В объятиях Нави: Один чёрт знает

Пролог

Если вы когда-нибудь откроете старинный, пахнущий сыростью и мышиным помётом сборник людских сказок, то наткнётесь на вопиющий акт исторической клеветы. Человечество, в силу своей ограниченной фантазии и вечной тяги к самооправданию, веками рисовало чёрта невероятно уродливым. Мохнатое туловище, покрытое жёсткой козлиной шерстью, свиной пятачок вместо носа, грязные копыта, от которых несёт болотной жижей, и абсолютно подневольный, глуповатый взгляд. В этих байках чертей бьют кузнецы, обхитряют глупые солдаты, а поповичи заставляют их носить мешки с зерном за бесценок.

Какая некомпетентная, абсурдная, завистливая чушь!

Люди придумали этот миф исключительно из зависти к чужому обаянию и безупречному чувству стиля. Истинный чёрт Нави посмотрел бы на эти иллюстрации, брезгливо поморщил бы идеально точёный нос, поправил бы воротник безупречно скроенного кафтана и сдал бы автора этой книжки стражам Кощея за незаконную вырубку леса под пергамент.

В настоящей, не отретушированной цензурой Яви иерархии Нави черти — это не чернорабочие подземного мира. Чернорабочие — это бесы. Вот они как раз мохнатые, кривоногие и пахнут несвежей капустой. Черти же — это элита мелкого хулиганства. Это дипломированные специалисты по созданию хаоса на ровном месте, гении ментальных интриг и прирождённые эстеты, чья главная задача — следить за тем, чтобы мироздание не задохнулось от скуки и бюрократии.

Зло? Нет, оставьте это слово для Кощеевой Цитадели. Там, в серых гранитных замках, сидят настоящие бюрократы зла. Они ведут учёт просроченных контрактов, пересчитывают золотые монеты в сундуках и пахнут замороженным подземельем. Чёрт — это никогда не про зло. Чёрт — это про азарт. Это про мелкое мошенничество, завернутое в ослепительную обёртку из искромётного флирта, царственной осанки и такой зубодробительной харизмы, перед которой не может устоять ни одна приличная русалка.

Если убрать чертей из экосистемы Нави, мир рухнет под тяжестью собственного занудства. Черти — это вечный двигатель местной жизни. Пока лешие уныло пересчитывают муравейники, а водяные впадают в депрессию из-за осеннего падения уровня топи, чёрт работает. Работает, разумеется, исключительно на свой карман и ради чистого удовольствия.

Что они вытворяют? Список их ежедневных подвигов занял бы три тома Кощеевой библиотеки. Типичное утро среднестатистического чёрта начинается с полировки рогов. Это священный ритуал. Рога должны блестеть так, чтобы в них, как в зеркало, могла смотреться любая проходящая мимо кикимора. Обычный чёрт тратит на уход за своими рогами больше времени, чем на выполнение прямых обязанностей по контракту с Кощеем.

После этого начинается полевая работа. Черти хитры настолько, что способны продать русалке сухой шампунь для объёма волос, убедив её, что мокрые пряди — это прошлый век и признак дурного тона. Они могут встретить в лесу заблудившегося лешего и продать ему карту его же собственной поляны, выдав её за «эксклюзивный навигационный артефакт Перуна». Они обожают дорогие вещи, шёлковые нити в вышивке косовороток, чищенные до зеркального блеска кожаные туфли и, конечно же, внимание. Если чёрт заходит в таверну и на него никто не оборачивается, он считает этот день официально испорченным и может в сердцах подсыпать в котел с болотной похлёбкой сушёных прыгучих лягушек.

Они мастера иллюзий. Чёрт может принять человеческую личину так безупречно, что вы примете его за заезжего князя или столичного щёголя. Он будет целовать дамам ручки, сыпать комплиментами, цитировать древние стихи и казаться самым благородным существом на земле. Но стоит ему зайти за угол, как иллюзия расслабляется, обнажая два аккуратных чёрных рожка среди идеальной укладки и длинный хвост.

Казалось бы, при таком наборе качеств чёрт должен быть идеальным хищником и властелином Нави. Но Великое Равновесие жестоко. На каждую каплю чертовской хитрости природа отсыпала три вагона уязвимостей, превращающих жизнь этих красавцев в бесконечную комедию положений.

Во-первых, черти патологически, феноменально трусливы в моменты реальной опасности. О, они могут громко кричать, размахивать руками и обещать «испепелить врага силой мысли». Вертопрах, например, мог часами рассказывать, как он в одиночку разогнал стаю голодных навских волков. Но если из кустов внезапно вывалится хотя бы один растрёпанный ёж, чёрт рефлекторно подпрыгнет на метр вверх, издаст не самый мужественный писк и спрячется за первого попавшегося спутника. При этом, едва оказавшись за чужой спиной, он мгновенно вернёт себе гордый вид и заявит, что это был тактический манёвр для оценки биополя противника.

Во-вторых, они совершенно не умеют справляться с человеческой логикой. Прямой, прагматичный человеческий ум действует на чертовские интриги как ушат холодной воды. Когда чёрт начинает плести кружева из намёков, древних проклятий и роковых тайн, а обычная девушка в ответ просто спрашивает: «А покороче можно? И где тут нормальный туалет?», вся чертовская система даёт сбой.

И, наконец, в-третьих. Самое страшное наказание, проклятие и личный ад любого уважающего себя чёрта — это его собственный хвост.

Хвост чёрта — это не просто часть тела. Это автономный, мыслящий и абсолютно неконтролируемый предатель. Вы можете составить гениальный план обмана. Вы можете смотреть своей жертве прямо в глаза, говорить самым честным, бархатным голосом в мире, убеждая её в своей бескорыстной преданности. Ваше лицо будет выражать суровую, непоколебимую уверенность. Но если в этот момент ваш хвост за спиной начинает радостно и бешено вилять из стороны в сторону, словно у преданного щенка, или, хуже того, скручивается в форму аккуратного сердечка — всё. План катится к чертям (в самом плохом смысле этого слова).

Хвост выдаёт всё: страх, ложь, смущение и, что самое ужасное для гордого обитателя Нави, — зарождающуюся симпатию. Чёрт может сколько угодно шипеть на свой хвост, бить его ладонью по кисточке и запихивать в штанину, симулируя судорогу. Хвост плевать хотел на авторитет хозяина. Если ему хочется обвиться вокруг чьей-то тёплой руки — он это сделает.

Один такой экземпляр как раз обитал в туманных пограничных лесах Нави. Звали его Вертопрах, хотя сам он предпочитал, чтобы его именовали «Грозой Семи Болот» или хотя бы «Первым кавалером Кощеева двора». Он был чертовски, неприлично красив. Его скулами можно было колоть орехи, его рога были идеальной изогнутой формы, а шёлковый кафтан сидел так, словно его шили лучшие мастера Ирия.

Вертопрах считал себя величайшим стратегом своего века. Он как раз провернул, по его мнению, самую выгодную сделку в жизни: подписал контракт с канцелярией Кощея. Условия были просты как дважды два: удержать в Нави случайно забредшую человеческую душу в течение семи дней. Взамен — полная свобода, аннулирование всех налогов на мелкое мошенничество и статус вольного жителя Нави.

Чёрт был абсолютно уверен, что держит ситуацию под контролем. Обмануть доверчивую смертную девчушку? Да проще, чем отобрать кость у дворового пса! Водить её кругами, строить из себя героя, потихоньку тянуть время и получить заветную вольную. Идеальный, надёжный, чертовски гениальный план.

Вертопрах стоял на ветке старого дуба, поправляя рог и лукаво улыбаясь сгущающемуся фиолетовому туману. Он ещё не знал, что туман вот-вот рассеется. Он не знал, что девчонка по имени Люба окажется не пугливой жертвой, а ловкой, жизнерадостной и совершенно не поддающейся чертовскому гипнозу особой в синем сарафане.

И уж тем более Вертопрах не подозревал, что его собственный, абсолютно непутёвый хвост уже выбрал себе новую хозяйку и приготовился разрушить всю его жизнь ради одной-единственной улыбки.

Один чёрт знал, чем закончится эта история. Да и тот, честно говоря, сильно сомневался в успехе.

Глава 1

Существует ли в мире звук более монотонный и успокаивающий, чем жужжание профессионального фэна или стрёкот фрезы для аппаратного маникюра? Люба искренне сомневалась в этом. В свои двадцать четыре года она успела вывести идеальную формулу выживания в мегаполисе: если жизнь подкидывает тебе лимоны, сделай из них лимонный фреш и не забудь покрыть ногти жёлтым глиттером.

Рабочий день Любы напоминал бесконечный конвейер женских надежд, сплетен и радикальных преображений. Официально она числилась ведущим мастером-универсалом в салоне красоты с претенциозным названием «Афродита», который на самом деле располагался на первом этаже обычной жилой многоэтажки. Неофициально Люба была психологом без диплома, хранителем городских тайн и главным экспертом по спасению сожжённых блондинистых локонов.

— Любочка, милая, ну ты же сможешь сделать мне каре как у той актрисы, но чтобы объём остался, а лицо казалось худее? — жалобно канючила клиентка, сидящая в кресле.

Люба, виртуозно орудуя парикмахерскими ножницами, лучезарно улыбнулась в зеркало:

— Светлана Николаевна, мы сделаем вам такую стрижку, что ваш бывший муж при встрече подавится слюной, а налоговый инспектор забудет, зачем пришёл. Но объём мы вытащим за счёт прикорневой филировки, а не магии, ладно? Магия у нас по четвергам, сегодня только среда.

Клиентка счастливо рассмеялась. За это Любу и обожали. В ней не было этой салонной высокомерности, когда мастер смотрит на твои секущиеся кончики так, словно ты совершила преступление против человечества. Люба была живой. Невысокая, шустрая, с вечно растрёпанными каштановыми волосами, которые она безуспешно пыталась усмирить яркими лентами или заколками, она излучала такую тонну жизнерадостности, что к её креслу выстраивалась очередь на месяц вперед.

А когда парикмахерская смена заканчивалась, Люба пересаживалась за небольшой столик в углу, включала настольную лампу и превращалась в фею ногтевого сервиса. Наращивание ногтей было её законной подработкой и личной отдушиной.

— Так, Танюша, — говорила она очередной подруге, раскладывая палитру гель-лаков. — Если мы выберем этот нюд, то твой начальник подумает, что ты приличная девочка. Но давай бахнем на безымянный палец дерзкую втирку. Пусть знает, что в глубине души ты готова сжечь его годовой отчёт.

Её юмор, лёгкий, порой немного ироничный, но всегда добрый, действовал на людей как терапия. Люба умела находить смешное в самых бытовых вещах. Она искренне считала, что умение вовремя посмеяться над собой — это единственный способ не сойти с ума, когда у тебя в руках сохнет акригель, а клиентка внезапно решает почесать нос.

Но за этим фасадом вечного двигателя, красок для волос и пилочек разной гридности скрывалась усталость. Город душил её. Бесконечный гул машин за окном, неоновый свет вывесок и лица людей, уткнувшихся в экраны телефонов в метро. Последние несколько месяцев Люба ловила себя на мысли, что ей до одури, до физической боли хочется тишины. Настоящей, природной тишины, в которой слышно только шуршание листвы и стрёкот кузнечиков.

Идея пришла к ней душным июльским вечером, когда Люба разбирала коробки на антресолях в своей съёмной однушке. Среди старых журналов мод и нерабочих плоек она наткнулась на пожелтевшую фотографию. С глянцевого, чуть треснувшего снимка на неё смотрела маленькая девочка с огромными бантами — семилетняя Люба, а рядом стояла крепкая, улыбающаяся женщина в цветастом платке. Бабушка Марфа.

Сзади размашистым, чуть корявым почерком было написано: «Любушке на долгую память. Деревня Вербное, 2009 год».

В груди Любы что-то сладко и болезненно сжалось. Бабушки Марфы не стало три года назад. С тех пор старый бревенчатый дом в глухой, почти заброшенной деревеньке на самом краю области стоял заколоченным. Родственники всё собирались его продать, да руки не доходили — слишком далеко, дорог толком нет, места глухие, лесистые.

Люба закрыла глаза, и воспоминания хлынули лавиной. Она вспомнила запах парного молока, вкус земляники, которую они собирали в глубоком овраге за околицей, и прохладу бревенчатых стен в разгар полуденного зноя. Вспомнила, как бабушка Марфа расчёсывала ей волосы старинным деревянным гребнем и тихонько напевала странные, тягучие песни про дремучие леса, блудные камни и существ, что живут в тумане. Маленькая Люба тогда думала, что это просто сказки.

— Всё, — твёрдо сказала Люба пустому коридору. — Ухожу в отпуск. К черту втирки, к черту каре. Уезжаю.

Коллеги по салону крутили пальцем у виска.

— Люба, ты с ума сошла? — недоумевала администратор Ирочка, поправляя нарощенные ресницы. — Сейчас сезон! Все едут в Турцию, в Сочи, на худой конец — на дачу к шашлыкам! Зачем тебе эта глухомань? Там же даже интернета нет!

— Вот именно поэтому я туда и еду, Ирочка, — весело отзывалась Люба, пакуя рюкзак. — Мой мозг требует цифрового детокса. Я хочу побыть одна, походить босиком по росе и поностальгировать. И если меня там съедят комары — по крайней мере, они сделают это в тишине.

Путешествие в Вербное оказалось тем ещё приключением. Сначала три часа на громыхающей электричке, где Любе пришлось выслушать подробную биографию соседа по сиденью и его рецепт борьбы с фитофторой на помидорах. Затем — пересадка на старый, видавший виды автобус ПАЗ, который, казалось, держался на честном слове, святом духе и синей изоленте.

Автобус подбрасывало на ухабах так, что Люба пару раз едва не пробила головой низкий потолок.

— Товарищ водитель! — весело крикнула она, цепляясь за поручень. — Скажите, а мы точно едем в Вербное, а не участвуем в ралли Дакар? У меня ощущение, что мои внутренности сейчас поменяются местами!

Угрюмый, усатый водитель лишь хмуро глянул на неё в зеркало заднего вида и буркнул:

— Скажи спасибо, что вообще едем, девка. Дальше тракторная колея. Туда нормальные люди вообще не суются.

Когда ПАЗик наконец затормозил у покосившегося деревянного указателя, на котором едва читались буквы «В...рбн...е», солнце уже клонилось к закату. Люба вышла на пыльную обочину, закинула на плечи тяжелый туристический рюкзак и вдохнула полной грудью.

Воздух здесь был совершенно другим: густым, сладким, пахнущим хвоей, нагретой за день корой и дикими травами. Городской смог мгновенно выветрился из головы, оставив легкое, приятное головокружение. Вокруг, сколько хватало глаз, стеной стоял древний, величественный лес. Сосны-великаны уходили вершинами в розовеющее небо, а между их стволами уже начали расползаться первые клочья вечернего тумана.

Дорога до самой деревни занимала ещё около двух километров пешком. Люба шла по заросшей травой колее, и её сердце пело. Каждый куст, каждый поворот казались смутно знакомыми. Вот здесь, у раскидистой старой ивы, они с местными ребятишками когда-то прятались от грозы. А вон там, за холмом, должен показаться серебряный изгиб маленькой речушки.

Деревня Вербное встретила её тишиной. От некогда живого поселения осталось всего с десяток домов, большинство из которых глядели на мир заколоченными окнами. Постоянных жителей тут, судя по всему, почти не осталось — разве что пара стариков, да и тех не было видно. Но Любу это не пугало. Наоборот, ощущение абсолютного уединения вызывало у неё восторг. Настоящая, осязаемая ностальгия.

Бабушкин дом стоял на самом краю деревни, вплотную прижимаясь забором к стене глухого леса. Он немного покосился, обветшал, но всё ещё выглядел крепким и родным. Люба с трудом провернула старый ржавый ключ в замке. Дверь поддалась с протяжным, театральным скрипом.

— Ну, привет, терем-теремок, — негромко произнесла она, проходя внутрь.

Внутри пахло сухими травами, пылью и старым деревом. Люба открыла ставни, впуская в комнаты лучи заходящего солнца. Всё здесь осталось нетронутым: кружевные салфетки на круглом столе, старая панцирная кровать с горой перьевых подушек, тяжелый дубовый комод. В углу сиротливо примостился деревянный гребень, которым бабушка когда-то чесала ей косы.

Люба закатала рукава и принялась за работу. Навела порядок, смахнула паутину, растопила небольшую печь-голландку, чтобы выгнать из углов застоявшуюся сырость. Веселый треск дров и тепло, поползшее по комнате, окончательно вернули дому жилой вид.

Когда совсем стемнело, Люба устроилась на крыльце с кружкой горячего чая из заваренных листьев смородины, которые она сорвала в одичавшем саду. Перед ней расстилался лес. В темноте он казался бескрайним океаном. Звёзды над Вербным были огромными, яркими — в городе таких никогда не увидишь.

Люба сделала глоток чая и улыбнулась. Она чувствовала себя абсолютно счастливой. Никаких звонков от капризных клиенток, никаких сломанных ногтей, никакого шума. Только она и природа.

«Завтра же пойду в лесной овраг, поищу ту самую земляничную поляну», — сонно подумала она, возвращаясь в дом.

Засыпая на мягких бабушкиных подушках под мерный стук ходиков на стене, Люба вспомнила одну из сказок Марфы. Бабушка говорила, что за Вербным лесом граница между мирами становится тонкой, как паутинка. И если пойти в лес в глубоких сумерках, когда опускается фиолетовый туман, можно случайно наступить на «блудный камень» и шагнуть прямиком в Навь — туда, откуда живым дороги нет, если только один черт не согласится помочь.

Люба сквозь сон лишь хмыкнула. Сказки всё это. Красивые, старые сказки для маленьких девочек. Она ведь взрослая, рассудительная девушка, у неё диплом парикмахера и база постоянных клиентов.

Глава 2

Утро встретило Любу оглушительным петушиным криком откуда-то с другого конца деревни. Петух орал с таким надрывом, словно лично сдавал экзамен на оперного певца и жутко лажал на высоких нотах. Люба сладко потянулась, скатилась с перины и поняла: жизнь прекрасна. Никаких будильников. Никаких «Любочка, перепиши меня на вечер». Впереди был целый день абсолютного, рафинированного безделья.

Вооружившись старым эмалированным бидоном в весёлый белый горошек (настоящий раритет, найденный в недрах кухонного шкафчика), Люба отправилась на штурм леса. На ней был наряд, который она так любила за удобство и колорит: легкая белая рубаха с пышными рукавами, украшенными аккуратной красной вышивкой, и длинный, до самых лодыжек, глубокого синего цвета сарафан. Свои каштановые волосы она перевязала алой лентой, оставив несколько непослушных прядей, обрамляя лицо. По меркам столичного салона красоты вид у неё был максимально неформальный, зато для прогулки по заповедным местам — в самый раз.

Лес встретил её гостеприимством. Солнце палило сквозь кроны деревьев, птицы перекрикивались так яростно, словно обсуждали последние сплетни леса, а под ногами мягко пружинил мох.

— Так, земляника, выходи по-хорошему, я пришла с миром и бидоном! — скомандовала Люба, заходя в глубь чащи.

Земляника выходить не торопилась, но Люба была девушкой упорной. Работа в салоне научила её железному терпению: если ты можешь три часа подряд вырисовывать тонкой кисточкой вензеля на ногтях капризной невесты, то найти ягоды в траве — это вообще детский лепет. Вскоре Люба обнаружила роскошную поляну. Она присела на корточки, то и дело поправляя подол сарафана, и принялась за сбор.

Процесс шёл по стандартной схеме: одну ягоду в бидон, три — в рот.

«М-м-м, божественно, — блаженно думала Люба, слизывая сладкий сок с пальцев. — Никакая магазинная клубника, накачанная нитратами до состояния китайского пластика, рядом не стояла. Вот оно, счастье. Сижу в лесу, пахну хвоей, ногти без покрытия, в волосах травинка... Полная деградация до счастливого первобытного человека».

Она переходила от кустика к кустику, увлечённо мурлыча под нос какую-то попсовую мелодию из радиоэфира. Бидон медленно, но верно наполнялся, приятно тяжелея в руке. Люба настолько погрузилась в процесс «земляничного шпионажа», что совершенно перестала смотреть по сторонам.

— О, какая крупная! — Люба сделала шаг вбок, вытягивая шею в сторону особенно заманчивого куста у раскидистого старого вывернутого корня. — Иди к мамочке...

Закончить мысль она не успела. Затоптанная в траву сухая коряга, коварная и изогнутая, словно специально поджидала именно её ногу. Люба зацепилась носком кед, за деревянный капкан.

— Ой-ёй! — только и успела пискнуть она.

Люба потеряла равновесие, взмахнула руками, как растрепанная птица, и с криком: «Уберегите бидон!» полетела вперёд. Бидон, надо отдать ему должное, она из рук не выпустила, прижав к груди как самое дорогое сокровище. Но вот приземление вышло крайне странным.

Люба ожидала, что сейчас смачно впечатается лицом в мягкий мох или, в худшем случае, в кучу прошлогодней листвы. Но под её коленом оказалось что-то твёрдое и гладкое. В последнее мгновение перед падением она краем глаза заметила среди травы странный плоский валун. Он был необычного, глубокого фиолетового цвета с легким, едва заметным перламутровым отливом. Люба рухнула прямо на него.

В ту же секунду мир вокруг неё совершил странный кульбит. Ощущение было такое, будто лифт, в котором она ехала, внезапно оборвался и полетел вниз, но всего на долю секунды. В ушах коротко и звонко хлопнуло, как при взлёте самолёта. Пространство вокруг на мгновение подёрнулось фиолетовой дымкой, словно кто-то плеснул в воздух чернил, а затем всё встало на свои места.

Люба лежала на животе, уткнувшись носом в сухую траву. Бидон в горошек сиротливо лежал рядом, к счастью, рассыпав всего горсть ягод.

— Ну зашибись, сходила за витаминчиками, — проворчала Люба, потирая ушибленное колено. — Гравитация, ты сегодня ко мне несправедлива.

Она перевернулась на бок, села и принялась отряхивать свой сарафан от прилипших веточек.

— Так, кости целы, сарафан не порван, маникюр на месте — провела она быструю инспекцию самой себя. — А бидон... Ну, бидон понёс незначительные потери в живой силе.

Люба поднялась на ноги, подобрала бидон и огляделась. Первое, что её удивило — фиолетового камня, о который она споткнулась, на земле больше не было. На его месте росла самая обычная трава.

— Странно. Мне же четко показалось, что тут лежал валун цвета спелой баклажанины, — пробормотала она, почесав затылок. — Ладно, спишем на оптический обман и легкое сотрясение от созерцания земляники.

Она сделала глубокий вдох и замерла. Что-то изменилось. Вокруг неё был всё тот же лес, те же вековые дубы и раскидистые сосны, но дьявол, как известна парикмахерам со стажем, крылся в деталях.

Во-первых, запах. Пахнуть хвоей и смолой практически перестало. Вместо этого в воздухе разлился странный, густой аромат. Так пахнет в старых, заброшенных церквях или очень дорогих антикварных лавках — смесь сушёной полыни, ладана, речного тумана и... едва уловимый оттенок дорогого мужского парфюма с нотками мускуса.

«Ого, — подумала Люба, потянув носом. «Это что за лесной освежитель воздуха? Неужели в этих глухих местах какой-то лесничий пользуется Шанелью? Или это ядовитые грибы так пахнут?»

Во-вторых, свет. Буквально секунду назад солнце пекло так, что Люба подумывала снять рубаху. Теперь же вокруг сгустились мягкие, бархатные сумерки. Стало заметно прохладнее, словно солнце внезапно ушло за огромную, плотную тучу. Люба подняла голову к небу, но сквозь кроны деревьев туч видно не было — небосвод просто приобрёл какой-то странный, глубокий индиговый оттенок, а в вышине начали проступать первые бледные звёзды, хотя по часам должен был быть полдень.

— Ничего себе, тучка зашла, — поежилась Люба, потирая открытые плечи. — Прямо по щелчку пальцев полярная ночь наступила.

Но самым жутким была тишина. Оглушительная, абсолютная, вакуумная тишина. Птицы, которые только что орали как сумасшедшие, разом замолкли. Перестал шуметь ветер в вершинах сосен. Даже кузнечики в траве прекратили свою бесконечную дискотеку. Лес словно замер, превратившись в огромную, величественную декорацию к фильму ужасов. Вдали, между массивными стволами деревьев, начал медленно, лениво расползаться легкий фиолетовый туман.

— Так, Любаша, кажется, пора сваливать, пока природа не устроила нам тут аномальный катаклизм, — вслух сказала она, чтобы хоть как-то разбавить эту звенящую тишину. Собственный голос показался ей странно приглушенным, словно она говорила под одеялом.

Она повернулась на 180 градусов, намереваясь пойти обратно по своим же следам к деревне. Но, сделав три шага, Люба поняла, что её примятая трава и следы от кед просто исчезли. Лес выглядел девственно нетронутым, словно человеческая нога не ступала здесь примерно никогда.

«Ладно, без паники, — включила Люба свой фирменный юмор, хотя внутри уже начал ворочаться холодный червячок тревоги. — Мы просто немного заблудились. В крайнем случае, устрою мастер-класс по окрашиванию волос для местных белок. Главное — идти прямо. Прямо — это всегда к выходу. Наверное».