Мертвый сезон. Мертвая река

Часть I

12 сентября 1981 года

0:26

Они видели, как женщина пробежала через луг и перемахнула за низкую каменную стену. Лес поглотил ее фигуру. Она казалась такой неуклюжей. Легкая добыча.

Они не торопились. Наломали белых березовых прутьев, начистили коры. Им было слышно, как она ломится сквозь валежник. Они обменялись взглядами, улыбнулись, но ни словом не обмолвились. Навострив все ветки, они пустились в погоню.

Она поблагодарила Бога за лунный свет. Чуть не провалилась в жерло брошенного погреба – а там явно глубоко было. Осторожно обогнув препятствие, она продолжила бег кошачьей трусцой сквозь высокую траву – мимо белых и черных сосен, берез и тополей. Под ногами – мох и лишайник; ноздри щекочет запах гнили и хвои. Она слышала, как они движутся где-то позади, оглашая ночной лес негромкими, нежными, почти музыкальными голосами; так – ребятишки, резвящиеся в темноте. Она вспомнила касания их рук – грубых, шероховатых, сильных мелких рук с длинными острыми грязными ногтями, царапавшими кожу при всякой попытке ухватить. Она вздрогнула, заслышав их смех из-за спины. Перед ней чаща будто смыкалась плотнее.

Ей пришлось сбавить темп. Видимость упала почти до нуля.

Длинные ветки тянули ее за волосы и жестоко тыкали чуть ли не прямо в глаза. Она скрестила перед собой обнаженные руки, чтобы защитить лицо; ветки исполосовали их, и из порезов брызнула кровь. Позади нее дети остановились и прислушались.

Услышав их, она заплакала.

«Глупо, – подумала она, – глупо плакать сейчас». Она услышала, как они снова двинулись за ней. Будто бы совсем рядом – видна ли она им? Женщина двинулась вперед сквозь густой кустарник. Старые хрупкие ветки пронзили ее тонкое хлопчатобумажное платье – конечно, эта тряпица никак не могла защитить ее. Новые порезы явили себя: на руках, ногах и животе – но боль не остановила ее, только подтолкнула. Она отказалась от попыток защитить лицо и отбивала ветки руками, пробираясь через кустарник к поляне.

Она глубоко вздохнула и сразу почувствовала запах моря. Наверняка оно близко. Там могли быть дома, рыбацкие дачи. Хоть кто-нибудь там найдется. Луг впереди стелился длинный и широкий. Вскоре она услышала впереди шум прибоя, сбросила туфли и босиком побежала на звук. Одиннадцать маленьких бледных фигурок пробрались сквозь последние заросли кустарника – и стали наблюдать за ней в лунном свете.

Она ничего не видела впереди себя – ни домов, ни огней. Только широкая равнина с высокой травой. Что, если впереди – одно только море? Если так – значит все, конец. Но об этом она предпочитала не думать. Быстрее, говорила она себе, быстрее. Легкие болели от холодного воздуха, глотаемого рывками. Звук стал громче. Море – совсем рядом, где-то сразу за лугом.

Она слышала, как они бегут за ней, и знала, что отрыв стремительно сокращается. Удивительно, откуда только силы бежать находились. Их смех скреб по ушам – ужасный, льдистый, злой. Краем глаза она отмечала – кто-то движется уже почти наравне с ней, без усилий, сверкая глазами, щеря зубы в дикарской ухмылке.

Им-то было прекрасно известно, что она беззащитна. Они просто с ней играли. Все, что она могла сделать, – бежать и надеяться, что когда-нибудь преследователи вымотаются. Поблизости – ни одного жилья; если она умрет – то всеми покинутая. Один из бегунов вдруг затявкал, словно собака, позади нее – и тогда она почувствовала, как что-то ударило ее по ногам.

Боль была острой и сильной, и это чуть не заставило ее упасть. Но она не собиралась падать. Они былиповсюду вокруг нее – как такое возможно? Женщина почувствовала, как ее желудок сжался в тугой комок, а сама она вот-вот сдастся под натиском паники.

В тысячный раз она прокляла себя за то, что остановила машину, за то, что разыграла добрую самаритянку. Но ее потряс вид маленькой девочки, бредущей в одиночестве вдоль обочины темной глухой дороги. Стоило ей сделать поворот, как она тотчас же увидела ее: платьице разорвано почти до пупа, высвеченные фарами ручонки прижались к лицу, словно в тщетной попытке унять поток слез. На вид ей было лет шесть, не больше.

Она остановила машину и подошла к ребенку, думая про себя:«Несчастный случай? Изнасилование?» Но вот девочка подняла на нее свои внимательные темные глаза, без малейшего намека на слезы, и вдруг… улыбнулась. И было в ее манерах нечто такое, что заставило женщину резко обернуться, посмотреть в сторону машины – и тогда она увидела их, стоящих за спиной, блокирующих отходной путь.

Тогда она испугалась. Она закричала им:

‒ А ну прочь от моей машины! – зная, что ее не послушают. – Убирайтесь! – добавила она, чувствуя себя беспомощной и глупой, и именно тогда они впервые начали смеяться над ней, впервые начали приближаться. Именно тогда она почувствовала на себе их руки – и поняла, что они ее убьют.

Бегуны мало-помалу настигали ее. Она позволила себе оглянуться и посмотреть на них. Грязные, оборванные. Дикие. Теперь их было четверо: трое слева, одна справа – трое совсем юных сорванцов-мальчишек и девушка-подросток. Она кинулась на эту девушку, с силой толкнула ее – та, вскрикнув, отлетела в сторону. Со стороны троицы послышался очередной взрыв смеха, и в тот же момент она почувствовала обжигающую боль в спине и плечах. А затем ее настигли два последовательных удара по ягодицам.

Ноги подкосились. Она понимала, что силы на исходе. И все же ее страх падения был хуже боли, намного хуже. Если она упадет, ее забьют до смерти. Ее бедра и плечи были мокрыми, и она знала, что это – от крови. А теперь море было так близко, что она могла ощутить его вкус, почувствовать брызги на своем теле. Поэтому она продолжала бежать.

Она увидела, что к бегунам слева от нее присоединился еще один, большой парень, двигавшийся ужасно проворно. «Боже, – подумала она, – во что он одет?» Драная шкура зверя, не пойми какого. Кто, во имя бога, все эти люди? Справа от нее теперь было еще двое. Она не могла сказать, мальчики это или девочки. Они легко передвигались по высокой траве. Хватит со мной играть. Пожалуйста, прекратите. Крупнотелый вырвался вперед, пошел наперерез. Итак, теперь она окружена. Глянув через плечо, в проблеске лунного света она увидела, что лицо догоняющего – жуткое месиво из струпьев и гнойников.

Страх холодным ланцетом выскоблил ее нутро дочиста. Ветки-хлысты врезались ей в спину и ноги, оставив глубокие раны. Но все равно надо бежать дальше. Туда, где ее ждет море. Бег и море – вот и все, что имеет смысл.

Она пристально всматривалась в спину подростка, стараясь сфокусировать на ней взгляд, хотя бы немного восстановить силы и мобилизовать остатки мужества. Неожиданно он резко развернулся – мазнул по воздуху самодельный хлыст, – и ее лицо наискось ожгло болью. Из носа потекла кровь, а щеки заполыхали от нестерпимого жжения. Кровь потекла по губам, в рот, нос заложило. Она знала, что ей скоро придется остановиться. Ей казалось, что внутри ее уже что-то умерло. Она чуть не столкнулась с преследователем, когда тот встал столбом прямо перед ней. Взглядом она стрельнула влево-вправо, ища выход, не в силах смотреть на этого типа прямо. Но ей пришлось-таки посмотреть.

И в тот же миг за его спиной, в отдалении, что-то блеснуло.

Вот оно. Море. Неизвестно откуда на нее навалилась страшная усталость. Бежать дальше – когда вокруг по-прежнему ни домов, ни огней, лишь крутой обрыв гранитного утеса, где за краем сходятся в вечной борьбе суровые волны? Скорее всего, она погибнет, разобьется о лежащие внизу скалы. На что тут надеяться? Да не на что. Остановившись, она неспешно повернулась лицом к собравшимся вокруг нее преследователям.

На короткий миг они снова предстали перед ней самыми обычными детьми, разве что обряженными в какие-то дикарские обноски, в лохмотья и рубище. Она обескураженно переводила взгляд с одного чумазого личика на другое. Маленькие, но очень крепко сбитые, ее преследователи таращились во все глаза, горящие азартом погони.

«Ну что за чушь? Разве могут дети их лет вести себя так… странно? Это какой-то беспросветный дурной сон».

Но потом она увидела, как они пригнулись, напрягли мускулы, зажатые у них в руках прутья затрепетали в воздухе, хищный прищур исказил лица, губы плотно сжались. Больше не в силах противостоять этим зверенышам, она закрыла глаза.

А через мгновение они уже были рядом с ней. Грязные когти рвали на ней одежду, хлысты стали ритмично опускаться ей на голову и плечи. Она кричала. Ее крики их только смешили. Слюнявые рты присосались к ее коже в нескольких местах – а потом зубы стали терзать плоть. Еще никогда в жизни ей не доводилось переживать подобного страха. Новый крик рванулся из груди – но оттуда же вдруг воспрянула некая забытая сила, многократно превосходящая их незрелый натиск. Жертва ощутила себя бьющейся за жизнь великаншей. Открыв глаза, она принялась яростно, с отчаянной отдачей колотить своими маленькими кулаками по их лбам и ртам, жестко отталкивать их грязные, смердящие тела. На какое-то мгновение она даже смогла прорваться сквозь их оцепление и устремиться к подростку, что был постарше. Они тут же сомкнули ряды, но и она не желала сдавать позиции. Отпихнув кого-то от себя, она резко развернулась вокруг своей оси – и вырвалась наружу. Путь был почти свободен, перед ней стоял только тот подросток, но и он, видимо, оценив ее яростный порыв, в последний момент отступил в сторону.

Не о чем было думать, не осталось времени на раздумья или страх. Она промчалась мимо парня и прыгнула навстречу разреженному ночному воздуху. Прыжок унес ее далеко вперед, дальше скал внизу – и, затаив дыхание, она погрузилась в дикие, бурлящие волны, в огромную и холодную тьму.

Ее кровь растворилась в студеной соленой воде.

Море приняло это подношение с присущим ему издревле равнодушием.

1:15

В маленьком синем чемоданчике не отыскалось ничего такого, что могло бы их заинтересовать. Три хлопковые блузки, требующие стирки. Зеленый свитер-пуловер. Все прочее – лифчики, трусики, чулки и твидовая юбка. На переднем сиденье лежал свитер из белого кашемира, с пуговицами спереди. Девушка надела его поверх рваной армейской рубашки и провела грубыми руками по мягкому материалу, втирая грязь в рукава, смутно отвлекаясь на двух десятилетних подростков, атакующих своими перочинными ножиками бардачок. В машине пахло женскими духами и сигаретным дымом.

Если не считать каких-то бумаг – карт, прав и регистрации, – в бардачке было пусто. Мальчик с прыщавым лицом вскрыл лежавшую на переднем сиденье косметичку, принялся длинными костлявыми пальцами перебирать содержимое: пластмассовую расческу, щетку для волос, набор заколок, красный шелковый шарфик, губную помаду, румяна, карандаш для бровей, пузырек с тушью для ресниц, старое и уже помутневшее карманное зеркальце, записную книжку, солнцезащитные очки, паспорт, калькулятор, триллер в мягкой обложке, пилку для ногтей, еще одну губную помаду, мешок-кошелечек. В последнем оказалось в общей сложности восемьдесят пять долларов десятками, пятерками и однодолларовыми монетами; в довесок – кредитки «Блумингдейл», «Мастер Кард» и «Американ Экспресс». Небрежным жестом он откинул фотоснимки в пластиковых «кармашках»: улыбающиеся в камеру мужчина в плавках и женщина в слитном купальнике, маленькая, странноватой наружности собачонка; престарелая дама в бигуди чистит курицу в фарфоровой раковине. Один мусор, ничего полезного.

Извлекши из машины свое угловатое юношеское тело, он махнул поджидавшим у него за спиной маленьким мальчику и девочке. Дети тут же забрались на сиденье. Мальчик выбрал тюбик с губной помадой – той, что была потемнее, – и принялся рисовать круги на лобовом стекле. Девочке явно пришлись по вкусу фотография собачонки, смахивающей на крысу, и карманное зеркальце – их она сунула в висевшую на шее грязную мошну из кусков кожи, сшитых грубой нитью. Тем временем здоровяк обнаружил под сиденьем бутылку с антифризом; потряс ее – почти пустая.

Багажник ему открыть так и не удалось, поскольку под рукой не оказалось ломика, а болтавшиеся на цепочке в замке зажигания ключи абсолютно ничего для него не значили. Он вообще не понимал, зачем они, хотя догадывался – в багажнике могло скрываться нечто интересное.

На обратном пути, идя через лес, они засекли сову, дождались, пока та выследила и напала на свою добычу – здоровенную лягушку-вола, почти неразличимую на ватерлинии. Они наблюдали, как сова вернулась на свое дерево вместе с лягушкой и начала рвать ее на части. Тогда мальчик с больной кожей метнул в нее камень. Снаряд угодил птице в грудь и опрокинул ее в куст ежевики. Маленькие дети вскрикнули от удовольствия. Но мальчик не стал возиться с добычей. Шипы доставляли слишком много хлопот. Пусть придет кто-то, кому эта дичь нужнее.

Ночь – время охоты для всех.

11:30

Кухня начала ей нравиться. Кухня станетотличной, если она окончательно наведет в ней порядок. Длинный раздвижной кухонный стол, просторная мойка, панорамное окно, через которое в избытке проникал свет – что тут может не нравиться? А вид там, на востоке, – просто загляденье: целое поле повядшего золотарника, сбегающее с пригорка, этакий необъятный задний двор. Два окна поменьше, западное и южное, тоже вкладывали свою лепту в освещение. А лучше всего – большая старинная пузатая печь в центре кухни. Достаточно большая, чтобы отапливать и ее и, возможно, обе спальни.

Кухня была самой большой комнатой в доме и, очевидно, предназначалась для того, чтобы стать сердцем дома. Обе двери вели прямо к ней: задняя дверь слева от раковины и входная дверь сразу за столом, рядом с огромным кожаным диваном. Очень удобно. Карла на мгновение отошла от раковины и осмотрелась. Да, красота. Подхватив с пола большой бумажный пакет с тряпьем и золой, Карла отнесла его на крыльцо, к мусорным бакам. «Какой чудесный день!» – подумала она. Солнце светило ярко, но воздух все еще ощущался слегка промозглым – вот и повод растопить печь. Вдалеке она слышала шум волн у береговой линии. Жаль, что не видать океана. Разве что альбатрос, дрейфующий высоко в полумиле отсюда, напоминал о нем.

Она открыла дверь дровяного сарая и обнаружила, что тот завален тополиными и дубовыми поленьями. На полу в ящике лежала растопка. Кто-то основательно подготовил это гнездышко к ее приезду. Грязи, конечно, хватало. Но этого следовало ожидать, и Карла не возражала против небольшой уборки. Спасибо уже за эти дрова – все-таки размахивать топором у нее пока не так чтобы хорошо получается; спасибо за список экстренных номеров – на случай, если ей понадобится врач или (что за глупости) полиция; спасибо за хорошую проводку, подключенный толком холодильник и удлинитель для ее электронной пишущей машинки. Кто-то даже бегло подмел здесь. Учитывая, что агент сказал, что это место не сдавалось уже больше года, не так уж тут и грязно. «Прошлое лето – мертвый сезон, – вот как он выразился. – Слишком много ядовитых медуз на пляжах». Карла рассчитывала на ужасный беспорядок – было приятно ошибиться в ожиданиях. Дом – в хорошей форме, в сарае лежит остро наточенный топор, на случай, если растопки будет мало… но, судя по виду набитого битком сарая, ей не придется пополнять запасы. Разве что если осень выдастся аномально холодной.

Карла совершила несколько ходок от сарая к печке и обратно, запасшись дровами на хороший срок, после чего приготовила чашку кофе и присела к столу – оценить оставшийся объем работы. Ванная вымыта, спальни вычищены, а теперь и кухня приведена в полный порядок. Значит, оставалась одна гостиная и, если ей очень уж того захочется, чердак. В принципе, если бы она на завтра не ожидала приезда Джима, Мардж и остальных, то с уборкой гостиной можно было бы несколько дней повременить, однако появление в доме целых шестерых гостей все же требовало дополнительного свободного пространства.

«Глупая идея, – подумала она, – позвать их всех сюда так скоро, еще до того, как я здесь обустроилась». Но она пригласила их импульсивно – что сделано, то сделано. Съемки Джима уже закончились, и кто мог знать, когда ему придется отчаливать в Лос-Анджелес ради очередной идиотской телерекламы или чего-то в этом роде. По крайней мере, для него визит окажется вполне своевременным. И все же как ее угораздило увлечься актером? Подобная публика вообще никогда не привлекала ее – актеры всегда прямолинейные, эгоцентричные. Но Карла прекрасно знала, почему связалась с ним. Все было просто: она никогда в жизни не видела никого красивее. Это признание самой себе заставило ее улыбнуться.

После Ника ей казалось намного приятнее просто иметь подле себя симпатичного парня. Такого, что будет спать с ней, изредка возить в разные места и при этом не пытаться ничего менять в ее жизни. С Ником все было намного сложнее и требовало от нее гораздо больших душевных сил, нежели она могла себе позволить. Нынче ее интересовали не столько парни, сколько работа – она всегда отдавала слишком большую часть своей жизни отношениям, и те никогда не складывались по-настоящему. Нынче Карла упрощала житье-бытье ради карьерного роста; осознавая достигнутые успехи, чувствовала контроль над собой – и получала огромное удовлетворение. Что до Джима – он был очень красив, и к нему было здорово прижиматься. Этого ей пока хватало с лихвой.

Карла рассеянно потягивала кофе, глазами следя за ярким пятном солнечного света на кухонной стойке. «Даже отношения с Ником теперь стали проще», – подумала она. После всех перипетий они умудрились остаться друзьями. Сейчас она с нетерпением ждала с ним встречи. Карла вспомнила, как он ревновал ее к Джиму на первых порах, – и порадовалась, что этот период уже пройден. Между ними состоялся тот «маленький разговор», на деле растянувшийся до самого рассвета, – но это уже дела минувшие. Если разобраться, то нынче ей от мужчин требовались только две вещи: секс и дружба. Джим давал ей первое, Ник – второе, и жизнь, похоже, сложилась для нее неплохо.

Карла стала продумывать, как разместит гостей на ночь. Ник и Лора, рассудила она, устроятся в одной спальне; Мардж и Дэн – во второй; тогда как они с Джимом, скорее всего, улягутся на старую раздвижную кушетку у окна в гостиной – надо заранее вычистить ее выдвижную часть. Одним махом прикончив остатки кофе, будто виски, она приступила к работе.

Планировка дома казалась довольно чудно́й – складывалось впечатление, будто при постройке только в последний момент вспомнили, что надо куда-то впихнуть и гостиную. Комната протянулась вдоль стены первой и самой большой спальни, словно ей также было суждено стать еще одной спальней, и в итоге получалось, что с одной стороны дома – кухня, непомерно огромная, а с другой – целых три спальни примерно одинакового размера плюс ванная. Еще в гостиной имелся небольшой камин, и Карла решила заранее приготовить для него запас дров, ибо предвидела, что, с учетом расположения основного очага в кухне, тепла не хватит на «дальний» обогрев. Кроме того, в этой комнате, в отличие от остальных помещений дома, ощущался специфический, хотя и несильный запах плесени, что никак не радовало новую хозяйку. Вся мебель была довольно старой, хотя, судя по ее виду, даже и в лучшие времена не отличалась добротностью. Один за другим Карла выносила стулья на улицу, чтобы они хорошенько проветрились, и вытряхивала пыль с подушек.

Одной из отличительных особенностей этой комнаты были проходившие под самым потолком массивные, вручную отесанные деревянные балки. Если верить словам агента по недвижимости, дом этот был построен не менее ста лет назад, и догадаться об этом можно было в первую очередь именно по этим стропилам – крепким, из красивого темного дерева. На них так и подмывало вырезать собственные инициалы, на добрую столетнюю (ну, или сколько еще просуществует этот дом) память, но это уже форменный вандализм. «Особенно атмосферным этот потолок станет в каминных отсветах, – подумала Карла, – когда сверху на меня заберется один красивый молодой киноактер». Мысли и пришедшие за ними на ум образы пробудили приятное волнение внизу живота.

«Стыд и срам, дорогуша».

И все же она надеялась, что камин в рабочем состоянии. В противном случае они с Джимом замерзнут тут к чертям. Конечно, можно оставить чердачную дверь открытой, и накопившееся за день тепло несколько смягчило бы стылость. Но… что-то не хочется. Что-то в этом старом чердаке было жуткое – пусть себе стоит закрытым. Нужно просто уже, в конце-то концов, прибраться – и сесть за растопку.

К двум часам в гостиной стало достаточно чисто, и Карла вернула большую часть мебели обратно. Она устала. Но день, по ее ощущениям, вполне себе удался, и она была рада, что решила покинуть мотель достаточно рано, чтобы закончить с уборкой сегодня. В противном случае гости застали бы ее за этим делом.

Где-то в глубине души Карле хотелось, чтобы гости уже уехали обратно, ибо сейчас, спася дом от наслоений пыли и грязи, она почувствовала его почти что своим. Нахлынуло приятное предчувствие того, что и правка рукописи пройдет как по маслу. Кухонный стол станет прекрасным рабочим местом. Более того, если раздвинуть его на полную длину, он окажется самым большим рабочим столом за всю ее карьеру. Всяко не та фанерная дощечка в три четверти дюйма толщиной из ее нью-йоркской квартиры и не офисный стол, извечно заваленный корреспонденцией и договорами. На этот – хоть ноги закидывай. За таким-то столом за месяц можно достигнуть большего, чем за два – в прежней домашней обстановке. Еще и тишь такая волшебная кругом, и мысли сами рвутся в долгий полет. Никаких баров, отвлекающих внимание по вечерам, никаких похмелий с утра, а с отъездом Джима – еще и никаких мужчин, только усложняющих ее жизнь.

Впрочем, временами ей будет все же не хватать крепкой мужской ласки, и на секунду она даже представила себе, какие парни могут водиться в этой местности. Скорее всего, самые обычные фермеры и рыбаки. А что, это может оказаться даже занятным. Интересно, а нормальный культурный бар в этой глуши тоже имеется? Надо как-нибудь забраться во взятый напрокат «Пинто», лично все обследовать. Но не более чем один-единственный раз. И никаких увлечений – ради бога, ничего даже отдаленно похожего на романы. Она здесь, чтобы продолжить работу над книгой о рок-н-ролле пятидесятых годов; у нее – контракт, и должна получиться хорошая книга, которая сделает Карлу известной… или хотя бы ее кто-нибудь да рассмотрит на должность полноправного редактора. Большие деньги и радужные перспективы, вот что ей нужно. Вот что ей важно.

Через пять дней гости съедут, и она сможет приступить к работе. Долгие одинокие прогулки по морю и восемь часов в день за машинкой. Звучало как рай. Книга получится солидной, полностью профессиональной и захватывающей. Мечта редактора. Ее начальник предоставил ей две дополнительные недели к отпуску при том понимании, что, когда она вернется в город, рукопись будет завершена. Конечно, будет! Вот только закончит она ее уже через неделю, причем работая не на износ, в свободном графике, а все остальное время посвятит отдыху, побудет немножко одна. Карла понимала, что слегка жульничает, получая полный оклад на таких условиях, но она очень усердно работала – значит, заслужила этот отгул, эту прибавку к отпуску.

Но, раз уж хочется нормально отдохнуть, надо сперва разобраться с чердаком.

Она туда уже поднималась. Довольно грязное оказалось местечко. Старая привычка к чистоте и порядку вынуждала ее провести там хотя бы поверхностную уборку. Ну что ж, раз надо, значит надо, но первым делом следовало завершить наиболее неотложные дела. Сначала надо проверить, можно ли вообще пользоваться печкой.

Карла вышла наружу, заглянула в сарай, набрала там немного щепы для растопки и взяла несколько увесистых поленьев. Затем вынула из лежащей неподалеку газеты листы со спортивной сводкой, сделала из них крупный ком, посыпала его сверху мелкой щепой и в это «гнездо» уложила три полена. Проверила, открыта ли заслонка вытяжки, запалила спичку и бросила ее в бумагу. Ввысь потянулась струйка густого белого дыма, и скоро на ее глазах уже плясало веселое и яркое пламя.