Капитан моего кошмара

Пролог

Лика смотрела в окно дорогого внедорожника, наблюдая, как капли дождя медленно сползают по стеклу, разбивая мир снаружи на кривые осколки. Мама на переднем сиденье светилась от счастья, сжимая руку своего нового мужа. Для неё этот переезд был сказкой, началом «новой жизни». Для Лики это было началом конца.

Огромные кованые ворота особняка открылись, пропуская их в ловушку из камня и панорамных окон. В холле было слишком светло и слишком пусто. До тех пор, пока на лестнице не показался он.

Данил, мой "сводный брат" не спускался — он словно парил над ними, глядя сверху вниз с таким нескрываемым презрением, что воздух в помещении мгновенно похолодел. На нем была школьная рубашка с небрежно расстегнутым воротником, под мышкой грязный футбольный мяч, а в голубых глазах — чистый, лед.

— Вот и наши дамы, — улыбнулся его отец, но Данил даже не шелохнулся.

— Значит, это они будут занимать гостевые спальни? — его голос прозвучал сухо и грубо. — Надеюсь, вы не планируете задерживаться здесь надолго?

Мамина улыбка на мгновение погасла, но Лика не шелохнулась. Она выстроила между ними невидимую стену, старательно рассматривая лепнину на потолке и позолоченную раму картины за его спиной — что угодно, лишь бы не сталкиваться с этим ледяным омутом в его глазах. Игнорирование было её единственным щитом. Она внушала себе: его ярость — это просто сквозняк, шум старых деревьев в саду, что-то далекое и не имеющее к ней отношения.

Данил сократил расстояние в два широких шага, вторгаясь в её личное пространство так резко, что воздух между ними, казался удушливым. Он привык ломать сопротивление одним взглядом. Он ждал, что она дрогнет, расплачется или начнет оправдываться, признавая его власть. Но Лика лишь поудобнее перехватила лямку своего поношенного рюкзака и, глядя куда-то в район его подбородка, ровным голосом произнесла:

— Где моя комната?

Его челюсть сжалась так сильно, что на скулах заиграли желваки. Эта девчонка смела вести себя так, будто он — пустое место. В ту секунду в голове Данила созрел приговор: он уничтожит этот её фальшивый покой. Он станет её тенью, её персональным адом, который будет поджидать за каждым поворотом школьного коридора и за каждой дверью этого особняка.

Героям 18 и более лет...

Чужие правила

Малика

Утро пахло пережаренными тостами и мамиными духами — слишком сладкими для такого раннего часа. Я сидела на кухне, лениво гоняя ложкой размокшие хлопья в глубокой тарелке. Молоко уже давно приобрело сероватый оттенок, а аппетит так и не появился. До звонка на первый урок оставалось тридцать минут, и я в сотый раз прикинула, успею ли я дойти пешком, если мама снова «забудет», что у неё дочь-выпускница.

Мама, уткнувшись в телефон, что-то быстро печатала, и её лицо то и дело озарялось такой глупой, восторженной улыбкой, что мне становилось не по себе.

— Малышка, я хотела с тобой поговорить, — она вдруг отложила смартфон и села напротив, приняв непривычно серьезный вид.

Я медленно подняла на неё взгляд и вопросительно выгнула бровь.

— Скажешь опять, что не можешь отвезти меня в школу? Совещание? Или внеплановый маникюр?

Мама лишь негромко рассмеялась, но глаза её оставались блестящими.

— Нет, Ли, я не об этом. Я хотела познакомить тебя кое с кем. Помнишь Павла? Я тебе рассказывала о нем…

Внутри у меня что-то неприятно ёкнуло. Павел. Тот самый «успешный бизнесмен», о котором она щебетала последние месяцы, но которого я успешно игнорировала в наших разговорах.

— В общем, он сделал мне предложение, и я согласилась, — выпалила она на одном выдохе. — Как-никак, мы уже два года встречаемся, Ли. Пора двигаться дальше.

Ложка со звоном ударилась о край тарелки. Двигаться дальше? Всего три года прошло с тех пор, как не стало папы. Три года тишины в его кабинете и нетронутых вещей в шкафу. А мама уже готова была упаковать нашу жизнь в коробки и переклеить ярлыки.

— И что ты хочешь от меня? — голос прозвучал резче, чем я планировала. — Чтобы я выбрала тебе платье? Или благословила ваш союз?

Я знала, что веду себя как колючий подросток, но обида жгла горло. Павел был богат, влиятелен и, судя по всему, собирался стать полноправным хозяином в нашей жизни.

— Лика, не ежься, — мягко сказала мама, пытаясь накрыть мою руку своей. — Я хочу, чтобы мы стали семьей. У Павла большой дом, и… у него есть сын. Твой ровесник. Вы будете учиться в одной школе, представляешь, как здорово? Тебе не придется быть одной в новом классе.

Я резко отодвинула стул и встала. Хлопья так и остались несъеденными.

— Семьей? Мам, у меня была семья. И впихивать меня в чужой дом к какому-то парню — это не «здорово». Это катастрофа.

Я подхватила рюкзак и направилась к выходу, не дожидаясь ответа. Через тридцать минут начнется литература, и это была единственная реальность, к которой я была готова. Новая жизнь, богатый отчим и сводный брат в мои планы точно не входили.

До звонка оставалось еще десять минут, когда я ворвалась в школьный коридор. Тяжелый рюкзак оттягивал плечи, но еще тяжелее было от мыслей, которые роились в голове. Я не хотела менять свою жизнь, не хотела делить свою территорию с кем-то посторонним. Но я была уверена на все сто: если мама решит выйти за него, мне придется несладко.

Павел — человек из другого мира. Я видела его фото в журналах: идеальные костюмы, жесткий взгляд, аура абсолютной власти. Мама говорила о нем с придыханием, как о спасителе. Но я знала правду — такие люди не подстраиваются под других. Не было ни единого шанса, что её новый муж захочет переехать в нашу уютную, но тесную квартиру, где каждый угол напоминал о папе.

Это значило только одно: переезд. В тот огромный, холодный особняк на окраине другого города, о котором мама вскользь упомянула за завтраком.

Я остановилась у своего шкафчика, прислонившись лбом к прохладному металлу. Гул голосов одноклассников казался невыносимо громким. Все они обсуждали выпускной, поступление в вузы, вечеринки... А я чувствовала себя так, будто меня насильно вырывают с корнем и пересаживают в чужую, отравленную почву.

— Эй, Лик, ты чего такая кислая? — ко мне подошла подруга, но я лишь качнула головой, не в силах выдавить даже дежурную улыбку.

— Мама решила выйти замуж, — буркнула я, поворачиваясь к Дашке.

— Ты гонишь, да? — Дашка рассмеялась, ожидая какой-нибудь шутки, но, когда увидела моё лицо, тут же прокашлялась. Веселье с неё смыло моментально. — Жесть... — тут же отозвалась она.

— Надеюсь, она не решит вырвать меня отсюда перед самым выпускным, — лишь ответила я.

Я старалась говорить ровно, но внутри всё дрожало от одной мысли о переменах. Последний класс — и так сплошной стресс, а тут ещё «новая семья». Взяв нужные тетрадки, я подхватила подругу под локоть, и мы направились в класс.

Весь день прошел как в тумане. Учителя что-то вещали о ЕГЭ, Дашка пыталась развлечь меня сплетнями, но я видела только одно: как мама собирает чемоданы.

После уроков мы стояли за углом школы, спрятавшись ото всех. Со стороны мы, наверное, выглядели как типичная стайка старшеклассниц: смех, яркие стаканчики с кофе и бесконечные уведомления в телефонах. Мои подруги из команды — Аня и пафосная, но верная Катя — что-то оживленно доказывали друг другу, периодически заглядывая в мой блокнот.

— Нет, ну вы посмотрите на неё! — Аня со смехом толкнула меня в плечо. — Лика, ты серьезно думаешь, что этот «финляндский финт» сработает против защиты парней?

Я закусила губу, сдерживая улыбку, и прижала блокнот к груди. В нём не было имен парней, которые нам нравятся, или списков покупок. Там были схемы. Стрелки, кружочки, тактика «высокого прессинга» и тайминг передач.

— Это не просто финт, — я постаралась придать голосу серьезности, хотя внутри всё пело от азарта. — Если мы вытянем их полузащиту на фланги, центр останется пустым. И тогда...

— И тогда «ба-бах»! — закончила за меня Катя, делая вид, что пробивает пенальти прямо в воздухе, едва не сбив туфлей стакан с латте.

Мы прыснули со смеху. Проходящие мимо мальчики в накрахмаленных рубашках покосились на нас как на сумасшедших.

— Пиши план, тренер! — Аня протянула мне ручку. — Во сколько сбор на заброшенном поле?

Я быстро зачеркнула старую схему и начала рисовать новую.— В семь. Когда у них закончится официальная тренировка.

Я записывала позиции, а сердце чеканило ритм, как мяч о газон. В этом кругу, среди схем и тактических споров, я была счастлива. И эта игра была единственным, что помогало мне дышать.

Вернувшись домой, я быстро скинула кроссовки и направилась в свою комнату, но меня прервал мамин кашель — такой нарочитый, словно она настойчиво привлекала моё внимание. Я тут же повернула голову и замерла.

— Лика, у нас гости, — улыбнулась мама, указывая на Павла.

Он как раз вставал из-за стола, аккуратно поставив чашку на блюдце. В жизни он выглядел ещё внушительнее, чем на фото: высокий, в идеально выглаженной рубашке, от которой веяло уверенностью и дорогим парфюмом. Чёрные волосы и небольшая щетинка на лице.

— Здравствуй, — проговорил он низким, бархатным голосом.

Я лишь коротко кивнула. В горле мгновенно пересохло. Как только я видела новых незнакомых людей, я тут же впадала в ступор, словно язык к нёбу прилипал. Вся моя утренняя решимость высказать протест куда-то испарилась, оставив только желание провалиться сквозь землю.

— Ну что ты встала? Проходи давай, — мама быстро подошла ко мне и, взяв за плечи, буквально подтолкнула к столу, усаживая на стул. — Лика у нас немного стеснительная, но это только поначалу.

Я вцепилась пальцами в край своей школьной юбки, стараясь не смотреть Павлу в глаза.

— Ничего, это понятно, — Павел сел напротив, сложив руки в замок. — Перемены всегда пугают. Но, Лика, я хочу, чтобы ты знала: в моём доме тебя никто не обидит. Я уже рассказал сыну, что вы переезжаете.

Я резко вскинула голову, переводя ошарашенный взгляд с Павла на мать.

— Какой еще переезд? — я почувствовала, как горло сдавило спазмом, а голос предательски сорвался на крик. — Мам, одиннадцатый класс! Экзамены, аттестат... Игр... — я вовремя прикусила язык, едва не выдав свой главный секрет. — Я никуда не поеду. Почему нельзя просто подождать до выпускного? Ты рушишь всё, что у меня есть!

Я вскочила так резко, что стул с грохотом отлетел назад. Мама замерла, пораженная тем, как быстро моя привычная робость сменилась неистовой яростью, а Павел продолжал молча наблюдать за этой сценой.

— Я остаюсь здесь, ясно? Тут вся моя жизнь: друзья, школа и… папа. Здесь всё напоминает о нём! — горячая слеза обожгла щеку. — Езжай сама, если хочешь. Я уже не маленькая, справлюсь. Будешь звонить по выходным.

Мама лишь печально смотрела на меня, а Павел в это время собственнически сжимал её ладонь, будто напоминая, что теперь он — её главная опора.

— Малышка, я понимаю твою обиду, — мягко начала мама, и от этого ласкового тона мне захотелось зажать уши. — Но я уверена, что ты быстро найдешь друзей в новой школе. Ты ведь у меня такая общительная, привыкнешь за пару недель. И оценки у тебя отличные — я не сомневаюсь, что ты блестяще сдашь экзамены и там.

Я посмотрела на них — таких счастливых, таких «правильных» — и почувствовала, как внутри что-то окончательно надломилось. Гнев улетучился, оставив после себя лишь пустоту.

— Почему никто и никогда не спрашивает моего мнения? — тихо спросила я. Мой голос больше не дрожал, он звучал бесцветно.

Не дожидаясь ответа, я развернулась и вышла, оставив их одних в этой уютной комнате, которая внезапно стала для меня чужой. Какой смысл рвать горло и что-то доказывать, если всё уже решили за моей спиной?

Всю неделю я напоминала саму себя лишь отдаленно — бледная тень, скользящая по коридорам когда-то уютного дома. Каждый раз, когда мама заводила свою привычную «шарманку» о том, какие коробки купить и что взять в первую очередь, я просто механически кивала. Мои пальцы мелко дрожали, и я спешила спрятать их в карманы худи или поскорее ускользнуть в свою комнату, пока она не заметила эту трещину в моей броне. Завтра мой мир официально разлетится на мелкие осколки. Я окажусь в чужом, холодном городе, в доме Павла — человека, который для мамы стал «спасением», а для меня оставался абсолютно чужим.

Прощание с Дашкой после уроков вышло скомканным, словно мы обе боялись, что если заговорим всерьез, то просто не сможем разойтись. Мы стояли у школьных ворот, вдыхая запах мокрого асфальта, и давали пустые обещания: созваниваться каждый вечер, слать кружочки в Телеграме, не заводить новых «лучших» подруг. Но в глубине души обе понимали, как беспощадно километры и новые лица съедают даже самую крепкую дружбу.

Вернувшись, я принялась за свой «чемодан памяти». Я паковала его с какой-то пугающей, маниакальной тщательностью. В ход шли старые билеты в кино, папины подарки и, конечно, его главная гордость — тяжелый футбольный кубок с золотым мячом. Когда я брала его в руки, мне казалось, что я всё еще чувствую тепло папиных ладоней. Мама разрешила не забирать всё сразу, оставив часть вещей в шкафах.

— Мы ведь будем возвращаться сюда на праздники, Ли, — мягко говорила она, искренне веря в свои слова.

Я не спорила. Но я точно знала: этот дом — всё, что у меня осталось от настоящей меня. И как только я получу аттестат, он станет моей единственной конечной целью.

Утро началось с шума. Павел пригнал целую «Газель» с профессиональными грузчиками, которые деловито таскали наши коробки. Глядя на это, я чувствовала, как нас выкорчевывают отсюда с корнем, не оставляя шанса прижиться обратно. Когда сам Павел, сияя от предвкушения новой жизни, галантно распахнул передо мной дверь своего люксового внедорожника, я лишь едва слышно буркнула «спасибо».

Едва оказавшись на заднем сиденье, я забаррикадировалась от их невыносимого счастья огромными наушниками. Пока они на передних сиденьях увлеченно ворковали о цвете салфеток для свадьбы и каком-то особенном креме для обуви, я яростно строчила Дашке сообщения, полные боли и сарказма. А когда слова закончились, достала блокнот. Карандаш с хрустом впивался в бумагу, оставляя рваные, хаотичные линии. Это был мой единственный способ не закричать и не сойти с ума, глядя в окно на то, как сумерки медленно стирают дорогу к моему прошлому.

Из кокона музыки и бесконечных линий в блокноте меня вырвали уже на пороге нового дома. Не успела я опомниться, как дверь внедорожника распахнулась. Передо мной стоял мужчина в безупречном черном костюме с вызывающе красной бабочкой. Он галантно протянул руку, будто я была как минимум принцессой, прибывшей на бал.

Я же в этот момент чувствовала себя неуклюжим бревном. Смущенно вложив свою ладонь в его, я буквально выкорчевала себя из глубокого кожаного кресла. Уверена, зрелище было то еще. Мои любимые, изрядно поношенные джинсы в обтяжку и безразмерное, растянутое худи превращали меня в бродяжку, случайно затесавшуюся в высшее общество.

Мама, вышедшая с другой стороны, выглядела как истинная леди в своем строгом, идеально сидящем платье. Рядом с Павлом они составляли идеальную пару с обложки журнала о «красивой жизни». На их фоне я казалась попрошайкой, которую подобрали у обочины из жалости.

Внутри кольнуло, но я тут же подавила это чувство. Ну и пусть. Главное, что я не пытаюсь казаться кем-то другим. В моем гардеробе есть и юбки, и летящие платья, но сегодня мой выбор был осознанным. Этот нелепый, мешковатый наряд был моим манифестом, моим безмолвным криком о грусти, который никто из них не захотел услышать.

Я смотрела на этот красивый особняк, и внутри всё болезненно сжималось. Это было жуткое, почти нереальное дежавю. Именно такой дом когда-то показывал мне отец, тыча пальцем в глянцевую страницу журнала.

💭 «Как только всё получится, у нас будет такой же, моя маленькая Ли», — шептал он, и я до сих пор помнила его нежную улыбку и тот блеск в глазах.

Глаза мгновенно застлала пелена слез, но я резко смахнула её рукавом худи. «Что это, Лика? Соберись. Не время раскисать», — приказала я самой себе.

Я шла за мамой и Павлом след в след, вцепившись в ручку своего чемодана так, будто в нем была вся моя жизнь. А по сути, так оно и было. Это был мой «чемодан тайн», мой личный алтарь памяти, который я не доверила бы ни одному услужливому парню с бабочкой.

Но стоило мне переступить порог, как пространство вокруг словно наэлектризовалось. Я почувствовала чужой взгляд еще до того, как подняла голову.

На галерее второго этажа, опершись на резные перила, стоял парень. Он не просто смотрел — он в упор таращился на нас, и в его взгляде не было ни капли гостеприимства. Скрестив руки на груди, он рассматривал нашу процессию с таким нескрываемым недовольством, будто мы были наглыми захватчиками, посягнувшими на его территорию.

Его светлая рубашка была небрежно расстегнута у ворота, а во всем облике сквозила холодная надменность. Наши глаза встретились, и я кожей почувствовала ледяную волну презрения. Он явно не собирался играть в «счастливую новую семью».

Данил поднял мяч с пола и запихнул её под подмышку, и не спешил спускаться. Он замер на верхней ступени, словно парил над нами, и во взгляде его было столько нескрываемого презрения, что воздух в холле мгновенно остыл на несколько градусов. Школьная рубашка с небрежно расстегнутым воротником, расслабленная поза и глаза — два осколка чистого, абсолютно мертвого льда.

— Вот и наши дамы, — Павел попытался разрядить обстановку улыбкой, но его сын даже не шелохнулся.

— Значит, это они займут гостевые спальни? — голос Данила хлестнул по нервам, как удар хлыста. — Надеюсь, вы здесь проездом и не планируете задерживаться?

Я видела, как мама вздрогнула, а Павел недовольно свел брови к переносице, но сама лишь равнодушно опустила взгляд на свой потрепанный чемодан. Единственное, что меня сейчас волновало — когда мне наконец покажут мою комнату. Его гонор, его колючие слова и эта демонстративная враждебность не задевали меня. Напротив, я его понимала. Если бы кто-то чужой вот так бесцеремонно вторгся в мой дом, заявляя права на мою жизнь, я бы тоже выставила иглы.

— Данил, проводи сестру и покажи ей комнату, — скомандовал Павел. Голос его звучал твердо, но в нем слышалось нарастающее раздражение.

Данил лишь издевательски фыркнул, даже не шелохнувшись.

— Никакая она мне не сестра, — отрезал он, и в его голосе сквозила почти физическая неприязнь. — Дом огромный, сама найдет. Не маленькая.

Павел смерил сына таким яростным взглядом, что воздух, казалось, затрещал от напряжения. Секундная дуэль глаз — и Данил нехотя сдался, хотя в каждом его движении читалось сопротивление.

— Следующая за моей, — бросил он, небрежно ткнув пальцем в сторону коридора, и демонстративно скрестил руки на груди.

Я начала медленно подниматься по лестнице, до боли в пальцах сжимая ручку чемодана. Вес моих «тайн» казался сейчас неподъемным. Остановившись на верхней ступени, прямо напротив него, я обвела взглядом череду одинаковых дверей.

— И какая из них твоя? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально бесцветно.

Данил не ответил сразу. Он медленно, почти брезгливо окинул меня взглядом — от пыльных кед до макушки. В этом осмотре не было интереса, только холодная оценка чего-то некачественного и дешевого. Затем он резко развернулся и зашагал вглубь коридора. Я потащилась следом, чувствуя себя лишней деталью в этом безупречном интерьере.

Но судьба, видимо, решила, что на сегодня унижений недостаточно. Раздался резкий хруст, и одно из колес моего старого чемодана, не выдержав веса папиного кубка и моей прошлой жизни, отлетело в сторону. С негромким стуком оно покатилось по ковровой дорожке и замерло прямо у ног Данила.

— Дрянь... — выругалась я себе под нос, чувствуя, как щеки обжигает румянец.

Данил остановился. Он медленно повернулся и посмотрел сначала на колесо, потом на меня. Этот взгляд был пропитан такой смесью превосходства и отвращения, что мне захотелось провалиться сквозь этот дорогой мраморный пол. Я поспешно подхватила тяжеленный чемодан на руки, прижимая его к себе, как щит.

Данил снова фыркнул, ничего не сказав, и просто поплелся дальше, оставив меня одну справляться с моей маленькой катастрофой в его идеальном мире.

Я пыхтела изо всех сил, но коридор, казалось, становился только длиннее с каждым шагом. Чемодан без одного колеса стал неподъемным, он больно бился о ноги, выматывая меня окончательно.

— Извини, — выдохнула я, едва переводя дух. — Может, уже покажешь комнату? Или ты специально ведешь меня кругами?

Я была на грани того, чтобы просто бросить вещи прямо посреди коридора. В этот момент Данил резко, порывисто обернулся. Не говоря ни слова, он вырвал чемодан из моих ослабевших рук. Его движения были резкими, злыми. Он распахнул ближайшую дверь, вошел внутрь и с грохотом швырнул мой багаж на пол.

— Эй! Ты что творишь?! — вскрикнула я, бросаясь к чемодану.

Сердце забилось где-то в горле. Я судорожно рванула молнию, боясь увидеть самое страшное. И предчувствие не обмануло. Пытаясь нащупать папины вещи, я почувствовала резкую, обжигающую боль. Тонкий осколок стекла впился в ладонь.

Среди одежды лежала разбитая рамка. С фотографии на меня смотрел отец — его лицо теперь было рассечено трещинами, как и моя жизнь.

— Вот же ты кретин... — прошипела я сквозь зубы.

Я принялась лихорадочно собирать осколки, не замечая ничего вокруг. К глазам подступили предательские слезы, мешая видеть, но я упорно их смаргивала. Я не хотела, не имела права плакать при нем. Спрятав порезанную руку в широкий рукав худи, я не успела заметить, как несколько алых капель сорвались вниз, пачкая рамку и дорогой ворс ковра. В ту секунду я ненавидела его всем сердцем.

Чужая кровь

Данил

Отец называл это «новым началом», а я называл это вторжением. Когда в холле появилась эта девчонка в растянутом худи, похожая на промокшего уличного котенка, мне захотелось просто закрыть глаза и дождаться, когда этот морок исчезнет. Она не вписывалась в наши идеальные стены. Она была шумом, которого я не заказывал.

Когда я швырнул её чемодан на пол, я хотел лишь одного — чтобы она поняла: здесь ей не рады. Здесь нет места для её старого барахла. Но звук разбитого стекла прозвучал в тишине комнаты слишком громко. Слишком окончательно.

Я ждал, что она закричит. Начнет качать права, побежит жаловаться отцу. Но она просто рухнула на колени перед своим чемоданом.

— Вот же ты кретин... — прошипела она.

Голос у неё не дрожал, он был пропитан такой ненавистью, что я невольно замер в дверях. Она собирала осколки голыми руками, лихорадочно, словно пыталась спасти что-то жизненно важное. А потом я увидел это.

Ярко-красные капли сорвались с её пальцев и упали прямо на светлый ковер. А потом — на старую, треснувшую фотографию. Она быстро спрятала руку в рукав, но было поздно. Запах крови — едва уловимый, металлический — мгновенно заполнил пространство между нами.

В груди неприятно кольнуло. Знакомое жжение под ребрами. Я думал, что прикончил это чувство еще четыре года назад, когда в доме внезапно стало слишком тихо. Мамаша не просто ушла — она выжгла всё за собой. Помню звон разбитого фарфора и её крики о том, как мы ей осточертели. Она прыгнула в машину к очередному "принцу", оставив нас разгребать осколки. Терпеть не могу слезы. Презираю слабость в любом её проявлении. Но больше всего я ненавидел себя за возникшее на долю секунды желание: подойти и вырвать эти проклятые осколки из её пальцев, пока она не разделала ладонь окончательно.

Я тут же раздавил эту мысль. Перебьется. Ни помощи, ни утешения она от меня не получит — я не нанимался в спасатели. Она здесь чужая, и я не намерен разыгрывать спектакль про «братика и сестренку». Отец притащил их в наш дом, вот пусть сам и разгребает последствия своего выбора. Я резко развернулся и вышел, поставив жирную точку грохотом захлопнувшейся дверь.

Я замер в коридоре, прислонившись спиной к холодной стене. Из-за закрытой двери донесся едва слышный, надрывный всхлип. Она что, серьезно? Рыдает из-за какой-то дешевой рамки? Или ей действительно настолько больно? Я всегда питал органическую неприязнь к женским слезам — эти «истерики» всегда казались мне способом манипуляции, чем-то, что нарушает мой покой.