В объятия НаВи. Невеста с приданым

Глава 1

Гори оно всё синим пламенем, у меня отпуск!

Глава рекламного холдинга «Авангард» напоминал растревоженный муравейник, в который кто-то плеснул литром двойного эспрессо. Стены из стекла и бетона, панорамные окна с видом на деловой центр, дизайнерские пуфы неоновых цветов и бесконечный гул. Где-то в глубине опенспейса креативщики яростно спорили, можно ли использовать образ розового гуся для рекламы строительной компании, а менеджеры по продажам висели на телефонах, обещая клиентам «золотые горы и луну в подарок».

Валерия сидела на своем законном рабочем месте — за огромной стойкой ресепшена из белого искусственного камня. Это было её королевство. Перед ней высился новенький моноблок, на котором каждые три секунды всплывали уведомления, стоял органайзер с идеально заточенными карандашами и чашка с остывшим зелёным чаем.

Сама Лера сегодня выглядела как сошедшая с обложки глянца: идеальный вечерний смоки-айс, уложенные локоны и роскошное изумрудное платье-комбинация из натурального шёлка, которое выгодно подчеркивало фигуру. На ногах красовались умопомрачительные шпильки Christian Louboutin — одиннадцать сантиметров чистой гордости и боли. Лера оделась так не просто так: сразу после работы она планировала заскочить домой за собранным чемоданом и рвануть в аэропорт. Завтра утром её ждало море, белый песок и две недели полного цифрового детокса.

Внутренний таймер Леры вёл обратный отсчет. До конца рабочего дня оставалось ровно семь минут. Она уже мысленно пила «Пина Коладу» под шум прибоя, как вдруг селектор на столе зашёлся истошным писком.

— Валерия! Срочно ко мне! И захватите папку по тендеру «РосМясоПром»! — проорал из динамика голос генерального директора, Аркадия Борисовича.

Лера глубоко вздохнула, досчитала до трех, сохраняя на лице профессиональную улыбку «я-рада-вам-помочь-пожалуйста-умрите», и нажала кнопку ответа:

— Аркадий Борисович, папка у вас на почте. И на вашем столе. И в трех дубликатах у ваших замов.

— Валера, не умничайте! Тут правки от клиента! Они хотят, чтобы сосиски на баннере выглядели «более патриотично и духовно»! Срочно несите документы, нужно переписать концепт!

Лера закатила глаза так сильно, что едва не увидела собственный мозг. Она поднялась со стула, изящно поправила шёлковую юбку и поплыла в кабинет босса. Каблуки уверенно и хищно цокали по дорогому ламинату.

В кабинете директора царил хаос. Аркадий Борисович, мужчина пятидесяти лет в расстёгнутом дорогом пиджаке и с галстуком набок, яростно листал распечатанные макеты.

— Вот! Посмотри на это! — он ткнул пальцем в изображение сосисок на фоне триколора. — Клиент говорит, неубедительно! Надо добавить… не знаю, берёзок! Или куполов на задний план! Валерия, свяжись с дизайнерами, пусть переделают до утра.

Лера подошла к столу, плавно забрала из его рук многострадальный макет и посмотрела на наручные часы. Ровно 18:00.

— Аркадий Борисович, — её голос прозвучал мягко, но в нём отчетливо послышался хруст ломающегося льда. — Моё рабочее время официально окончено. Через три часа у меня регистрация на рейс. Завтра в это же время я буду лежать на шезлонге, и единственное «РосМясо», о котором я буду думать — это сочный стейк средней прожарки.

— Валера, какой отпуск?! У нас дедлайн! Проект горит! — директор умоляюще уставился на неё. — Ну кто, кроме тебя, может успокоить этих сумасшедших из отдела дизайна? Они же без тебя снимут анимацию, где сосиски танцуют калинку-малинку!

— Для этого у вас есть три проектных менеджера и целый штат аккаунтов, — Лера лучезарно улыбнулась и аккуратно положила папку обратно на стол. — Заявление на отпуск подписано вами лично еще месяц назад. Чемодан ждёт у двери. Билеты в сумочке. Так что, Аркадий Борисович, при всём уважении к духовным сосискам — гори оно всё синим пламенем. До встречи через две недели.

— Валерия, это саботаж! — крикнул он ей вдогонку, но Лера уже выходила из кабинета, победно цокая шпильками.

Вернувшись к ресепшену, она одним решительным движением выключила моноблок. Экран погас, унося с собой сотни неотвеченных писем, рабочих чатов и неадекватных правок. Лера подхватила свою сумочку, проверила в зеркале макияж — смоки-айс держался намертво, помада не размазалась.

— Ну всё, море, встречай свою королеву, — прошептала она, накидывая на плечи легкий тренч.

Дорога до дома превратилась в суровый логистический квест под названием «Успей за сорок минут, пока Москва окончательно не встала в глухие девять баллов». Лера ворвалась в свою квартиру как ураган. Счёт шёл на секунды. Тренч полетел на пуфик в прихожей, а сама она на ходу скидывала рабочую одежду, направляясь прямиком в ванную.

Горячий душ за рекордные четыре минуты смыл с неё весь офисный стресс, запах чужих распечатанных макетов и духовные сосиски Аркадия Борисовича. Выскочив из ванной, Лера критически осмотрела себя в зеркале.

— Так, Валерия, расслабляться рано. Начинаем операцию «Эстетика», — скомандовала она себе.

Первым делом — волосы. Её фирменное угольно-чёрное каре требовало идеальной геометрии. Лера вооружилась утюжком для волос, выпрямляя прядь за прядью с такой дотошностью, будто от этого зависел годовой контракт холдинга. Волосы легли волосок к волоску, зеркальным шёлком обрамляя лицо.

Следом пошёл макияж. Старый смоки-айс был безжалостно смыт, а на его месте развернулось настоящее бьюти-искусство. Лера вывела такие безупречные, острые чёрные стрелки, которыми можно было буквально резать стекло, наложила сияющий хайлайтер и завершила образ ультра-стойким блеском от Fenty Beauty с эффектом жидкого стекла.

Финальный штрих — одежда. Лера достала из шкафа лёгкое, струящееся изумрудное платье-комбинацию на тонких бретельках. Шёлк прохладной волной скользнул по коже. На ноги она надела сногсшибательные чёрные босоножки на тончайшей шпильке. Да, лететь в самолёте на каблуках — преступление против комфорта. Но Лера была непреклонна: она обязана выйти в терминал прилёта южного курорта так, словно сошла с подиума, а не выползла из эконом-класса после двух часов турбулентности.

— Идеально. Мужчины, держитесь, — ухмыльнулась она отражению.

Оставалось самое страшное — чемоданы. Их было два. Огромных. Ярко-розовых.

Лера подошла к ним, мысленно пересчитывая содержимое: «Патчи — три упаковки, фен с диффузором — есть, аптечка на все случаи зомби-апокалипсиса — на месте, четырнадцать нарядов на четырнадцать дней — упакованы». Закрыв замки с титаническим усилием и едва не сломав идеальный маникюр, она схватила ручки обоих гигантов.

Выкатывать два огромных чемодана из квартиры на шпильках, удерживая равновесие — это вам не презентации перед инвесторами защищать. Это была высокая эквилибристика.

— Так, левой, правой, держим спину, не падать! — бормотала Лера, катя свои розовые танки по коридору подъезда. — Если я выжила три года на ресепшене «Авангарда», меня никакой багаж не сломает.

Кое-как дождавшись лифта и спустившись вниз, она буквально вывалилась на улицу, где её уже ждало жёлтое такси класса «Комфорт плюс». Водитель, увидев шикарную девушку в изумрудном шёлке, которая уверенно шагает по асфальту на умопомрачительных шпильках и тащит за собой два баула, тут же выскочил из машины с округлившимися глазами.

— Девушка, давайте помогу! Вы как картинка, куда же вы с такими тяжестями? — всплеснул он руками, перехватывая чемоданы.

— В аэропорт, дорогой, в аэропорт! Навстречу счастью и полному отсутствию интернета! — весело отозвалась Лера, изящно запрыгивая на заднее сиденье и блаженно вытягивая длинные ноги.

Машина тронулась. За окном замелькали огни вечернего города, а Лера закрыла глаза, уже предвкушая, как через несколько часов она пройдёт через гейт, шагнёт на телетрап и окажется на борту самолёта.

Жёлтая машина затормозила у залитого неоновыми огнями терминала Шереметьево. Лера вышла из салона, вдохнула этот особенный, ни с чем не сравнимый воздух путешествий — смесь керосина, дорогого парфюма и предвкушения свободы — и победно улыбнулась.

Московский аэропорт жил своей грандиозной, суетливой жизнью. Огромное футуристическое здание из стекла и стали сверкало тысячами ламп. Потолки уходили куда-то в бесконечность, а под ними висели гигантские электронные табло, на которых сотнями строчек сменяли друг друга рейсы: Дубай, Стамбул, Мале, Бангкок. Вокруг шумел многоголосый улей. Народу было невероятно много: целые семьи с горами сумок, деловые мужчины в строгих костюмах, громкие туристические группы и стюардессы в безупречных формах, плавно катящие за собой маленькие чемоданчики.

Лера на их фоне выглядела как настоящая суперзвезда, случайно сбежавшая со съёмок рекламы. Изумрудный шёлк платья-комбинации мягко переливался под лампами аэропорта, каре лежало волосок к волоску, а чёрные стрелки делали взгляд невероятно уверенным. Окружающие невольно оборачивались, провожая глазами эту эффектную брюнетку, которая с гордо поднятой головой шла сквозь толпу.

Лера улыбалась одними глазами, хищно и целенаправленно выискивая в этом бесконечном пространстве стойки регистрации. Ей нужно было избавиться от своих розовых баулов. Катить за собой два огромных чемодана по глянцевому, гладкому полу аэропорта было сплошным удовольствием — колёсики приятно шуршали, а шпильки Louboutin отстукивали уверенный ритм: цок, цок, цок.

Остановившись у огромной декоративной инсталляции, Лера изящным движением расстегнула брендовую сумочку. Она достала распечатанный билет, просто чтобы в сотый раз насладиться строчкой «Статус: подтверждён», и проверила время. До посадки оставался целый час — идеальный тайм-менеджмент. Затем она выудила новенький смартфон. На экране гордо светились заветные «100%». Полная батарея — символ абсолютного триумфа над рабочими буднями.

— Такое упускать нельзя, — прошептала Лера.

Она выставила руку вперед, поймала идеальный ракурс, где на заднем плане красиво размывались огни взлётно-посадочной полосы, и сделала селфи. На фото она получилась безупречно: дерзкая, роскошная и бесконечно счастливая отпускница. Спрятав телефон, Лера покрепче перехватила ручки обоих розовых чемоданов и решительно пошагала к нужной стойке ресепшена.

Но Москва не отпускает своих пленников так просто.

Из плотной, спешащей толпы пассажиров внезапно, словно чёрт из табакерки, вышагнул высокий мужчина. Он яростно строчил что-то в своём телефоне, вообще не глядя по сторонам, и на полном ходу, как гружёный локомотив, врезался прямо в Леру.

— Ой! — только и успела пискнуть она.

Удар был такой силы, что Леру отбросило назад. Шпилька предательски поехала по скользкому полу. В любую другую секунду она бы растянулась на глазах у сотен людей, но годы работы в рекламном холдинге выработали у неё стальную хватку. Лера мёртвой, почти спасительной хваткой вцепилась в выдвижные ручки своих тяжеленных чемоданов. Розовые гиганты сработали как надежные противовесы — они удержали её на ногах, хотя спина выгнулась в опасной дуге.

Она устояла. Но радоваться было рано.

В руке незнакомца, которую он вскинул от неожиданности при столкновении, был огромный пластиковый стакан. И в следующую секунду на Леру лавиной пролился ледяной, густой кофе, щедро сдобренный карамельным сиропом.

Жидкость липким, грязным пятном ударила точно в грудь, мгновенно пропитывая изумрудный шёлк дорогого платья, пачкая шею и стекая уродливыми бурыми ручьями вниз по юбке, прямо на открытые пальцы в чёрных босоножках.

Лера замерла, глядя на то, во что превратился её идеальный образ за секунду до отпуска.

Лера замерла, боясь даже вздохнуть. Липкая, ледяная карамельная жижа медленно расползалась по нежной ткани, превращая изумрудное шёлковое совершенство в грязную половую тряпку. Кофе стекал по ключицам, затекал под бретельки платья, а пара жирных тёмных капель умудрилась шлёпнуться прямо на её безупречный педикюр.

Она зажмурилась, сосчитала до трёх и медленно моргнула один раз. Потом второй. Третий.

«Это сон. Это просто предполётный кошмар секретаря, — судорожно крутилось в голове. — Сейчас я открою глаза, Аркадий Борисович подпишет отчёт, и я проснусь в своей чистой постели».

Она снова заморгала, надеясь, что парень с пластиковым стаканом растает как морок, а её платье вернёт свой сочный королевский цвет.

Но карамельный сироп на коже оставался до омерзения реальным и холодным. Парень перед ней уже открыл было рот, чтобы выдать дежурное:

«Ой, девушка, простите, я не хотел…», как вдруг весь мир вокруг Леры сошёл с ума.

Звук московского аэропорта — этот привычный гул сотен голосов, шуршание шин чемоданов и строгие объявления рейсов по громкой связи — резко, в одну микросекунду, выключился. Словно кто-то выдернул шнур из розетки. Глянцевый пол Шереметьево под её шпильками пошёл яростной неоновой рябью. Воздух вокруг зазвенел так, что заложило уши, а в следующую секунду Лера почувствовала, как под ней разверзлась абсолютная, глухая пустота.

Она не просто споткнулась — она в один миг словно провалилась в бездонную невидимую дыру. Живот скрутило от бешеной перегрузки, как на самых жутких американских горках, а перед глазами пронеслась круговерть из фиолетовых искр и грозовых туч.

Бабах! Хруст! Шлёп!

Лера резко открыла глаза, судорожно хватая ртом воздух, словно после долгого ныряния. Руки сводило судорогой — даже в момент этого сумасшедшего падения в неизвестность её хватка не подвела. Пальцы до белых костяшек по-прежнему сжимали выдвижные ручки обоих ярко-розовых чемоданов.

Голова казалась тяжёлой, а мир вокруг был перевернут вверх тормашками. Лера попыталась пошевелиться и поняла, что её брендовая кожаная сумочка, которая до этого мирно висела на ремешке через плечо, теперь каким-то чудом нахлобучена ей прямо на макушку, полностью закрывая обзор.

Но самым жутким было не это. Прямо под ней — под её бёдрами, шёлком платья и шпильками — кто-то яростно шевелился. Из-под Леры доносилось истошное, утробное кряхтение, переходящее в ультразвуковой, панический визг, словно там, внизу, заживо резали упитанную деревенскую свинью.

Лера единым рывком сдёрнула сумочку с головы, яростно тряхнула безупречным чёрным каре и вытаращилась на то, что происходило вокруг.

Вокруг Леры раскинулась самая настоящая, дореволюционная… деревня. По обе стороны грунтовой дороги, усеянной ямками и камнями, высились бревенчатые избы с резными наличниками. Пахло сеном, костром, парным молоком и навозом. На заборе ошалело замер петух, который от неожиданности подавился собственным «ку-ка-ре-ку».

Сама Лера сидела посреди этой пыльной дороги прямо верхом на перепуганной девице в холщовом сарафане и с длинной русой косой. Девица лежала на животе, упёршись носом в землю, и издавала те самые поросячьи, истошные звуки, не в силах даже пошевелиться от шока.

Рядом в пыли валялись два огромных, вызывающе-розовых пластиковых чемодана. Один из них сиротливо крутил колесиком в воздухе. Тут же валялся расколотый глиняный кувшин, из которого вытекала тёмно-красная, густая ягодная жижа.

Глава 2

Сладкий взвар и горькая зависть

Княжеский терем старосты возвышался над остальной деревней Вербицы, словно сытый коршун над гнёздами воробьёв. Срубленный из вековых, просмолённых брёвен, он сверкал на солнце резными карнизами, а его крыша была покрыта дорогой лемеховой чешуёй. Внутри царил густой полумрак, пахнущий воском, сушёной мятой и дорогими заморскими тканями.

Дочь старосты, Агафья, сидела на резной дубовой скамье у широкого окна-волока. Солнечный луч падал на её расшитый жемчугом кокошник и тяжёлую, отливающую золотом косу. В руках девушка держала деревянные пяльцы с тонким льняным полотном, выводя иглой сложный узор из шёлковых красных нитей. По крайней мере, пыталась выводить. Игла то и дело вонзалась в ткань не там, где нужно, потому что все мысли и взгляд Агафьи были прикованы к залитой солнцем деревенской улице.

Там, мерно покачивая широкими плечами, шёл Иван. Самый статный, синеглазый и завидный парень во всех Вербицах. Его русые кудри красиво трепал тёплый ветер, а белая рубаха с вышивкой на вороте подчёркивала крепкую грудь. Агафья затаила дыхание. Сердце в её груди забилось чаще, а на губах заиграла торжествующая улыбка. Она уже подалась вперед к открытому окну, открыв рот, чтобы звонко окликнуть парня и поманить его в терем…

Как вдруг из-за угла соседской избы, прямо ему навстречу, вышла Любава.Улыбка Агафьи мгновенно застыла, превращаясь в ледяную гримасу. Она до белых костяшек сжала деревянные пяльцы.Любава, завидев Ивана, тут же остановилась и принялась судорожно теребить кончик своей длинной русой косы. Щёки деревенской замарашки в один миг залил густой, девичий румянец. Иван тоже замер. Вся его напускная молодецкая уверенность куда-то испарилась — он смущённо улыбнулся, запустил пятерню в свои кудри и принялся неловко чесать затылок, переминался с ноги на ногу. Парень сделал шаг ближе, наклонился к Любаве и что-то тихо, ласково ей сказал. Любава счастливо кивнула. В следующую секунду Иван смело перехватил её маленькую ладошку, и они, звонко смеясь, наперегонки побежали вдоль деревни, скрываясь в тени цветущих лугов.

В горле Агафьи заклокотала обжигающая ярость.

— Тварь навозная… — прошипела она сквозь зубы, провожая их бешеным взглядом. — Ишь, за косу схватилась, завертелась, выдра болотная! Краснеет она! Смотреть тошно!

Агафья резко поднялась со скамьи, тяжело и часто дыша. Её грудь бурно вздымалась под парчовым сарафаном.

— Да как у него глаза-то повернулись на эту серую мышь смотреть?! Она же нищая, у неё из приданого — три облезлые курицы да дырявое корыто! Она не заслуживает такого парня, как Иван! Ей вон конюх Матвей в самый раз будет! Пусть вместе в навозе ковыряются да конские хвосты крутят, ровня под стать ровне! А Иван моим должен быть! Моим! Я княжеская дочь, мне всё лучшее полагается!

В приступе злобы Агафья с размаху швырнула дорогие пяльцы на пол. Тонкий шёлк с треском порвался, а жемчужины мелким дождём раскатились по деревянным половицам. Наступив на вышивку каблуком расшитого сапожка, она решительным шагом направилась к выходу из терема.

Лицо её было бледным, а в глазах горел опасный, тёмный огонёк.

Агафья пулей выскочила на высокое крыльцо терема, тяжело хватая ртом воздух. На её холёном лице ходили желваки. Она с ненавистью поглядела в ту сторону, где за околицей, среди золотистой ржи, только что скрылись счастливые Иван и Любава. В груди пекло так, словно туда плеснули кипящей смолы.

В этот момент мимо крыльца, высоко задирая лапы, важно шествовал огромный соседский петух. Он победно косился на Агафью своим круглым глупым глазом.

— А ну пошёл вон, пустозвон пернатый! — рявкнула княжеская дочь и со всей злости шугнула птицу носком сапожка.

Петух оскорблённо заверещал, взмахнул крыльями и, теряя на ходу перья, кубарем полетел в крапиву. Агафья же, даже не взглянув на устроенный разгром, яростно запахнула душегрею и стремительно зашагала прочь со двора, направившись в строго противоположную от влюблённых сторону.

На самой окраине Вербиц, там, где деревню душили цепкие заросли чертополоха, дикой малины и крапивы в человеческий рост, сиротливо лепился к земле покосившийся домик. В народе его обходили за версту — это была обитель болотной ведьмы Матрёны. Сама Агафья отродясь к ней не обращалась. Родовитой княжне не пристало знаться с нищей каргами. Более того, когда старая ведьма раз в месяц проходила мимо терема, Агафья демонстративно плевала через левое плечо и шептала: «Тьфу на тебя, соль тебе в глаз, чертополох в дышло!», лишь бы старая не успела наколдовать сглаз на её девичью красоту.

Но сейчас спесь слетела. Агафья упрямо шагала вперёд, утопая сапожками в придорожной пыли. Правда, фамильная гордость ещё боролась с нуждой: каждые десять шагов девушка пугливо оглядывалась по сторонам, проверяя, не следит ли кто за ней из-за заборов. Если в деревне узнают, куда держит путь дочка старосты, позора не оберёшься.

Убедившись, что улица пуста, Агафья взбежала на хлипкое крылечко избушки и толкнула дубовую дверь. Без стука. Как хозяйка.

В нос тут же ударил тяжёлый, удушливый концентрат запахов. Пахло печной гарью, сырым болотным мхом, резкими горькими травами и чем-то неуловимо кислым, от чего глаза Агафьи мгновенно заслезились, а в горле запершило.

— Фу, ну и вонища у тебя, карга, — с порога скривилась Агафья, брезгливо прикрывая нос шёлковым платком. — Словно покойника в печи забыли.

За колченогим столом, залитым воском от сальных свечей, сидела сама Матрёна. Старуха выглядела так, будто была ровесницей здешнего леса: лицо в глубоких морщинах, похожих на трещины в коре, седые растрёпанные патлы и хитрый, цепкий взгляд живых карих глаз. Из-под её пальцев на стол сыпались сушёные головки мака и корешки. Прямо рядом с её костлявым локтем, свернувшись плотным глянцевым клубком, лениво спал огромный угольно-чёрный кот. При появлении незваной гостьи он даже ухом не повел, лишь лениво приоткрыл один жёлтый глаз и презрительно зевнул.Ведьма медленно подняла голову. На её губах заиграла насмешливая, понимающая ухмылка.

— Ой, глядите-ка, кто к моей развалюхе пожаловал! — проскрипела Матрёна, картинно всплеснув руками. — Сама Агафья Даниловна, княжеская кровь! А чего ж не плюёшься, девица-краса? Чего ж ко мне спиной не поворачиваешься, как на ярмарке? Али сапожки расшитые в нашей крапиве испачкать не побоялась?

— Замолчи, старая! — Агафья зло хлопнула ладонью по столу, отчего чёрный кот недовольно зашипел и переполз на печь. — Я к тебе по делу пришла, а не зубы твои гнилые слушать.

— По делу-у-у, — протянула ведьма, лукаво прищурившись. — Знаю я твоё дело. Сердечко-то девичье горит, аки сухая береста в костре? Иван-то наш, сокол синеглазый, мимо твоего терема чешет, да всё к Любавиному крыльцу прибивается? Горько тебе, Агафьюшка?

Лицо Агафьи от ярости пошло красными пятнами. Она подалась вперёд, почти касаясь носом ведьмина лица:

— Изведи её, Матрёна! Сделай так, чтобы глаза его её больше не видели! Чтобы исчезла она, сгинула, растворилась! Я тебе за это три серебряных гривны дам и корову дойную с отцовского двора приведу!Старая ведьма тихонько захихикала, и этот звук был похож на хруст сухих веток под ногами.

— Живую душу извести — грех великий, Агаша. Да и батюшка твой меня на костре сожжёт, коли узнает. Но есть у меня одна задумка. Навьи силы нынче ночью близко к границе подошли, воздух аж звенит. Сварю я для твоей подруженьки особый взвар. Компот, по-вашему, по-молодому. Ягодки там знатные: черника болотная, волчье лыко да капля слезы покойника. Как испьёт она его или на себя прольёт — так Леший её меткой Нави пометит и в чащу свою заберёт. Навсегда. Будет ему невестой на веки вечные. Ну что, по рукам, княжна?

Агафья хищно улыбнулась. Её глаза лихорадочно блеснули:

— Вари, карга. Вари свой компот. Сегодня же Любава отправится прямиком к лесному чёрту!

Матрёна внезапно перестала хихикать. Её лицо сделалось строгим, а глубокие морщины на лбу собрались в суровую гармошку. Она внимательно, смерила Агафью взглядом с головы до ног, словно взвешивала что-то на невидимых весах, а затем покачала головой.

— Нет, княжна. Сварить-то я сварю, да только Навья магия — штука тонкая, как паутинка. Леший — хозяин чуткий. Если он в этом взваре мою колдовскую силу почует, он поймёт, что его обмануть пытались. Придёт тогда Хозяин леса ко мне в избу, и от меня даже косточек не останется. Сделай-ка ты лучше всё сама. Сама сваришь, заклинание своими губами наговоришь и тёпленьким Любаве поднесёшь. Так оно даже вернее будет! Магия ляжет чисто, без чужого следа.

Агафья нетерпеливо махнула рукой, унизанной перстнями, отметая все страхи старухи:

— Да мне плевать, кто варить будет, хоть конюх Матвей! Главное — избавь меня от этой выдры! Давай сюда свои поганки, говори, что делать!

Ведьма хмыкнула и тяжело поднялась со скамьи. Покопавшись в тёмном углу избы, где на верёвках сушились пучки каких-то подозрительных мохнатых растений, она вытащила потрёпанный холщовый мешочек. Внутрь она щедрой рукой набросала сморщенные, иссиня-чёрные болотные ягоды, сухие колючие листья и корень, подозрительно похожий на сморщенный палец человеческой руки.

— Вот тебе ягода-черница со дна Ведьминого омута, вот волчье лыко, а вот корень разрыв-травы, — Матрёна протянула мешок Агафье. — Дома зальёшь всё колодезной водой, доведёшь до кипения. Как пойдёт по избе густой ягодный дух, трижды нашепчи прямо в пар: «Взвар бурлит, Навь не спит. Леший-батюшка, иди по следу, бери девку Любаву себе в невесты. Кровь её — твоя кровь, очи её — твои очи. Да будет так». Запомнила?

— Запомнила, запомнила, — лихорадочно закивала Агафья, пряча мешок под душегрею. Её руки заметно дрожали от предвкушения скорой победы.