В объятиях Нави: Кошмар Баюна

Пролог

Смертные привыкли думать, будто сны — это лишь пустые картинки, рождённые усталым разумом за день. Глупцы. Сновидения — это древняя, первородная магия, которую каждый человек носит внутри себя, бережно прикрывая веками, пока спит. И в этой магии сокрыт строгий, нерушимый закон Нави.

Страшный сон — это не всегда плохо. Истинный кошмар — это предупреждение. Это знак, кричащий о грядущей беде, или эхо сотворённого тобой зла, которое возвращается, чтобы очистить душу через страх. Заповедь изнанки сурова, но справедлива: кошмары никогда не приходят к чистым, хорошим людям. Мрак Нави лишь отражает то, что человек сам затаил в своём сердце. Так было веками.

Пока один навский преступник не решил, что правила созданы для того, чтобы их нарушать.

Велемир — высший дух кошмаров, хищник с зелёными кошачьими глазами и острыми когтями — однажды откровенно заскучал. Он посчитал, что наводить леденящий ужас на праведников и грешников без разбора, просто ради собственной забавы и озорства — куда интереснее, чем следовать древним законам. Он упивался своим могуществом, превращая чужие ночи в изысканный театр личного безумия.

Но всё в подлунном мире имеет свою цену. Навь не прощает долгов, и плата за вековую гордыню оказалась сокрушительной.

Этой платой стала любовь. Дикая, запретная, перевернувшая всю его суть любовь к дерзкой чужестранке из мира Яви, чьи шёлковые чёрные волосы пахли полуночной прохладой. Велемир, веками бывший чужим кошмаром, сам оказался в плену. А затем его собственная тёмная магия разрушила то единственное, чем он дорожил.

Теперь великий и ужасный чернокнижник заперт в своих пустых чертогах. Его гордое сердце разбито вдребезги. И каждую божью ночь он пытается залечить эту зияющую рану, бережно вкладывая свои самые светлые, полные боли и нежности воспоминания в хрупкую магическую сферу. Он ждёт. Он надеется искупить вину перед той, которая стала для него прекраснее самой ночи.

Глава 1

Кондиционер в папином внедорожнике не справлялся с августовской жарой, зато мама справлялась с созданием паники на ура. Она уже сорок минут проверяла по списку подарки для бабушкиного юбилея, попутно поправляя макияж и вздыхая так тяжело, словно они ехали не на праздник, а как минимум сдаваться в плен печенегам.

— ...И если твой брат опять привезёт этот ужасный разборный парник, я за себя не ручаюсь, — мамин голос набрал привычную драматическую высоту. Она обернулась на заднее сиденье. — Ксюша, выпрями спину! Ты будущая модель или горбун из Нотр-Дама? С твоим ростом и фигурой только сутулиться, ага. И платье, платье ты нормальное взяла? Только не говори, что опять вырядишься в этот свой безразмерный чёрный мешок, в котором тебя три раза обернуть можно!

Ксюша, лениво листавшая ленту в телефоне, даже не повела бровью. К маминой гиперопеке и вечным комментариям по поводу её модельной внешности она давно выработала железобетонный иммунитет. Она лишь поправила роскошную, гладкую чёрную прядь волос, которая упала на лицо, и лениво улыбнулась:

— Мамуль, это не мешок, это оверсайз. Самый писк уличной моды. И вообще, бабуля в прошлый раз сказала, что в чёрном я выгляжу «статисто и статно». Так что мы с ней на одной волне.

— Ой, ну конечно, нашла авторитет! — мама всплеснула руками и обречённо откинулась на пассажирское сиденье. — Твоя бабушка всегда была, мягко говоря, со странностями. Вся деревня её до сих пор за глаза ведьмой зовёт. Вот чувствует моё сердце, ругани за праздничным столом не избежать! Опять начнётся: «Окна на ночь занавешивайте, зеркала холстиной прикрывайте, Морок в избу не пускайте»...Тьфу! Взрослая женщина, семьдесят пять лет исполняется, а всё туда же — поверья, гадания, духи ночные. Чушь какая-то.

Отец за рулём только тихонько хмыкнул, благоразумно решив не ввязываться в женскую дискуссию, и прибавил газу. Дорожный указатель сообщил, что до деревни осталось всего десять километров.

Ксюша промолчала, отвернувшись к окну, но внутри у неё сладко замерло предвкушение. В отличие от скептичной мамы, Ксюша бабушкины «странности» просто обожала. С самого детства эти страшные и таинственные сказки про Навь, Прави и духов сновидений казались ей куда интереснее, чем скучные уроки обществознания. За последний год у Ксюши накопился целый вагон новых вопросов, которые она собиралась вывалить на бабушку, как только они останутся наедине. Ей безумно хотелось узнать, почему бабуля так трясётся над старыми вещами и что за скрытые смыслы таятся в древних славянских заговорах.

Если бы Ксюша только знала, что ответы на все эти вопросы она получит гораздо быстрее, чем рассчитывала.

Приехали они ближе к вечеру. Деревня встретила их оглушительным лаем собак, запахом печного дыма и суетливыми сборами. Юбилей отгремел шумно: тётки спорили о рецептах пирогов, дядя действительно привёз дурацкий парник, мама успела трижды схватиться за сердце из-за бабушкиных замечаний, а папа тихо спал на веранде.

К двум часам ночи дом наконец затих. В старом бревенчатом строении все давно спали. Ксюша, вооружившись фонариком на телефоне, кралась по скрипучим половицам. Цель была ясна — чердак. Днём бабушка строго-настрого запретила туда ходить, пробормотав что-то про «нечистое место» и «нечего там пыль глотать». А если девятнадцатилетней Ксюше что-то запретить, то это автоматически становится делом всей её жизни.

Дверь на чердак поддалась с жалобным, протяжным стоном. Ксюша замерла, затаив дыхание, но дом не проснулся. Она юркнула внутрь и поднялась по крутой деревянной лестнице.

Здесь, под самой крышей, царило царство теней. Лунный свет пробивался сквозь маленькое круглое окошко, выхватывая из темноты силуэты старых сундуков, сломанных прялок и связок сушёной травы. Воздух был густым, сухим и пах застывшим временем.

В самом дальнем углу Ксюша заметила странный высокий предмет. Он был бережно укутан плотной, потемневшей от времени холстиной.

— Ну и что тут у нас? Кощеева игла или бабушкино ведьминское приданое? — прошептала Ксюша, пробираясь сквозь завалы старых журналов.

Она ухватилась за край ткани и сдёрнула её. Под холстом оказалось огромное, в человеческий рост, зеркало в тяжёлой резной раме из тёмного, почти чёрного дерева. Узоры на раме напоминали переплетенные корни деревьев или змей. Само стекло было настолько засижено пылью, что не отражало ничего, кроме мутного серого ничто.

Ксюша чихнула, взмахнула рукавом своей толстовки и решительно протерла стекло.

Поверхность зеркала качнулась. Ксюше показалось, что по нему пошла рябь, словно по воде, в которую бросили камушек. Она моргнула, уставившись в глубину. Вместо захламлённого чердака и собственного заспанного лица она увидела там… что-то другое. Какая-то туманная чаща, очертания незнакомых избушек и странный, фосфорический свет.

— Так, Ксюха, меньше надо было слушать мамины бредни про ведьм, — пробормотала она, наклоняясь ближе к стеклу.

Любопытство заставило её подойти вплотную. Она вытянула шею, пытаясь разглядеть, не оптический ли это обман. Одеяло, которое она накинула на плечи, зацепилось за торчащий из пола гвоздь. Ксюша резко дёрнулась, потеряла равновесие и с коротким испуганным писком полетела прямо на зеркало.

В панике она выставила вперёд руки, ожидая оглушительного звона бьющегося стекла и острой боли.

Но звона не произошло. Зеркало не удержало её. Оно оказалось мягким, прохладным и податливым, как плотный туман. Ксюша с головой ухнула вперёд, словно провалилась в открытый дверной проём, и мир вокруг неё с диким свистом перевернулся.

Велемир сидел на толстом суку векового дуба, росшего на самой границе между чернеющим Навьим лесом и деревней смертных. Дух кошмаров вальяжно болтал длинными ногами в воздухе, не заботясь о высоте, и лениво перебирал тонкими пальцами с острыми чёрными когтями. Между его ладонями, словно живой, перекатывался небольшой тёмный шарик, сотворённый из клубящегося ночного тумана. Внутри шарика тускло поблёскивали искры — это был свежий, лично им сотворённый кошмар.

Сумерки в изнанке стремительно сгущались, окрашивая небо в густой чернильный цвет. Деревня внизу потихоньку затихала, люди гасили лучины и ложились спать, а Вел, хищно щуря ярко-зелёные кошачьи глаза, задумчиво размышлял, кого бы осчастливить своей новой хоррор-задумкой.

«Так, старосте на прошлой неделе снились упыри… скучно, — лениво думал Велемир, и его аккуратные чёрные кошачьи уши, прятавшиеся в волосах, чутко дрогнули. — Кузнецу — утопленники в колодце. Тоже банально. О! Нашлю-ка я на знахарку сон, где её любимая корова начинает говорить басом и требует вернуть долги по налогам. Да, это будет изысканно».

Он довольно улыбнулся, подбросив туманный шарик на ладони, но запустить его не успел.

Воздух вокруг внезапно стал липким и тяжёлым. В тишине Нави раздался странный, ни на что не похожий треск — словно кто-то с силой разорвал плотный кусок шёлка. В следующую секунду иссиня-чёрное небо изнанки осенило грандиозной, неестественной грозой. Огромная, ослепительно-белая молния с фиолетовыми искрами разрезала небосвод над деревенским краем и застыла, пульсируя, живя своей дикой, чужой жизнью.

От неожиданности и оглушительного магического импульса, который ударил по его навьим чувствам, великий и ужасный повелитель Морока совершил абсолютно непечатный кульбит.

— Твою же Макошь! — дико шикнул Вел.

Потеряв равновесие, он с треском полетел вниз. Его чёрный кафтан зацепился за сук, золотой пояс звякнул, и Велемир со всего маху грохнулся спиной в густую траву. Из его груди выбило воздух, а туманный шарик с кошмаром обиженно растаял в воздухе.

Вел перевернулся на живот, сердито шипя и ругаясь сквозь зубы на всех известных ему духов бездны. Его уши были прижаты к голове от возмущения и испуга. Приподнявшись на локтях, он уставился на небо.

Странная молния исчезла, но над приграничной избой Любавы всё ещё держалось едва заметное, фосфорическое сияние чужой, тёплой магии. В воздухе пахло озоном, грозой и... духами с ароматом ванили.

— Это ещё что за шутки Чернобога? — проворчал Вел, потирая ушибленную спину и выпуская чёрные когти. — У кого-то в деревне крыша поехала настолько, что пробила ткань миров?

Он поднялся, бесшумно отряхнул чёрные одежды и хищной, пружинящей походкой направился в сторону сияния.

Свечение над крышей деревенской избы постепенно угасло, оставив после себя лишь едва заметный запах ванили вперемешку с озоном. Велемир, обратившись бесшумным чёрным туманом, проскользил между ракитами и замер у приоткрытого окна. Опустившись на траву, он снова соткал своё человеческое тело, бесшумно поправил золотой пояс на чёрном кафтане и хищно усмехнулся.

— Ну надо же, тишина, — пробормотал он, подёргивая ухом. — Почудилось, значит. А Навь свидетельствовала: давненько я так глупо с деревьев не летал. Что ж, раз я уже здесь, то Любаве кошмар и нагоним.

Вел задумчиво выпустил чёрные когти. Любка была первой девчонкой на деревне — умной, статной, дочерью самого старосты. Местной «княжной». Несколько лет назад Велемир, к своему собственному ужасу, поймал себя на мысли, что безумно хочет заглядывать в её сны чаще обычного. Сам навский кошмар — и положил глаз на деревенскую девку! Но Навь быстро расставила всё по местам. Любава оказалась точно такой же, как все смертные, а в чём-то даже хуже. Высокомерной, наглой и пустой.

Вел до сих пор помнил, как ей было шестнадцать лет. Юный, рукастый, но ужасно нелепый и прыщавый Володька попытался сорвать для Любавы самый красивый полевой цветок и робко признался в чувствах. На что дочка старосты лишь громко, обидно рассмеялась на всю улицу, заявив: «Ты рожей-то не вышел, Володька! С твоими прыщами тебе только к Глашке-доярке в хлев идти. Мне нужен красивый, статный, высокий муж, чтоб дети были всем на зависть. А с тобой — один смех да сплетни!»

Ох и разозлился тогда Велемир. С тех пор он зарёкся не смотреть на Любаву с нежностью и решил проучить наглую девицу. Каждую ночь он изощрённо мстил ей, насылая один и тот же издевательский кошмар — толпы нелепых, прыщавых и косых женихов, от которых она в панике бежала по навьим болотам. Стоит ли говорить, что за три года Любава так и не нашла себе реального мужа, превратившись в бледную, задёрганную тень?

Вел тихо, злорадно рассмеялся. Между его ладоней снова соткался плотный туманный шарик. Внутри него уже клубился свежий Морок: сегодня прыщавый Володька в Любкином сне должен был явиться к ней в образе трёхголового змея, каждая голова которого требовала от неё поцелуя.

— Приятных сновидений, княжна, — шепнул Велемир.

Взмахом руки он запустил магический шарик прямо в приоткрытое окно избы. Тёмная сфера беззвучно влетела в комнату и мягко опустилась на грудь спящей возле подоконника девушки.

Вел победно скрестил руки, ожидая услышать привычный сонный стон, метания по соломе и слёзы. Но внутри избы воцарилась оглушительная, безмятежная тишина. Чёрная магия кошмара, едва соприкоснувшись с чужой душой и с глухим, невидимым для смертных щелчком отрикошетила.

Девушка лишь сладко почмокала губами во сне, перевернулась на другой бок и поудобнее устроилась на соломенном тюфяке.

Глава 2

Ксюша проснулась от оглушительного, утробного грохота. Где-то за стеной что-то с дребезжанием катилось, шуршало и глухо билось о деревянные перекрытия.

— Пап, ну хорош а... — сонно пробормотала она, натягивая невидимое одеяло на голову. — Время семь утра. Опять решил в сарае порядок навести или ключи от машины потерял? Имейте совесть, дайте будущей модели поспать...

Она лениво приоткрыла правый глаз и осеклась. Прямо над ней, вместо привычного белёного потолка бабушкиной гостевой комнаты, нависали массивные, потемневшие от времени деревянные балки. Кое-где между ними торчали пучки сушёной травы. Воздух был сухим, густым и пах печной гарью.

Ксюша резко приподнялась на локтях, чувствуя, как сердце испуганно пропустило удар. Под ней глухо зашуршала грубая солома.

— Так, Ксюха, без паники, — прошептала она, оглядывая комнату. — Значит, я всё-таки уснула на чердаке. Или так удачно грохнулась со стремянки, что отключилась и теперь вижу очень реалистичный сон про деревню девятнадцатого века.

Комната была крошечной и непривычно пустой. Бревенчатые стены, грубо сколоченный стол у окна, глиняный кувшин. Сама Ксюша была одета в длинную, до самых пят, белоснежную сорочку из плотного льна. На удивление, рубаха сидела на её высокой, стройной фигуре идеально, подчёркивая модельный силуэт, а роскошные чёрные волосы растрепались и волнами спускались до самой поясницы.

Вдруг за тонкой деревянной дверью оглушительно загремела посуда, и звонкий женский голос запричитал на весь дом:

— Любавушка! Доченька, просыпайся, горе ты моё! Кушать пора, оладушки остынут. Очнулась ли после ночи-то жуткой? Свят-свят...

Ксюша подскочила на соломенном тюфяке так, словно её ударило током. Её карие глаза округлились от шока.

— Какая ещё Любавушка?! — выдохнула она, хватаясь за голову.

Она несколько раз зажмурилась, изо всех сил зажмурила глаза, досчитала до трёх и резко открыла. Деревянные балки никуда не исчезли. Женщина за дверью продолжала греметь ухватом.

— Дурь какая-то... Этого просто не может быть! — Ксюша бросилась к распахнутому окну, надеясь увидеть папин внедорожник или хотя бы забор соседней дачи.

Но за окном расстилался абсолютно чужой, сероватый мир. Прямо под подоконником, в невысокой густой траве, лениво прохаживался огромный, лоснящийся чёрный кот с обманчиво мягкими лапками. Заметив Ксюшу, животное на секунду замерло, хищно прищурило ярко-зелёные глаза, а его аккуратные ушки на макушке подозрительно дёрнулись. Кот издал утробное, почти издевательское «мяу» и неспешно скрылся в кустах ракиты.

— Отлично,ещё и местная фауна надо мной издевается, — Ксюша шумно выдохнула и обернулась.

На лавке возле постели лежал сложенный сарафан. Девушка схватила его, расправила и тут же скривила безупречный нос в гримасе глубочайшего отвращения. Сарафан был плотным, грубым и имел дикий, тёмно-рыжий, почти оранжевый оттенок цвета взбесившейся лисицы.

Ксюша этот цвет ненавидела всей душой. Оранжевый всегда привлекал слишком много ненужного внимания, кричал о себе за версту, а она, несмотря на свою яркую внешность, в повседневной жизни предпочитала элегантный чёрный оверсайз.

— Ну и треш, — проворчала она, неохотно натягивая терракотовое убожество поверх белой сорочки. — Я в этом мешке похожа на бабу на чайнике. Если это затянувшийся прикол от мамы на бабушкин юбилей, то он зашёл слишком далеко.

Резко дёрнув засов, Ксюша распахнула дверь в коридор, готовая устроить разнос любому, кто посмел украсть её любимые джинсы.

Шаг — и она оказалась в просторной, залитой утренним светом горнице. Изба была большой, крепкой, добротной. Посреди комнаты тянулся огромный дубовый стол, за которым восседали двое.

Слева сидела женщина в накрахмаленном головном платке и чистом переднике, а справа — солидный, хмурый мужчина в очках. Одежда на обоих была приличной, даже дорогой по местным меркам, что выдавало их высокий статус.

— Садись, дочка, Любашенька, — защебетала женщина, указывая на свободную лавку. — Вон, оладушки только из печи, пышут!

Ксюша промолчала. Медленно, сохраняя свою царственную модельную осанку, она подошла к столу и царственно опустилась на скамью. Мужчина за столом грозно зыркнул на неё из-под очков и демонстративно отложил в сторону плотный свиток пергамента. Он скрестил руки на груди и принялся молча, буравящим взглядом наблюдать за каждым её движением.

Ксюша терпеть не могла, когда на неё так смотрели. Пряди чёрных волос скользнули по рыжим плечам, и она, вскинув идеальные брови, хлёстко выдала:

— Что?

Матушка всплеснула руками и испуганно запричитала:

— Ой, дочка... Ты это чего сегодня такая? А руки помыть с утра пораньше? А как же отцу-то сначала чашку чая подать, уважение оказать? Забыла, что ль, законы?

Ксюша нахмурилась, но спорить не стала — лишнее внимание ей сейчас было ни к чему. Она поднялась, сканируя взглядом незнакомое пространство. Заметив в углу деревянную лохань с подвешенным глиняным умывальником, она подошла, брезгливо сполоснула кончики пальцев и обернулась:

— Хорошо, помыла. А где чай?

Родители Любавы застыли и вылупились на неё так, словно у Ксюши прямо сейчас на голове выросли рога.

— Так вот же он, в кринке на печи греется, — осторожно, словно общаясь с умалишённой, проговорила мать.

— Ах, да... Точно, — Ксюша неловко подыграла, лихорадочно соображая, как налить этот местный напиток без привычного чайника. — А вода где?

Отец Любавы тяжело вздохнул и недовольно поджал губы. Мать обречённо покачала головой, жалостливо глядя на «дочь»:

— Ох, беда моя... Опять всю ночь кошмары мучили, Любашенька? Совсем тебя Морок навьих снов извёл, памяти лишать начал.

Ксюша быстро сообразила, что это идеальная отмазка, и упрямо кивнула. А что ей ещё оставалось говорить? Если она сейчас начнёт расспрашивать про смартфоны, джинсы и кондиционеры, её тут же примут за блаженную и запрут в каком-нибудь местном аналоге дурки.

«Ну, бабуля... — Ксюша зло стиснула зубы, наливая тёмную пахучую жидкость в глиняную чашку. — Ну, вернусь я домой, погоди у меня! Ох и устрою я тебе разнос за твои ведьминские штучки, ведьмовские гадания и сломанные зеркала! Удружила внучке, нечего сказать».

Матушка с отцом в конце концов тяжело вздохнули. Смирившись с Любашиной утренней «неудачностью» и списав всё на происки ночного Морока, отец вернулся к своему пергаменту. Мать же сочувственно покачала головой и попросила дочку о простом одолжении — сходить к колодцу за водой.

На эту невинную просьбу Ксюша снова уставилась на женщину круглыми, абсолютно непонимающими карими глазами. В её мире вода текла из крана, а в крайнем случае её привозил курьер.

Мать вздохнула, мягко взяла Ксюшу за локоть и вывела на деревянное крыльцо. Там она вручила девушке два тяжёлых пустых вёдра и странную, длинную выгнутую деревянную палку с крюками. Названия этого доисторического девайса Ксюша, разумеется, не знала.

— На, Любашенька, бери коромысло, — напутствовала мать, пристраивая палку Ксюше на плечи. — На нём вёдра-то сподручнее нести. Иди к колодцу, что на краю деревни, у самой рощицы. Да аккуратнее, не расплескай.

Ксюша проследила за её рукой и буквально вытаращила глаза от ужаса. Колодец чернел где-то на самом горизонте, у раскидистых деревьев, и расстояние до него от дома старосты казалось бесконечным. Для городской девчонки с модельной фигурой, чей максимум физических нагрузок ограничивался беговой дорожкой, это выглядело как изощрённая пытка.

Она тяжело сглотнула, попыталась сделать шаг, но деревянная палка съехала. Ксюша покачнулась, и одно из вёдер с оглушительным грохотом полетело с крыльца прямо в грязь.

— Да что ж за день-то такой! — проворчала Ксюша, поднимая жестянку. — Тут вообще есть служба доставки или хотя бы круглосуточный супермаркет?

Она предприняла вторую попытку, но, не рассчитав баланс, снова уронила уже второе ведро. За спиной раздались громкие, полные искренней скорби причитания матушки:

— Ох, батюшки... За что же нам горе такое? Совсем девке память отшибло, ведро удержать не может! Навьи духи, пощадите дитятко...

Качая головой, женщина поспешно скрылась в глубине избы, захлопнув дверь, чтобы не видеть этого позора.

Ксюша осталась стоять на крыльце в своём ненавистном тёмно-рыжем сарафане, с коромыслом наперевес и диким желанием высказать бабушке всё, что она думает о её антикварных зеркалах. Кое-как зацепив упрямые вёдра за крюки и пошатываясь от непривычной конструкции, она медленно поплелась по грунтовой дороге, поминутно спотыкаясь и кляня местный фитнес на чём свет стоит.

А на ветке старой ракиты неподалёку, укрывшись густой листвой, сидел Велемир. Его длинные чёрные волосы шевелил ветер, а аккуратные чёрные кошачьи уши так и ходили ходуном от с трудом сдерживаемого смеха. Его когти так весело впивались в кору, что он чуть снова не свалился. Высший дух кошмаров с диким восторгом наблюдал, как первая красавица деревни ведёт ожесточённую, но пока проигрышную войну с обычным коромыслом.

Глава 3

Ксюша наконец-то дотащилась до края деревни, чувствуя, как мышцы спины умоляют о пощаде. Возле бревенчатого сруба колодца стоял парень, и Ксюша замерла. В этот момент в её сознании словно щёлкнул чужой тумблер — ей на секунду подкинуло чужие, Любавины мысли. Чужая память настойчиво шептала, что этот Володька — прыщавый урод, неудачник и вообще не её уровня.

Вот только Ксюша смотрела на парня своими собственными глазами. И увиденное ей... очень даже понравилось.

За прошедшие три года Володька знатно раздобрел и превратился в настоящего, косая сажень в плечах, богатыря. Да, его лицо не было идеальным — от подростковых прыщей остались небольшие ямки, шрамы и неровности, но в целом он выглядел невероятно симпатично. Из-под светлого картуза выбивались пшеничные волосы, а глаза были чистыми, по-детски голубыми.

Володька как раз заканчивал качать воду. Заметив Ксюшу, он поджал губы — то ли от застарелой обиды, то ли от волнения. Он явно ждал очередной порции яда.

Ксюша приветливо улыбнулась и сделала шаг вперёд:

— Эй, поможешь, а?

От непривычной нагрузки её руки дрогнули, упрямое коромысло перевесило, и многострадальные вёдра с грохотом полетели вниз. Одно из них с размаху приземлилось прямо Володьке на ногу.

— Ой! Матушка-Макошь! — вскрикнул парень, хватаясь за ушибленный палец.

Ксюша в ужасе прикрыла рот ладошками, мгновенно подскочила к нему и бесцеремонно схватила его за огромную, мозолистую руку:

— Ой, божечки, прости пожалуйста! Честное слово, я не хотела! Сама с этой деревяшкой совладать не могу!

Володька замер, тупо уставившись на неё сверху вниз. Он рассматривал девушку и судорожно пытался понять — мерещится ему или нет? Лицо вроде бы Любкино: те же смоляные волосы, те же черты. Только вот на этом лице вместо привычной брезгливой злости и высокомерия читался искренний, смущённый испуг. И она... извиняется?

— Ты... заболела, что ль, Любаша? — осторожно спросил богатырь.

Сидящий на ветке ракиты Велемир в этот момент едва не поперхнулся воздухом и едва не выдал себя сухим смешком.

— Кошмары замучили, совсем спасу нет, — быстро соврала Ксюша, сделав жалобное лицо.

Володька сочувственно кивнул:

— Да уж, Велемир-то наш совсем лютует... Ладно, давай сюда свои вёдра.

Пока он уверенно качал воду, Ксюша с огромным любопытством наблюдала за процессом. Она даже бесстрашно перегнулась через край сруба, пытаясь разглядеть, далеко ли там, в темноте, блестит вода. Володька от такой прыти побелел и с явным страхом в голосе придержал её за локоть: