Север.

Он положил папку на стойку и развернул предписание. Нарушения касались путей эвакуации, сигнализации и самовольной заделки служебного проёма. Последний пункт заставил меня поднять глаза.

— Какого проёма?

— Покажу. Если вы разрешите осмотр.

— Вы собираетесь закрывать гостиницу?

— Если выход заблокирован — верхний этаж. Сначала надо посмотреть.

Я взглянула на обведённую сумму. Покупатель захотел бы увидеть работающую гостиницу.

— Хорошо. Показывайте.

Леонард тихо вздохнул.

— Ника приехала меньше часа назад. У нас только что увезли гостя, она даже не поела.

Север перевёл взгляд на мою тарелку, потом снова на меня.

— Еда может подождать десять минут, — сказала я. — Дом, насколько я понимаю, тоже стоял до вашего появления.

— Именно поэтому я ещё разговариваю с вами здесь, а не составляю акт после пожара.

Он сдвинул предписание ко мне. Я увидела под его пальцем слово «заблокирован» и перестала смотреть на тарелку.

— Я архитектор, — сказала я. — Со мной можно без страшных примеров.

— Тогда начнём с плана.

Он убрал удостоверение. Рукав куртки сдвинулся, обнажив на левом запястье неровный светлый след ожога. Я задержала взгляд на секунду дольше, чем следовало. Север заметил и опустил руку.

Мара стояла в кухонной двери и смотрела на него, вытирая руки полотенцем.

— Вы слышали колокол? — спросил он меня.

— Какой?

Север посмотрел на белую книгу под рукой Леонарда.

— В два семнадцать.

Я машинально взглянула на часы. Был час дня.

— Ночи? Меня здесь ещё не было.

Он кивнул. Удовлетворения на его лице не появилось.

— Тогда запомните это время.

Глава 2. Дверь на плане

— Если вы хотите, чтобы я запомнила время, объясните зачем.

Север вынул из папки прозрачный файл.

— Сначала проверим выходы.

— Удобно. Вы задаёте вопрос, я отвечаю. Я задаю вопрос, мы проверяем выходы.

Он посмотрел на меня и чуть улыбнулся.

— Справедливо. Поступали жалобы на ночной звон в этом здании. Мне нужно установить источник.

— А для этого обязательно приходить с предписанием?

— Для этого — нет. Для заделанной эвакуационной двери — обязательно.

Он протянул мне лист. Копия старого поэтажного плана была настолько бледной, что окна напоминали случайные карандашные пометки. Тем не менее дверь там была: в конце коридора второго этажа, возле восьмого номера. Она вела в позднюю пристройку.

— Давайте лучше за стол, — предложила я.

Мы вернулись к моему чаю. Я отодвинула тарелку и расправила лист ладонями. Север поставил шлем на пол; Леонард остался у стойки — достаточно далеко, чтобы не мешать, и достаточно близко, чтобы слышать каждое слово.

На плане старый гостиничный корпус представлял собой вытянутый прямоугольник. Лестница поднималась из вестибюля к восьми комнатам, по четыре с обеих сторон коридора. Поздняя кирпичная пристройка со служебной лестницей примыкала к торцу. Над вторым этажом располагалась мансарда — низкая, без гостевых помещений, с техническим люком под скатом. Если верить копии, план был простым и внятным. Хорошие здания часто начинались именно такими, а потом обрастали чужими представлениями об удобстве.

— Где именно заложили проём? — спросила я.

Север поставил палец на служебную дверь.

Пальцы у него были длинными, с короткими ногтями. На костяшке среднего пальца белел свежий след ссадины. Я отметила эту мелочь с совершенно ненужным интересом и потянулась за телефоном.

— Разрешите сфотографировать?

— Я пришлю файл.

Мы обменялись номерами. Он подписал мой контакт «Ника Вейл, Белый прилив». Я его — «Север Дорн». Добавлять «пожарная безопасность» не стала. Одного имени мне пока хватало, чтобы вспомнить и голос, и то, как он смотрел на меня поверх удостоверения.

— При временном ограничении эксплуатации я могу жить внизу? — спросила я.

— Если обычные помещения безопасны, да. Но верхний этаж нельзя продолжать использовать при заблокированном выходе.

— Совсем нельзя или после устранения замечаний можно?

— После устранения проверим снова. Но до этого наверху никто не ночует.

— Значит, мне нужны конкретные работы и сроки, — сказала я. — Закрытый этаж платить за себя не будет.

— По выходу дамперечень после осмотра. Срок ремонта вы определите со строителями.

Я убрала руку с края его папки. Пока он отвечал по делу, спорить было не с чем.

* * *

Наверх мы поднялись втроём. Леонард шёл впереди, называя годы косметических ремонтов, и безошибочно обходил третью ступеньку, которая просела посередине. Я задержалась возле неё.

— Подступёнок треснул, — сказал Север.

— Я вижу. Тетива с этой стороны целая. Дайте проверить, как закреплена проступь.

— Я и не тороплю.

Он остановился ниже, чтобы я могла осмотреть боковое крепление. Мне пришлось признать, что первой с ним спорить начинала я.

Второй этаж пах холодной древесиной и чистящим средством с лавандой. В коридоре лежал узкий синий ковёр. По левой стене висели гравюры кораблей, по правой — три зеркала, каждое чуть выше человеческого роста. Я машинально поправила первую гравюру.

— Всё-таки семейное, — заметил Леонард.

— Что?

— Всё ставить на своё место.

Он улыбнулся, и я не поняла, было ли это ласковой шуткой.

Над дверьми крепились латунные номера. Рядом с каждой замочной скважиной темнел маленький круглый винт. Двери были разными: у первой — новая ручка, у пятой — старая трещина, залитая лаком. Но латунные пластины под замками словно изготовили одновременно.

Я остановилась возле шестой.

— Здесь жил Симон?

— До сегодняшнего утра, — ответил Леонард.

— Можно посмотреть?

— Там его вещи. Дождёмся разрешения.

Это было разумно. Мне не нравилось, что разумные доводы сегодня в основном исходили от человека, которому я почему-то начинала не доверять.

У восьмого номера коридор заканчивался нишей с высоким шкафом. За стеклянными дверцами стояли ненужные вещи, которые гостиницы называли историей: три медных чайника, белая ваза без ручки, деревянная лодка на подставке.

— Проём за шкафом, — сказал Север.

— Там капитальная стена, — возразил Леонард.

— На плане — дверь.

— Планы иногда меняют.

— Капитальная стена от этого не возникает.

Я подошла к торцу. Шкаф не доходил до потолка, над ним сохранялась прямоугольная полоса чуть более светлой штукатурки. По краям шли две едва заметные вертикальные трещины. Заделанный проём. Неумелый штукатур спас мне несколько минут объяснений.

— Шкаф надо сдвинуть, — сказала я.

Леонард вздохнул.

— Сначала достанем стекло и посуду. У нас достаточно происшествий за один день.

Север проверил, не прикреплён ли шкаф к стене. Я вынула чайники, вазу и лодку, он снял стеклянную полку. На секунду наши руки оказались рядом на узком краю. Он подождал, пока я отпущу стекло, и только потом повернул его вертикально.

— Держите за низ, — сказала я.

— Держу.

— Это я себе.

Он тихо усмехнулся.

Леонард наблюдал за нами, сложив руки перед собой. Когда мы сдвинули шкаф, открылся контур двери, зашитой листовым материалом и выкрашенной вместе со стеной. Север присел у плинтуса. Я увидела чёрную пыль на кончиках его пальцев.

— Старый след? — спросила я.

— Да.

С краю, под отставшей полосой краски, проступила обугленная древесина. Когда-то здесь стояла другая дверная коробка. Огонь съел её неравномерно, глубже всего — на уровне замка.

Север провёл пальцем вдоль края и сразу вытер руку салфеткой. Движение было резким, почти брезгливым. Я посмотрела на его запястье, но рукав оставался на месте.

— Пожар был здесь?

— В старом корпусе.

— Я помню только, что тётя перестала меня сюда пускать. Мне сказали, шёл ремонт.

Леонард переставил медный чайник на пол.

— Тогда всем хотелось поскорее забыть.

Север поднялся.

— Не всем удалось.

Разговор закончился. Он сделал несколько фотографий заделки, измерил ширину и начал диктовать мне, что нужно проверить снизу. Я записывала, одновременно считая шаги от лестничной площадки.

Двадцать семь. Двадцать восемь.

На двадцать девятом начинался шкаф.

Я вернулась к лестнице и прошла ещё раз, медленнее.

— Что? — спросил Север.

— Пока не знаю.

Из сумки я достала рулетку. Архитектор, который приезжал продавать старый дом без рулетки, существовал бы только в рекламном буклете о лёгкой жизни. Леонард предложил лазерный дальномер; я попросила принести и его.

Мы измерили длину коридора и сверили её с наружным размером на плане. По расположению окон я проверила, откуда шёл отсчёт. Разница оказалась слишком большой для толщины стен.

— Между восьмой комнатой и морским торцом должно оставаться не меньше двух метров, — сказала я.

— Шахта? — предположил Север.

— Широкая для вентиляции. Узкая для нормального номера. Но коридор заканчивается раньше наружной стены.

Леонард вернулся с дальномером.

— В старом доме много пустот. Трубы, дымоходы. Эльза просила не трогать морскую стену: она всегда набирала влагу.

Я направила луч на торец. Красная точка дрожала на белой краске.

Север встал рядом. Я повернула к нему дисплей; мы наклонились одновременно и едва не столкнулись лбами. Он отступил первым, а я с досадой поняла, что придётся снять размер ещё раз.

Разница не исчезла.

— Нужен исходный обмерный план, — сказала я. — До ремонтов.

— Посмотрю в служебных материалах.

— Мне тоже.

— Что — вам тоже?

— Пришлите то, что найдёте. Если хотите, чтобы я правильно устранила нарушения.

Пауза была короткой, но ощутимой.

— То, что касается здания, пришлю, — ответил он.

Я не стала спрашивать, что ещё могло относиться к старому пожару. После его последней реплики возле стены это было бы не деловым вопросом, а попыткой открыть чужую дверь ногой.

* * *

К четырём часам Север ушёл. Обогреватель с повреждённым шнуром мы отключили сразу. До завтра требовалось освободить служебные двери первого этажа и предоставить документы на сигнализацию. Решение по верхнему выходу зависело от совместного осмотра со специалистом. Леонард обещал, что новых обычных постояльцев сегодня не будет, а двое оставшихся переночуют в безопасных комнатах внизу.

— Кроме согласованного посещения, — добавил он, когда мы уже стояли в вестибюле.

— Какого посещения? — спросила я.

— Эльза принимала одного постоянного клиента по понедельникам. Он не останется на ночь. Я всё объясню за ужином.

Север посмотрел на него.

— Верхний этаж не должен работать под другим названием.

— И не будет, инспектор.

Мне не понравился этот обмен репликами. Оба явно понимали больше, чем говорили вслух.

Я проводила Севера на крыльцо. Он закрепил папку под ремнём старого мотоцикла, стоявшего возле кустов тамариска. Ветер прижал к моим ногам полы тёмно-зелёного пальто.

— Вы серьёзно собираетесь продать гостиницу? — спросил он.

— В общем, да.

— Тогда не позволяйте сроку продажи определять срок ремонта.

— У меня есть профессиональная совесть.

Он обернулся. Серые глаза при дневном свете оказались светлее, чем в доме.

— Я заметил.

Я собиралась добавить ещё что-нибудь про свою квалификацию и передумала. Он уже затягивал ремень на папке. Мне захотелось задержать его хотя бы вопросом.

— И всё-таки, — сказала я, — когда вы найдёте источник ночного звона, сообщите. Я предпочитаю знать, какие ещё нарушения приобрела вместе с домом.

Север надел шлем, но стекло не опустил.

— Если что-то изменится в коридоре, не пытайтесь проверять одна.

— Что именно должно измениться?

Он посмотрел на окна второго этажа. Мне показалось, что он считает их.

— Вы умеете измерять. Измеряйте. И звоните, если показания перестанут совпадать.

Мотоцикл завёлся со второго раза. Это почему-то окончательно сделало его реальным.

До вечера я разбирала бумаги. Мара принесла тётины очки в потёртом футляре, упаковку леденцов от кашля и чашку с мелким рисунком. Я долго держала чашку. У ручки откололся кусочек глазури — знакомый острый край, о который я в детстве царапала палец. Всё огромное, что произошло за последние девять дней, вдруг поместилось в этом сколе.

— Она здесь работала? — спросила я, кивнув на закрытый кабинет.

— В последнее время там, — сказала Мара. — Раньше в мастерской.

— В какой мастерской?

— Где чинила всякое. Потом покажу. Ты сначала поешь.

Мара положила рядом ключ от кабинета. Я заметила, что, отдавая его, она посмотрела на моё пальто. Ключ шестого номера так и лежал в кармане. Когда я убрала его в сумку, она отвернулась.

После ужина стемнело быстро. Море исчезло за окнами, оставив только шум, и гостиница стала казаться больше. Я поднялась за забытым дальномером. На площадке включился свет с датчиком движения; впереди зажглась только одна из трёх ламп. Остальные Леонард обещал заменить.

Шкаф стоял отодвинутый. За ним белел прямоугольник заделанной двери.

Я уже наклонилась за прибором, когда услышала три удара.

Негромких. Не скрип и не стук трубы. Кто-то костяшками пальцев постучал с другой стороны.

— Здесь кто-нибудь есть?

— Не отвечай.

Мара стояла у лестницы с корзиной полотенец. На неё падал жёлтый свет, а за спиной начиналась темнота.

— Там человек, — сказала я.

— Я сказала: не отвечай.