На линии огня

Глава 1

В учебниках для курсантов пишут, что огонь – это реакция окисления. Сухая химия. Формула, которую можно расписать мелом на доске, стереть тряпкой и пойти пить пиво. Чушь собачья.

Любой, кто хоть раз входил в горящую квартиру, знает правду.

Огонь – это зверь. Древний, голодный и чертовски умный.

У него есть анатомия. Я слышу, как бьется его сердце – гулкий, низкочастотный рокот, от которого вибрируют бетонные плиты перекрытий. Я знаю, как он дышит: этот жадный, свистящий вдох, когда ты выбиваешь дверь, и сквозняк бьет тебе в спину, подкармливая красного дьявола свежим кислородом. Я вижу, как он жрет – с хрустом, с чавканьем пожирая старый паркет, дешевые обои, чьи-то свадебные фотографии и плюшевых медведей.

Он не просто сжигает. Он танцует. Изгибается, дразнит, прячется в пустотах стен, чтобы прыгнуть на тебя со спины. Он считает себя здесь хозяином.

Но хозяин здесь я.

– «Бес», давление в норме? – голос в наушнике прорезал треск помех и рев пламени.

Этот голос. Позывной «Центр».

На секунду я замер. Вокруг меня рушился мир – лопались стекла, падали перекрытия, температура перевалила за триста, – а в моем ухе звучала чистая, прохладная вода. Её голос был низким, с едва заметной хрипотцой, текучим, как горная река. Он всегда звучал так, будто его обладательница сидит не в душном зале ЕДДС с кружкой остывшего кофе, а лежит где-то на шелковых простынях, и единственная её проблема – какой выбрать десерт.

Контраст между адом вокруг меня и этим бархатным спокойствием в ушах действовал лучше любого наркотика. Она была моим якорем. Пока я слышал её, я знал, что выход есть.

– Давление в норме, Центр, – отозвался я. Мой собственный голос в маске звучал глухо, как из бочки, смешиваясь с тяжелым дыханием аппарата. – Готовы к входу. Чип, не спи! Держи ствол, мать твою, а то усы опалишь, девки любить не будут.

Саня «Чип», мой стажер, что-то промычал в ответ. Я чувствовал, как дрожит рукав под нашими пальцами – вода внутри него была готова вырваться под диким давлением. Саня боялся. Я видел это по тому, как дергался луч его фонаря. Это нормально. Если ты не боишься огня, ты либо идиот, либо уже труп.

Мы стояли на седьмом этаже панельной высотки в спальном районе Авачинска. За закопченными окнами подъезда бесновался ноябрьский циклон. Ветер с океана швырял в стекла мокрый снег вперемешку с пеплом – Корякский вулкан сегодня с утра решил напомнить, кто на полуострове главный, и присыпал город серым налетом.

Снаружи – ледяной ад, внутри – огненный. Добро пожаловать на Камчатку.

– Ну что, красавец, – шепнул я, обращаясь к зверю за дверью. Краска на металле вспучилась пузырями. – Потанцуем?

Удар ногой. Дверь поддалась с жалобным скрипом.

Нас встретил рев. Огонь метнулся навстречу, пытаясь лизнуть боевку, найти щель в защите, добраться до кожи. Температура скакнула так резко, что защитное стекло шлема на миг запотело, а датчик температуры на запястье истерично запищал.

Многие гражданские думают, что пожарные заливают огонь водой. Это дилетантский взгляд. Водой можно поливать грядки на даче. Огонь мы душим.

Это искусство, похожее на ножевой бой. Ты должен двигаться быстро. Отрезать ему пути отхода. Перекрыть кислород, загнать в угол, как бешеную собаку, и только тогда нанести удар.

– Давай! – рявкнул я, перекрикивая гул.

Струя из ствола ударила в потолок, разбиваясь в мелкодисперсную пыль. Вода мгновенно превратилась в пар, расширяясь в тысячи раз, вытесняя воздух. Зверь захлебнулся. Он зашипел, огрызнулся клубами черного, жирного, удушливого дыма, но отступил. Я видел, как красные языки свернулись, прижались к полу, скуля от боли. Видимость упала до нуля.

Мы шагнули в это серое, горячее молоко. Я шел на ощупь, пиная ботинками обломки мебели. Адреналин бил по вискам привычным ритмом, заглушая страх. В этот момент я чувствовал себя живым как никогда. Это странная, извращенная зависимость: стоять посреди разрушения, чувствовать, как плавится пластик на твоем шлеме, и знать, что ты сильнее стихии.

– Кухня чиста. В комнате очаг локализован, – доложил я. Легкие горели даже через фильтры.

– Принято, Бес. – В голосе диспетчера проскользнула едва уловимая нотка… облегчения? Или мне показалось? – Пострадавшие? Скорая на месте, реанимация у второго подъезда.

– Ищем.

Я прошел вглубь комнаты. Диван тлел, испуская едкий желтый дым. Телевизор расплавился и стек на пол черной лужей, похожей на нефть. У окна, там, где воздух был чуть чище, сидел сжавшийся комок.

Старушка. Она завернулась в мокрое одеяло и прижимала к груди что-то рыжее и меховое. Её глаза, огромные на черном от сажи лице, смотрели на меня как на пришельца. Впрочем, в полной экипировке, с топором на поясе и в маске, я и выглядел как космонавт-убийца.

Я присел перед ней, стараясь не делать резких движений.

– Вечер добрый, мать, – я подмигнул ей сквозь стекло, хотя она вряд ли это увидела. – Жарковато у вас сегодня. Коммунальщики опять с отоплением перестарались?

Она моргнула, всё еще не веря, что этот кошмар закончился. Губы у неё тряслись.

– Кот… – прошелестела она. – Васька…

– Ваську тоже спасем. И фикус, если он там выжил. – Я легко, будто она ничего не весила, подхватил её на руки. – Чип! Забирай кота. И только попробуй уронить, лично уши оторву.

Мы вышли из подъезда через десять минут.

Контраст ударил как кувалдой. Холодный, сырой воздух Авачинска обжег распаренную кожу, стоило мне стянуть шлем. Ветер тут же взъерошил мокрые от пота волосы, бросил в лицо горсть ледяной крупы. Я жадно вдохнул этот запах – фирменный коктейль моего города: океанская соль, вулканическая сера, выхлопные газы и горелый пластик.

Внизу уже мигала синяя гирлянда спецсигналов. Ирка «Валькирия», наш парамедик, коршуном налетела на бабулю, на ходу накидывая ей кислородную маску и раздавая команды санитарам.

Я отошел к борту пожарной машины, стянул краги и прислонился лбом к холодному металлу. Руки дрожали – отходняк. Это всегда приходит потом, когда зверь уже в клетке.

Пошарив в кармане боевки, я достал помятую пачку мятных леденцов. Закинул две штуки в рот. Курить хотелось так, что сводило скулы, до темноты в глазах, но я пообещал себе завязать. В десятый раз за этот год.

– Хорошо сработали, Глеб Сергеевич! – Саня стянул шлем, его лицо было перемазано сажей, как у шахтера, только белые зубы сверкали в улыбке. – Я там такой кадр снял, пока мы выходили! Сейчас смонтирую, музыку наложу – бомба будет.

– Телефон в задницу себе залей, Спилберг, – беззлобно отозвался я, рассасывая конфету. – Иди рукава скатывай. И проверь баллоны, чтобы пустые не сдали.

Я вытер лицо рукавом и облокотился на борт машины, глядя вниз, на расстилающуюся панораму.

Авачинск. Город, который держится на честном слове и сейсмоустойчивых сваях. С этой точки, с сопки, он казался игрушечным набором серых бетонных кубиков, рассыпанных по берегу бескрайней, свинцовой бухты.

Красивый? Нет, в привычном понимании он не был красивым. Здесь нет пряничных домиков и вылизанных газонов. Это суровый, шрамированный город. Город-боец. Над ним, подпирая тяжелое небо, возвышались «Домашние» вулканы – Корякский, Авачинский и Козельский. Белые, величественные исполины, которые смотрели на нашу человеческую суету с ледяным равнодушием древних богов. Они спали, но мы все знали: этот сон чуткий.

Многие бегут отсюда. Бегут на «материк», туда, где теплее, где дешевле помидоры и где земля под ногами не пытается сбросить тебя, как норовистая лошадь. Где климат не пытается тебя убить.

А я любил это место. Любил до скрежета зубов.

За эту честность. Здесь природа не декорация, а полноценный участник событий. Здесь океан пахнет йодом и опасностью, а ветер выдувает из головы всю дурь. Здесь ты чувствуешь себя живым, балансируя на краю земли. Это мой дом, моя личная зона отчуждения, и я не променял бы этот вид на вулканы ни на какие пальмы.

Вздохнув, я поднял голову к небу. Низкие, свинцовые тучи цеплялись брюхом за сопки. Где-то там, в невидимых эфирных волнах, всё еще звучал её голос. Она раздавала команды другим расчетам, отправляла кого-то на ДТП на объездной, кого-то – снимать ребенка с козырька подъезда.

«Центр». Моя невидимая валькирия. Мой личный сорт успокоительного.

Интересно, какая она? Наверняка сексуальная. Длинный ноги, тонкая талия, идельные формы… Ну, не может быть подругому, когда у тебя такой, голос.

Знала бы она, о чем я думаю, когда её голос велит мне возвращаться на базу. Знала бы она, как часто этот голос вытаскивал меня с того света, когда хотелось просто лечь в огонь и закрыть глаза.

– Бес, отбой по вызову. Возвращение в часть, – прозвучало в динамике рации на груди. Тон сухой, деловой. Ничего личного.

– Тебя понял, моя хорошая. Уже лечу, – пробормотал себе под нос, не нажимая тангенту.

Смена закончилась. Огонь был задушен.

Теперь предстояло самое приятное. Сдать смену, смыть с себя сажу и запах гари, переодеться в гражданское и просто ехать домой. В мою «сталинку».

– Петрович, заводи! – крикнул я, запрыгивая в кабину. – На базу.

Через час я уже сидел за рулем своего личного «танка» – старенького, но надежного «Ленд Крузера». В салоне пахло елкой от ароматизатора и немного – моим усталым телом. Мышцы гудели, требуя горячего душа и горизонтального положения.

Авачинск уже погрузился в сумерки. Фонари выхватывали из темноты мокрый асфальт и грязные сугробы на обочинах. Я ехал не спеша, наслаждаясь тишиной. Никаких сирен, никаких криков, никакого треска пламени. Только шуршание шипованной резины и спокойный блюз из колонок.

Я мечтал о подушке. Я почти чувствовал её прохладу щекой.

До дома оставалось всего два поворота. Я притормозил на красном светофоре, барабаня пальцами по рулю в такт музыке. В зеркале заднего вида никого не было. Пустая дорога, редкие снежинки в свете фар. Идиллия.

И тут – удар.

Резкий, глухой толчок в задний бампер. Джип качнуло, моя голова мотнулась, зубы клацнули.

– Да вы издеваетесь, – выдохнул я, глядя в зеркало.

Позади моего внушительного бампера, уткнувшись носом в фаркоп, стояла какая-то красная малолитражка. Что-то вроде бешеной табуретки на колесах. Кажется, «Матиз» или что-то столь же несерьезное для наших дорог.

Усталость как рукой сняло. На её место пришла глухая, тягучая злость. Только не сегодня. Только не сейчас.

Я заглушил мотор, включил «аварийку» и вышел из машины. Холодный ветер тут же забрался под куртку, но мне было плевать. Я подошел к месту «поцелуя».

Моему фаркопу было абсолютно все равно. А вот у красной букашки бампер треснул, и фара печально косила в сторону.

Дверь малолитражки открылась, и на свет божий явилось… чудо.

Это было нечто среднее между полярником-неудачником и перепуганным пингвином. Девушка была крошечного роста, но куртка на ней была размера на три больше, чем нужно – настоящий пуховой скафандр цвета мокрого асфальта. Голова тонула в белой вязаной шапке с помпоном размером с хороший грейпфрут, а на носу, словно два иллюминатора, сидели огромные очки в роговой оправе.

Она поправила съехавшие очки и опасливо посмотрела сначала на мой бампер, потом на меня. Я возвышался над ней, как Корякская сопка над ларьком с шаурмой.

– О господи, – пискнула она. Голос был тонкий, виноватый. – Я… Вы меня извините, пожалуйста! Там лед, честное слово! Я тормозила, а она… она как покатится! У вас там всё очень плохо?

Она засеменила к месту столкновения, смешно переставляя ноги в огромных дутиках.

Я молча обошел её, даже не глядя в лицо. Присел у заднего бампера. Фаркоп – великое изобретение человечества. Мой стальной крюк торчал из пластиковой морды её «букашки», как клык кабана. У меня – ни царапины. У неё – дырка в бампере и разбитая фара.

– Дистанцию держать не учили? – прорычал я, выпрямляясь. Усталость давила на плечи бетонной плитой, и играть в джентльмена не было ни сил, ни желания. – Или в автошколе рассказали только, где педаль газа?

– Я держала! – она прижала руки в варежках к груди. – Говорю же, наледь перед светофором! Я правда не хотела, простите… Мы можем оформить европротокол, я сейчас позвоню…

– Какой к черту протокол? – я перебил её, брезгливо пнув кусок красного пластика, отвалившийся от её машины. – Девушка, на улице минус двадцать, я отпахал сутки и хочу спать, а не писать сочинения на капоте. На кой черт вы вообще покупаете эти капсулы смерти? В ней же убиться можно, если просто чихнуть погромче. Понакупают прав вместе с консервными банками, а нормальным людям потом бампера красить. Если водить не умеешь – сиди дома, борщ вари, а не на дороге мешайся.

Я знал, что грублю. Знал, что перегибаю. Но адреналиновый отходняк требовал выхода, и эта нелепая фигура в помпоне подвернулась под горячую руку.

Она замерла. За стеклами очков что-то изменилось. Виноватое выражение лица стерлось, как мел с доски. Она выпрямилась – насколько позволял её метр с кепкой – и шагнула ко мне. Теперь её голос звучал совсем иначе. Никакого писка. Холодная сталь.

– Слышь, Годзилла, – отчетливо произнесла она. – Тормози. Ты если большой и страшный, это еще не значит, что тебе хамить позволено. Про «борщ» – это ты сейчас своей бабушке расскажешь, она, наверное, до сих пор тебе сопли вытирает, раз ты такой нервный.

Я от неожиданности даже рот приоткрыл. Пингвин показал зубы.

– Чего? – только и смог выдать я.

– Того, – передразнила она, поправляя огромные очки средним пальцем (в варежке это выглядело особенно комично). – У тебя на твоем танке даже пыль не стерлась. А у меня, между прочим, ползарплаты на ремонт уйдет. Я извинилась по-человечески. А ты ведешь себя как типичное камчатское быдло на «Крузаке». Комплексы размером машины компенсируем, да?

Она хмыкнула, оглядывая мой джип:

– Хотя, судя по запаху гари, ты просто перегрелся. Иди остынь. Денег мне твоих не надо, претензий не имею. Еще вопросы есть, или ты дальше будешь стоять и портить мне воздух своим пафосом?

Я смотрел на неё и чувствовал, как злость улетучивается, сменяясь кривой ухмылкой. А девка-то с характером. Маленькая, да удаленькая.

– Ладно, – я поднял руки в примирительном жесте. – Уела. Живи, мелочь. У меня претензий тоже нет. Фаркоп крепкий.

– Мелочь – это то, что у тебя в штанах звенит, когда ты на людей кидаешься, – буркнула она, разворачиваясь к своей машине. – Бывай, дядя. И валерьянки попей.

Она нырнула в свою красную коробчонку, хлопнула дверью так, что с крыши слетел снег, и, яростно газуя, объехала меня по встречке.

Я хмыкнул, достал еще одну мятную конфету и сел за руль.

– Ну и язва, – пробормотал я, глядя вслед удаляющимся красным габаритам. – Зато взбодрила.

Остаток пути я ехал, предвкушая горячий душ. «Сталинка» встретила меня темными окнами и забитым двором. Мест для парковки, как обычно, было – кот наплакал. Я сделал круг по двору, высматривая щель, куда можно втиснуть «Крузак».

Ага, вот оно. Единственное свободное место в углу, под старым тополем.

Я начал заезжать задом, виртуозно лавируя между сугробом и чьим-то «Форестером». Заглушил мотор, выключил фары. Тишина. Наконец-то.

Открыл дверь, спрыгнул на снег и… замер.

Прямо рядом со мной, буквально в метре, стоял красный «Матиз» с разбитой левой фарой.

Я медленно поднял глаза. Из машины, кряхтя и пытаясь вытащить с заднего сиденья огромные пакеты из супермаркета, выбиралась моя новая знакомая. Белый помпон качнулся.

Она выпрямилась, держа в зубах ключи, повернула голову и увидела меня. Пакет в её руке предательски хруснул.

Мы стояли в свете тусклого фонаря подъезда и молча смотрели друг на друга. Судьба, похоже, обладала весьма извращенным чувством юмора.

– Соседи, значит, – констатировал я, прислонившись к капоту. – Ну, здравствуй, «мелочь».

Она закатила глаза так сильно, что это было видно даже в темноте, перехватила пакеты поудобнее и, гордо задрав нос с очками, прошествовала мимо меня к подъезду.

– Не обольщайся, Годзилла. Я просто живу в зоопарке, видимо.

Дверь подъезда хлопнула. Я остался стоять в темноте, слушая, как ветер шумит в ветвях тополя, и впервые за этот бесконечный, тяжелый день, искренне рассмеялся.

Глава 2

Спал я без снов. Темная, вязкая пустота поглотила меня целиком, едва голова коснулась подушки. Казалось, я только закрыл глаза, как реальность решила вернуться. И вернулась она не с первыми лучами солнца и не с запахом кофе, а с грохотом.

Звук был такой, словно кто-то пытался высадить мою входную дверь кувалдой. Или тараном.

Я подскочил на кровати, сердце бешено колотилось где-то в горле. Первая мысль – пожар. Рефлекс сработал быстрее мозга: ноги уже нащупывали пол, рука тянулась к несуществующей рации.

– Да открывай ты уже! – донеслось из коридора приглушенно, но истерично.

Не пожар. Хуже. Люди.

Я потряс головой, пытаясь отогнать свинцовую тяжесть. Посмотрел на часы. Цифры расплывались, но общий смысл был понятен: 05:14 утра.

– Кого там черт принес…

С пола поднялась огромная черная тень. Тор, мой ньюфаундленд, зевнул так, что челюсти хрустнули, и вопросительно ткнулся мокрым носом мне в ладонь. Для него любой стук в дверь означал гостей, а гостей он любил. Этот семидесятикилограммовый теленок был убежден, что все люди в мире созданы исключительно для того, чтобы чесать его за ухом.

– Сидеть, – буркнул я псу, натягивая спортивные штаны.

Я поплелся в коридор, чувствуя, как хрустят суставы. Стук не прекращался. Я щелкнул замком и рывком распахнул дверь, готовый убивать.

На пороге стояла она. Моя «любимая» соседка.

Без пуховика она казалась еще меньше. Какая-то безразмерная фланелевая пижама в клетку, на ногах – смешные тапки с заячьими ушами. Светлые волосы торчали в разные стороны, как взрыв на макаронной фабрике, а очки снова сползли на самый кончик носа.

Но вид у неё был такой, будто она пришла взыскивать долги за последние десять лет.

– Да вы издеваетесь! – выпалила она вместо «доброго утра».

Я моргнул, пытаясь сфокусировать зрение. Мозг отказывался обрабатывать информацию.

– Чего? – мой голос звучал как скрип несмазанной петли.

– Издеваетесь, я спрашиваю? – она повысила голос, тыча пальцем мне в грудь. Палец уперся в мою футболку, не причинив никакого вреда, но напор впечатлял. Она… в перчатках? – Я терпела музыку. Я терпела, эту вонь с подъезда. Но это уже перебор!

Я оперся плечом о косяк, чувствуя, как начинает пульсировать висок.

– Женщина, – медленно произнес я. – Пять утра. Ты бессмертная, что ли? Иди спать.

Я попытался закрыть дверь, но она выставила ногу в тапочке, блокируя проход.

– Спать?! – взвизгнула она. – Спать?! Да как тут уснешь, когда у тебя в стене кто-то скребется, как проклятый шахтер?! У меня кровать вибрирует!

Я моргнул, тупо глядя на неё сверху вниз. Какой еще скрежет? Какие вибрации? В квартире стояла мертвая тишина, если не считать гудения холодильника и моего собственного тяжелого дыхания.

– Женщина, ты бредишь, – прохрипел я, пытаясь закрыть дверь. – Нет тут никакого скрежета. Тебе приснилось. Иди проспись.

Она задохнулась от возмущения.

– Приснилось?! – взвилась она, подпрыгивая в своих нелепых тапках. – Я тебе сейчас покажу «приснилось»!

Не успел я опомниться, как эта мелкая фурия уперлась ладонями мне в грудь. Я ожидал чего угодно – крика, слез, полиции, – но не силового приема. Она психанула и с неожиданной для её габаритов яростью отпихнула меня в сторону. Я, расслабленный и сонный, пошатнулся, уступая дорогу.

Этого ей хватило. Она юркнула в образовавшийся проем и по-хозяйски зашагала по коридору.

– Эй! – рявкнул я, окончательно просыпаясь. – А ну стоять! Это частная собственность!

Но она не слушала. Мелкий танк в пижаме целенаправленно пер на кухню – видимо, именно та стена граничила с её спальней. Я поспешил следом, готовый вышвырнуть наглую соседку за шкирку, как нашкодившего котенка.

Она влетела в кухню, набрала в грудь воздуха, чтобы продолжить скандал, и вдруг замерла. Воздух вышел из неё тонким, сдавленным свистом. Глаза за стеклами очков округлились до размеров блюдец.

– А-а-й! – визгнула она, отшатываясь назад и врезаясь спиной в меня. – Это… это что такое?!

Посреди кухни, занимая добрую половину свободного пространства, возвышалась черная лохматая гора. Тор, услышав чужой голос и топот, решил, что пора вставать.

Огромный ньюфаундленд медленно поднялся, тряхнул головой, разбрызгивая слюни, и лениво посмотрел на гостью. Для него это был просто еще один человек, которого можно облизать, но для неё, судя по побелевшему лицу, он выглядел как медведь-людоед.

И в этот момент пес, решив, что утренняя гимнастика важнее знакомства, равнодушно отвернулся от нас к стене. Той самой стене.

Уперся в обои мощными передними лапами, выгнул спину дугой, сладко потягиваясь всем своим телом, и с наслаждением проскрежетал когтями по штукатурке, медленно сползая вниз.

Звук был такой, словно Фредди Крюгер решил сделать ремонт. Стена действительно завибрировала.

Соседка, все еще прижимаясь спиной к моему животу, медленно подняла дрожащий палец ( напомню, в одноразовых перчатках), указывая на довольного пса.

– Вот! – выдохнула она с победным ужасом в голосе, поворачивая ко мне голову. – Вот! Я же говорила!

Я перевел взгляд на стену. Там, на высоте моего плеча, красовались свежие, глубокие борозды, с которых на плинтус медленно осыпалась штукатурная пыль. Обои висели жалкими лохмотьями.

М-да. Неудобно получилось. Мальчик иногда так делал, я уже даже не обращал на это внимание.

– Ну… – протянул я, почесывая затылок и стараясь не смотреть на её победное лицо. – Допустим. Технически, это не скрежет. Это потягушки.

– Потягушки?! – взвизгнула она, отлипая от меня, но тут же вжимаясь в холодильник, потому что Тор закончил утреннюю разминку и развернулся к нам всем фасадом.

Теперь, когда он стоял на четырех лапах, он всё равно занимал пугающе много места. Тор склонил лобастую голову набок, и его карие глаза с интересом уставились на дрожащее недоразумение в пижаме.

– Убери его! – прошептала соседка, бледнея до цвета своих тапочек. – Он на меня смотрит… как на завтрак!

– Не льсти себе, – фыркнул я, шагнув к псу и потрепав его по холке. – Тор не ест вредных соседок. Он предпочитает премиум-корм и иногда – мои кроссовки. Тор, фу. Место.

Но «фу» для Тора сейчас звучало неубедительно. Он увидел нового человека. А новый человек в понимании ньюфаундленда – это объект, который нужно немедленно обслюнявить и залюбить до полусмерти.

Пес глухо гавкнул – звук был такой, будто в пустую бочку кинули кирпич, – и сделал шаг к гостье.

Соседка пискнула и, проявив чудеса эквилибристики, попыталась залезть на столешницу задом наперед, не сводя с монстра расширенных от ужаса глаз.

– Господи, он же огромный! Ты кого в квартире держишь, медведя?! – верещала она, отмахиваясь рукой, пока Тор тянулся к ней своим мокрым кожаным носом, чтобы обнюхать.

– Это ньюфаундленд, – устало пояснил я, хватая пса за ошейник и с усилием оттаскивая его назад. Туша поддавалась неохотно. – Он водолаз. Спасатель. Он тебя спасти хочет, а не сожрать.

– От кого спасти?! – истерично выкрикнула она, поджимая ноги к груди, сидя прямо на столешнице рядом с тостером.

– От инфаркта, который ты сейчас тут схватишь. Тор, сидеть!

Пес тяжело вздохнул, обиженно посмотрел на меня и плюхнулся на задницу.

– Видишь? – я развел руками. – Милейшее создание. А ты устроила истерику. «Скрежет, вибрации»… Ну почесал парень когти, с кем не бывает?

Она перевела взгляд с пса на меня, поправила перекосившиеся очки и, кажется, начала приходить в себя. Страх сменился возмущением.

– «Почесал когти»?! – ядовито переспросила, указывая пальцем на изодранную стену. – Ты видел, что он сделал с моей смежной стеной? У меня там штукатурка сыплется! Я думала, ты там трупы распиливаешь!

– Слушай, ну извини, – примирительно поднял руки. Сонливость окончательно прошла, уступив место головной боли. – Я возмещу ущерб. Куплю тебе… не знаю, беруши? Или мешок шпаклевки?

Она фыркнула, собираясь слезть со стола, но Тор снова радостно вильнул хвостом, и она тут же передумала, подтянув колени обратно к подбородку.

– Ты сейчас же уберешь этого зверя в другую комнату, – скомандовала она тоном строгой учительницы, хотя сидя на столешнице в пижаме с зайцами, выглядела это не очень авторитетно. – И мы поговорим нормально. Без… свидетелей.

Тор, услышав слово «нормально», решил внести свою лепту. Он вытянул шею и, воспользовавшись тем, что я ослабил хватку, смачно лизнул её голую пятку, свисавшую с края стола.