Стереть тебя из себя

Пролог. Тишина перед громом

В комнате стояла тишина.

Не та, что зовет к покою. А та, что нависает – как небо перед грозой.

На полу – пустые бутылки, скрученная пачка сигарет, смятые листы бумаги. Запах – тяжелый, прокуренный, с примесью усталости и чего-то железного. Он будто оседал на коже, прилипал к горлу, заставляя сердце стучать медленнее. На стенах – звукопоглощающие панели, но даже они не могли сдержать дрожь в воздухе. Все внутри звенело, как натянутая струна.

Он сидел на полу, прислонившись к холодной стене. Капюшон темного худи наполовину закрывал лицо. Его глаза были открыты, но будто не видели. В руках – диктофон. На экране мигал красный огонек записи.

– Голос… просто дай мне голос, – шепчет он, и тишина кажется громче, чем любой крик.

Где-то под кожей – гул. Где-то глубоко – вой. Он не знает, сколько прошло времени. Час? День?

Он пишет тогда, когда не может молчать.

Он поет тогда, когда не может дышать.

Он нажимает кнопку «стоп». Поднимается. Спотыкается о собственную тень. Проходит мимо зеркала – не смотрит. Он давно избегает собственных глаз.

В студии темно. Только лампа над клавишами дает тусклый свет.

Он выходит на балкон, вдыхая полной грудью прохладный воздух. Пар вырывается из ноздрей – резкий, обжигающий, как злость, застрявшая в груди. Достает из кармана телефон, который вечно на беззвучном. На экране – миллион пропущенных звонков и сообщений от его менеджера. Очередные угрозы: если он снова под кайфом, контракт будет расторгнут. Он усмехается – коротко, с горечью. Он знает, что это всего лишь пустые слова, такие же выдохшиеся, как он сам – как его легкие после сцены, как его сердце после крика.

Убирает телефон, вновь лезет в карман. Достает горсть таблеток и без промедлений закидывает в рот. На несколько секунд закрывает глаза, прислушиваясь к ощущениям. Но их нет. Ни шума в ушах, ни гулкого тепла, ни обещанного облегчения. Только зияющая дыра внутри – жадная, всепоглощающая, будто бездонная пропасть. Ни таблетки, ни трава, ни алкоголь – ничто не затыкает эту пустоту.

Он открывает глаза. Ненавидит себя за свою слабость, за то, что снова проиграл. Возвращается в темное помещение, где над клавишами горит одинокий тусклый свет лампы. Он садится. Пальцы ложатся на клавиши – как чужие. Ноты рождаются с треском, как будто кто-то изнутри вскрывает его грудную клетку.

Он играет. Не ради песни. Ради выживания.

А за стеной, в другом городе, кто-то в это время наносит первый мазок по холсту. Слишком темный для начала. Слишком яркий для тишины.

Ей снова больно. Ее снова душат воспоминания, которые не заткнешь даже бутылкой дорогого алкоголя. Остается лишь одно – выплеснуть все на холст.

Мазок. Еще мазок. Она утирает слезы, пачкая лицо краской. Пишет яростно, с отчаянием, с ненавистью. К себе – за молчание. К тому ублюдку – за тот первый крик, что пронзил ее в пятнадцать и остался глухим для всех. К миру – за равнодушие. Ее руки дрожат. Краска на пальцах въедается в кожу, как будто хочет остаться навсегда.

Холст уже не белый. Он как плоть, покрытая синяками. Слои краски будто запеклись. Он похож на тело, которое пытается зажить, но раны все равно рвутся. На нем боль – не декоративная, а настоящая. Такая, от которой хочется отвернуться, но невозможно. От которой внутри все будто гудит.

Она тоже чувствует.

Тот же гул. Ту же дрожь между ребер.

Их пока не связывает ничего. Ни встреч, ни имен, ни касаний.

Но гул становится громче.

А за ним – гроза.

Глава 1. Глаза в темноте

От лица Айлы

Пятница. Я снова не спала всю ночь – тело гудит от усталости, глаза щиплет от недосыпа, а в голове – шум, как от старой пленки. Пыталась заглушить боль, что гложет меня каждый день, – выплескивая ее на холст.

Смотрю в зеркало. Сначала – на себя. Тональником замазываю синяки под глазами, как художник маскирует трещины на старом полотне. Затем – на картину в углу. Она будто прячется. Как и я. Как и то, что во мне.

Отгоняю мысли, как сигаретный дым. Провожу кистью по лицу – медленно, словно выстраивая маску. Пепельные пряди падают на щеки – собираю их в небрежный пучок. Натягиваю джинсы, подчеркивающие ноги, топ, сверху – рубашку. Движения почти автоматические. Привычные. Словно надеваю не одежду, а роль.

Снова – зеркало. Оттуда смотрит девочка, почти нереальная: светлая кожа, острые скулы, линия шеи, как у фарфоровой статуэтки. Почти ангел. Но с выжженной душой, и в серо-голубых глазах – холодный шторм. Глубокий, без дна. Такой, в который лучше не заглядывать. Его вижу только я.

Миру плевать. Он давно разучился смотреть в глаза.

Иногда мне кажется, что я выгляжу так, как будто все хорошо. Но это просто привычка не показывать, что внутри.

Быстро выбегаю из квартиры, на ходу ища ключи от машины – той самой, что заботливо подарил отец, чтобы его «принцесса» не утруждала себя ожиданием такси. И с наивной надеждой, что собственный автомобиль научит меня пунктуальности. Наивность – его второе имя.

Через двадцать минут машина уже тормозит у здания университета. На парковке меня поджидает Кэтрин – моя «лучшая» подруга. Даже она не знает всей той боли, которую я таскаю в себе каждый день, как ржавый якорь на дне. Но она – одна из немногих, чье присутствие помогает мне не провалиться в бездну.

Выхожу из машины. Натягиваю на лицо улыбку, словно латку на треснувшую поверхность. Я не хочу тревожить ее своими мыслями. Не хочу – и не могу.

Кэтрин переминается с ноги на ногу, поправляя ремешок сумки и посматривая на экран телефона. По глазам вижу – ей не терпится поделиться новостью. Наверняка с очередной сплетней. Но, честно говоря, именно такие разговоры – легкие, ни о чем – иногда спасают. Держат на плаву. Не дают утонуть в тишине собственной головы.

Ускоряю шаг. Еще немного – и она, кажется, взорвется, как хлопушка на Рождество.

– Айла, твою мать, сколько тебя ждать можно?! – взрывается она, наигранно раздраженная. Но по глазам видно – рада.

Мы обнимаемся. Искренне. Даже слишком. От этих объятий становится как-то не по себе – будто кто-то обнял мои трещины. Они заныли. Захотелось вырваться. Или расплакаться. Или остаться – и просто молчать.

– Выглядишь отвратительно, – смеется она, оглядывая меня с ног до головы.

Я перехватываю ее взгляд. Он скользит по мне слишком долго. Чуть поджимаю губы, но все равно улыбаюсь.

– И тебе доброе утро, – отвечаю с широкой улыбкой. Слишком широкой. Как будто не я умирала ночью от боли.

– Короче, я знаю, что тебе нравится NOIR, – начинает Кэтрин, вся светится предвкушением, поправляя свои идеально уложенные каштановые волосы. Не то что у меня – мои пепельные, как обычно, собраны кое-как. Иногда мне кажется, что мои волосы отражают мою суть: красиво, но будто после шторма. Как будто кто-то провел по ним пальцами, оставляя следы беспорядка и тишины внутри.

– Ближе к делу, – бубню, направляясь к зданию университета. Я устала. От людей, от мыслей, от этой бесконечной игры в «нормальность». Мимо проходят студенты: кто-то болтает без умолку, кто-то трясется перед экзаменом, а кто-то, как фоновая массовка, уткнулся в экран телефона и идет на автопилоте. Иногда я завидую им – их простоте, их неосознанности, их обычности.

– Сегодня вечером его концерт. А после – афтер-пати. Типа только для "своих". Стив достал нам приглашения, – она говорит так, будто вручает мне билет в другой мир. Мир, в котором можно просто быть. Без прошлого. Без мыслей. Может, даже – без меня. – Так что сегодня будет вечер крутой музыки, моря алкоголя и горячих парней, – смеется Кэтрин, влетая в здание.

Мне нравится творчество NOIR. Но я не фанатка. Пара треков – да, в плейлисте есть. Они мрачные, немного болезненные. Но честные. И, возможно, потому они мне и заходят. В них есть нечто такое, что никто не произносит вслух.

А еще… идея вечеринки вдохновляет. Вот он, блеск этой жизни: брендовые шмотки, дорогие тачки, влиятельные знакомые, которые могут достать тебе любой золотой билет. И вечеринки. Всегда вечеринки. Я будто живу в фильме. Только это не комедия. Скорее артхаус с элементами психодрамы, где никто не знает, зачем все это, но музыка красивая.

Я люблю тусить. Люблю сгорать в неоне и танцевать, как будто никого нет. Люблю тусить так, чтобы утро было горьким от стыда – значит, жила. Пусть даже не для себя. Пусть просто, чтобы не развалиться ночью. Потому что именно вечеринки помогают не утонуть в своих мыслях. Помогают забыться. Хоть на время. Хоть чуть-чуть. И не умирать от воспоминаний каждый раз, когда наступает тишина.

Оставшийся день пролетает на автопилоте: пары, экзамен, пустые разговоры, от которых болит голова. Мы с Кэтрин быстро прощаемся, и я почти бегом направляюсь к своей машине. Жму на газ и исчезаю с парковки, будто отрываюсь от всего этого декора – людей, их лиц, их фраз, которые не значат ничего.

Нужно подготовиться. Навести марафет. Выбрать лучший наряд – такой, который одним своим видом кричит: «самка в охоте». Только мне-то не до охоты. Мне надо утонуть – не в флирте, а в забвении. Раствориться. Забиться в музыку и алкоголь так, чтобы хотя бы на несколько часов исчезнуть из своей собственной головы.

С каждой минутой приближения концерта внутри будто запускается мотор – глухой, неровный, на взрыве. Тревога. Сначала едва ощутимая – как тень, как предчувствие. Потом – навязчивая, пульсирующая, будто внутри кто-то шепчет: «будь начеку». Я отмахиваюсь. Убеждаю себя, что это просто усталость. Просто нервы. Просто день такой.

Когда все готово – макияж, наряд, волосы, маска – я выхожу из квартиры. В груди как-то выжжено. Но под этой пустотой – дрожащий ток, как от оголенного провода. Как будто весь мир затаил дыхание, а воздух стал гуще, плотнее, будто перед грозой. Что-то точно должно сегодня случиться.

От лица Дэмиана

Свет бьет в глаза. Толпа орет. Я стою за кулисами, докуриваю наполовину слипшийся косяк. Горечь во рту, ладони немного подрагивают, как всегда перед выходом. В груди – как перед падением. Не страх. Просто привычный передоз пустоты.

Я не выхожу – я вылетаю. В голос, в свет, в ярость. Музыка бьет в уши, как молот по стеклу – резко, глухо, до звона в висках. Все как всегда. Все как надо. Дернул воротник, облизал губы. Первый аккорд.

Толпа ревет. Свет хлещет по глазам. Все движется, все вибрирует. Я будто внутри чужого тела. Челюсть скована, спина напряжена, пальцы на грифе – чужие. Механика. Холод. Контроль.

До того самого взгляда.

Она. Стоит в зале. Ни вспышек, ни айфонов, ни фальши. Просто смотрит. Прямо. В меня. Не в образ. Не в сцену. В меня.

Словно ток по нерву. Я сбиваюсь. Пальцы дергаются, будто кто-то выдернул вилку из сети. На долю секунды. Внутри будто проваливается ступень. Никто не заметил. Кроме меня. И, возможно, нее.

Что за черт?

Я продолжаю – текст, ритм, контакт с залом. Двигаюсь, как надо. Но все уходит на второй план. Все мутнеет. Есть только она. Эти глаза. Серо-ледяные. Будто тянут за собой. Не испуганы. Не впечатлены. Просто… держат.

В голове – глухой взрыв. Ни строчек, ни рифм. Только ощущение. Жжет под ребрами. В пальцах будто разряд. Нервы оголены.

Я ухожу в припев, как в шторм. Чтобы не думать. Чтобы не сдохнуть прямо на сцене от странной, липкой тревоги, которую она включила одним взглядом. Кто она такая? И почему мне стало больно живым?

Ненавижу это. Ненавижу, когда кто-то просачивается сквозь стены, которые я строил годами. А она просочилась. Молча. Просто взглядом.

Она не улыбается. Не прячется. Просто стоит. И держит меня. Я чувствую, как за ней – тишина. Как будто весь зал гудит, а вокруг нее – пустота. И это пугает сильнее, чем вся толпа.

Ладно. Доиграю. Додышу. Но после – найду ее. Клянусь, черт возьми, найду.

Потому что это не просто взгляд. Это вызов. Это удар. Это первый трещащий аккорд чего-то, что может меня разнести.

От лица Айлы

Грохочет бас. Свет режет глаза. Толпа сжимается вокруг меня, как море, которое вот-вот затопит. Сердце бьется быстро, в ладонях влажно, будто тело заранее знает – что-то должно случиться. Что-то, что вывернет все изнутри. Но я стою. Я не двигаюсь. Смотрю на сцену. На него.

NOIR. Дэмиан. Он выходит – как будто не идет, а прорывается сквозь свет и шум, как через бетон, с трещиной в голосе и огнем в груди. Весь в черном, голос – будто наждак, скользящий по коже. Его музыка звучит так, будто он вырывает из себя каждую строчку. Он поет не для толпы. Он поет, потому что не может молчать.

Я чувствую, как звук проходит сквозь тело. Вибрация где-то под ребрами. И вдруг – он смотрит. Прямо в зал. И на мгновение – в меня.

Я не уверена. Может, показалось. Может, просто свет. Но сердце сбилось с ритма, и в горле пересохло. Но взгляд – как лезвие, острый, холодный, будто режет изнутри. Останавливает дыхание. Что-то внутри дернулось. Я замерла. Он продолжает петь, но теперь – будто с насмешкой. Будто что-то знает.

Мир вокруг замирает. Все стало тише. Только сцена. Только он. И я. Биение в ушах глушит все остальное. Между нами десятки людей, но кажется, что воздух стал плотным, как вода. И мы тонем.

Я не могу отвести взгляд. Он – как гравитация. Тихая, тянущая, неотвратимая. Но не потому что он красивый – а потому что в нем что-то болит. Так же, как во мне.

Я впервые чувствую: он не просто поет. Он чувствует боль, которую я не могу описать словами. И этот взгляд – он будто говорит: я вижу тебя.

Мурашки – острые, горячие. От пяток до затылка, как будто кто-то шепчет на кожу. И я не знаю – испугаться мне или шагнуть навстречу. К нему. К тому, что болит. К тому, что может выжечь.

***

Когда микрофон ударяется об пол с глухим звуком, и Дэмиан покидает сцену, Айла будто просыпается. Ее дыхание сбивается, в груди сжимается что-то странное и тянущее, как будто кто-то зацепился крючком за внутренности. Это не боль – это щемящая, горящая пустота, которая расползается по телу, вытесняя воздух. Воздух в зале – вязкий, пропитанный потом и эмоциями.

Она резко разворачивается и выбегает на улицу. Тело дрожит, ладони влажные. Айла достает сигарету, пытается прикурить, но зажигалка скачет в пальцах. Пламя пляшет, как будто дразнит, отражая ее собственную хрупкость – неустойчивость, попытку удержать контроль, которого уже нет. Первый вдох – обжигающий. Никотин не помогает. Только добавляет головокружения.

– Айла, ты в порядке? – Кэтрин настигает ее у стены клуба. Она внимательно вглядывается в подругу, как будто пытается понять, в какой именно момент Айла стала такой чужой – даже самой себе. Откидывает с ее лица пряди, прилипшие ко лбу.

Айла отводит взгляд, выдыхает дым.

– Все хорошо, – отвечает, стараясь улыбнуться. Но улыбка выходит кривой. Натянутой. – В зале было душно. Голова закружилась.

– Точно от духоты? Или от того, какой NOIR красавчик? – шутит Кэтрин, игриво толкая подругу в бок.

Айла хрипло смеется. Но в груди – провал. Она вспоминает этот взгляд. Прямой. Пронзающий. Тот самый момент, когда их глаза встретились. Он будто задел струну внутри, которую она годами пыталась не трогать – и она отозвалась забытой болью, гулкой, как колокол. Если бы дать ей звучать дальше – это бы сожгло ее изнутри.

Может, показалось. Может, она просто хотела верить, что он видел. Ее. Настоящую. Без маски. Без «все хорошо».

Но это не был мираж. Она кожей ощущала этот взгляд. Он был – горячий, тяжелый, будто оголенный провод, коснувшийся сердца. И теперь внутри все фонит.

Что бы это ни было, внутри уже что-то сдвинулось. Мир сдвинулся. Что-то откололось и поползло внутри. И назад дороги не будет. Она чувствует, как грани привычного начинают трескаться. Как будто все, что было до, уже не имеет веса.

Афтер-пати проходило в загородном доме концертного менеджера NOIR. Стив любезно вызвался подвезти девушек до места назначения, но сам не остался – укатил обратно к жене и новорожденному сыну. Вот они, прелести семейной жизни. Стабильность, тишина, прикосновения без боли, пальцы, которые не помнят, как это – сжимать себя до синяков. Почти сказка – только не для нее. Айла на секунду задумалась – а хотела бы она такую жизнь? Наверное, да. Тихую. С запахом кофе по утрам и руками, не пахнущими сигаретами. Но она слишком сломана, чтобы полностью отдаться «нормальной» жизни. Сейчас оставалось одно – заглушать мысли алкоголем и чужим смехом.

– Прием, Земля вызывает Айлу! – голос Кэтрин вырывает ее из себя. Подруга стоит перед ней – вся такая яркая, статная, будто только сошла с обложки. Она протягивает коктейль, в котором больше эстетики, чем вкуса.

Дом огромный, с мраморными полами, зеркалами в золотых рамах и лестницей, по которой, казалось, можно подняться к чужим мечтам, не своим. Музыка долбит в стены. Смешанный аромат алкоголя, дыма и дорогого парфюма кружит голову. Народу немного – только «свои» и те, кому повезло урвать приглашение. NOIR – звезда, которая горит все ярче, и каждый хочет оказаться в тени этой вспышки.

Кэтрин и Айла протискиваются сквозь танцующие тела к бару.

– Виски, – кричит Айла, но бармен будто читает по губам. Стакан наполняется янтарной жидкостью. Айла смотрит, как она стекает по стенкам бокала, гипнотизируя, как будто в этом движении есть что-то притягательное и опасное одновременно. Ее тянет к этому, как тянет к краю – потому что край тише мыслей. Хочется забыться, заткнуть шум внутри. Пусть обожжет, пусть будет больно – лишь бы не слышать себя.

Кэтрин куда-то исчезает – как всегда. Айла делает глоток. Горло обжигает. Она оглядывается. Все как всегда – шум, свет, лица, чужие и одинаковые. Как маски в одном и том же сне. Пока внутри не щелкает что-то острое. В теле. В затылке. Как короткое замыкание – она замирает на вдохе. Она чувствует взгляд. Плотный. Невыносимо живой.

И находит его.

Он сидит на диване. Вальяжно. Раскинуто. Вокруг – девицы, словно с рекламного баннера: глянцевые, шумные, пустые. Они тянутся к нему, смеются в голос, сгибаются так, будто готовы прямо здесь наброситься на член. Он будто не видит их. Или видит – но не чувствует. Потому что все внимание – на нее.

Незнакомка. Ее платье – простое, из шелка, неяркое, но именно оно будто выжигает ему сознание. Он ловит себя на том, что хочет сорвать его с нее. Не из-за похоти. Он хочет сорвать с нее не только шелк, но и все, за чем она прячется: вымученную осанку, ледяной взгляд, маску безразличия. Он хотел бы видеть ее такую, какой она боится быть – настоящую, ранимую, открытую. Чтобы она позволила смотреть вглубь, а не только на шелк, закрывающий тело.

С ней королевы кажутся фальшивками. Безвкусными. Все эти обнаженные тела рядом теряют краску, пока она просто стоит и пьет, как будто ее это все не касается.

Он чувствует, как все внутри срывается с тормозов – будто кто-то резко вдавил педаль газа в пол. Никаких тормозов. Есть только желание: всю. Сейчас. Здесь. Без масок. Без глянца. Без слов. Только этот пульс между ними. Он не знает, кто она. Но точно знает – она ярче всех красок в этой комнате.

В этом взгляде нет удивления. Только что-то, похожее на узнавание. Словно он не просто смотрит – он вспоминает. Он как продолжение сцены, где все остановилось, как будто он ждал именно ее. Его глаза – как гвозди. Прибивают ее к полу, пронзают живот, отдают в колени слабостью.

Он будто говорит: ты пришла. И внутри – снова тот же ток. Айла делает глоток, чтобы спрятать дрожь. Напрасно. Он уже там – под кожей, в пульсе, между ребер.

На фоне звучит музыка, голос певца будто скользит по коже, цепляя нерв. В какой-то строчке – про то, как тело вспыхивает от одного взгляда, как кто-то танцует с закрытыми глазами, словно в огне – Айла узнает себя. Это не просто песня, это будто признание. Все между ними уже пульсирует, уже тлеет, даже если они еще не прикоснулись.

Айла не выдерживает. Внутри будто кто-то крутит клапан – давление растет, дышать невозможно. Слишком плотный, липкий этот взгляд, он тянет, будто затягивает в воронку. Ей хочется бежать, спрятаться, раствориться в дыме. Она ставит бокал на стойку, чувствуя, как тонкое стекло холодит пальцы. Это как предупреждение – остаться еще хоть на миг, и не только бокал, но и она сама треснет по швам. Этот укол возвращает ее в тело, напоминает: она еще здесь – в этом моменте, на грани.

Спешно выходит на улицу, будто выныривает на поверхность из-под воды. Там неожиданно пусто. Ни смеха, ни дымных шлейфов, только прохлада, тишина и ночной воздух, который режет легкие. Темнота кажется доброй. Как глухое одеяло, накрывающее от чужого шума. Ее дыхание выравнивается, плечи опускаются. Почти спокойно. Почти – потому что внутри по-прежнему бьется что-то дикое и тревожное. Она достает сигарету, как спасательный круг. Дрожащими пальцами щелкает зажигалкой – раз, второй, третий. Ноль реакции. Будто и пламя ее избегает. Она прикусывает губу, сдерживая желание заорать от бессилия. Даже огонь сейчас не на ее стороне. Все внутри дрожит – не от холода, от перегруза. Пальцы подрагивают, огня нет, а внутри все только нарастает.

– Держи, – раздается голос. Тихий, но будто впечатывается ей в позвоночник. Не испуг, а ток – быстрый, пробегающий по коже.

Айла оборачивается. Резко. Сердце – вверх, к горлу. Он стоит там. Полуосвещенный, с прищуром, словно вышел из сна, в котором она еще не до конца проснулась. Не в свете, не в тени. Просто – есть Как будто всегда был. Дэмиан. Протягивает зажигалку, не отводя взгляда. Он не улыбается. Не говорит лишнего. Только смотрит – спокойно, прямо, будто уже знает, как она дрожит внутри. Слишком прямой. Словно вживается в ее грудную клетку. Слишком настоящий. Как холод, который нельзя игнорировать.

– Спасибо, – произносит Айла, почти шепотом, беря зажигалку. Их пальцы едва касаются – легкое, мимолетное прикосновение, но в нем что-то большее, чем просто случайность. Кожа откликается вспышкой. Она прикуривает, стараясь не выдать дрожь.

Дэмиан закуривает тоже, делает шаг вбок и встает рядом. Между ними – сантиметры. Они оба смотрят вперед, в темноту, словно в нее можно было провалиться. Молчат. Не потому что нечего сказать, а потому что любое слово может разрушить хрупкое напряжение между ними.

Дым поднимается вверх, а между ними – то, что нельзя объяснить. Настоящая химия. Без слов. Без правил. Только пульс, и будто оба его слышат одинаково.

– Дэмиан Кроуфорд, – внезапно говорит он, слишком громко для этой тишины. Сам слышит, как это прозвучало глупо. Полное имя? Зачем? Он морщится, будто внутренне щелкает по себе за идиотизм.

– Айла, – отвечает она после паузы. Тихо. Без улыбки. Но что-то в ее голосе скользит, цепляет. И это короткое имя будто греет его изнутри.

Между ними завязывается бессмысленный разговор.

– Ужасная акустика в зале, – говорит он, и она кивает.

– Но публика отрывалась, – добавляет она, не зная, зачем продолжает. Все звучит чуждо и глупо. Слова – только шум, чтобы не умереть от молчания. А искры все летят.

Айла замечает татуировку на его плече. Ворон. Черный, графичный, будто вытатуирован самой ночью. Ее будто магнитом тянет к этому образу – он манит и пугает одновременно. Слишком живой. Слишком точный. Как знак, как предупреждение.

Она замирает, вглядываясь в линии, не решаясь задать вопрос, который уже сформировался на языке. Он, как будто почувствовав это, немного поворачивает плечо, но не говорит ничего. Только легкая напряженность в его челюсти выдает, что он знает – она смотрит.

И тогда он замечает, как ее плечи подрагивают.

– Тебе холодно? – тихо спрашивает он и, сам не зная зачем, тянется рукой. Его пальцы касаются ее обнаженной кожи – осторожно, почти невесомо.

Этого прикосновения достаточно. Айла вздрагивает, словно вся ее кожа вспыхнула от короткого замыкания. Несколько секунд она стоит, задержав дыхание, будто колеблется – остаться или исчезнуть.

– Прости, мне нужно идти, – выдыхает она, избегая его взгляда.

И разворачивается. Быстро. Почти бегом. Уходит в темноту, не оглядываясь. Но внутри все горит.

Он остается. Один. С дымом. И пульсом, гремящим внутри, будто концерт все еще продолжается, но только для него одного.

От лица Дэмиана. Несколько часов спустя

В доме своего менеджера я бывал часто. Почти как дома. Здесь стены не дышали одиночеством, не шептали моим демонам на ухо. Поэтому и остался – не хотел возвращаться в пустую квартиру, где снова начнется бой с моими демонами. Я знал исход заранее: ничья. Или поражение.