Жаркий Новый год с боссом

Новогодний корпоратив, 31 декабря. В офисе вовсю намечалась атмосфера праздника: шампанское пенилось в хрустальных бокалах, мандарины благоухали на фуршетных столах, смех и оживлённые разговоры наполняли помещение. Гирлянды мерцали тёплым светом, где‑то играла лёгкая джазовая музыка, а в воздухе витал запах хвои от небольшой ёлки в углу.

Но мне всё равно. Вместо того чтобы присоединиться к общему веселью, я сижу за своим рабочим местом, погружённая в рутину. Заполняю документы, которые скопились за последние дни — отчёты, накладные, служебные записки. Пальцы чуть ли не автоматически перебирают бумаги, ручка скользит по строчкам.

Мне хочется произвести впечатление на начальство, показать, что я способна справляться с любыми задачами. Ведь я всего лишь две недели как стала секретаршей, и каждый мой шаг — это попытка доказать свою ценность. Доказать, что меня взяли не просто так, что я достойна этого места.

Часы неумолимо тикают на стене напротив. Я бросаю на них короткий взгляд — снова. Время словно замедляется, растягивается, как жевательная резинка. И я не замечаю, как стрелки на часах переваливают за шесть вечера. Рабочий день давно закончился, коллеги один за другим покидают офис, смеясь и обмениваясь пожеланиями счастливого Нового года. Но я не могу заставить себя уйти.

Мысль о том, чтобы оказаться дома, одной, кажется невыносимой. Там меня ждёт пустая квартира, одинокий ужин перед телевизором и бесконечная лента соцсетей, где все делятся фотографиями с праздничных вечеринок. Здесь, за работой, я хотя бы чувствую себя нужной.

Внезапно я слышу цоканье каблуков — резкое, чёткое, будто отсчитывающее чьи‑то нервные шаги. Вздрагиваю от неожиданности. Шаги становятся всё ближе, эхом отдаваясь в опустевшем коридоре. Кто это? Замираю, затаив дыхание, пытаясь предугадать.

Это была девушка Максима Андреевича, моего начальника. Она вошла в кабинет без стука — я даже не успела возразить. Дверь осталась открытой, и я не могла отвести глаз от сцены, которая разворачивалась передо мной.

Она швырнула на стол маленькую бархатную коробочку — похоже, с ювелирными изделиями — и воскликнула пронзительно:

— Что это?!

Максим Андреевич поднял глаза от ноутбука. Его лицо оставалось абсолютно спокойным, почти безразличным.

— Это серьги, которые ты просила, — ответил он ровным голосом. — Что не так?

— Я просила серьги под цвет моих глаз, а ты выбрал слишком тёмные! — её голос зазвенел от возмущения. — Неужели так сложно было подобрать? Как я теперь их надену? И где кольцо? Я ведь просила! Уже начала звать друзей на свадьбу!

Мужчина смотрит на неё с усмешкой, будто обдумывая что‑то важное. Затем встаёт и направляется к окну. Его движения резкие, почти механические, в них чувствуется сдерживаемое раздражение. Он открывает окно, и в комнату врывается свежий ветер, принося с собой прохладу и запах мороза, смешанный с лёгким ароматом хвои.

Максим Андреевич берёт в руки коробочку с украшением. Она кажется крошечной в его крупных руках, но он даже не смотрит на неё. Вместо этого он швыряет коробку далеко в сторону, и она исчезает за окном, растворяясь в вечерних сумерках.

Блондинка открывает рот, словно рыба, выброшенная на берег. Её глаза широко распахнуты, а лицо заливает краска — сначала багровая от ярости, потом бледнеет, выдавая шок. Она не может поверить своим глазам.

— Ты… Ты идиот?! — кричит она, её голос дрожит от ярости. — Они же почти полляма стоят!

Но её крик тонет в тишине. Максим Андреевич подходит к ней быстрым шагом. Он возвышается над ней, смотрит сверху вниз, и его взгляд тяжёлый, холодный, почти ледяной.

— Пошла вон, — говорит он тихо, почти шёпотом, но в его голосе звучит такая угроза, что девушка невольно отступает назад, делает шаг к двери. — Достала ты меня уже своими истериками. Свадьбу ты сама себе выдумала. Чтобы я тебя больше не видел, поняла?

Глава 2

Он делает долгую, почти театральную паузу, словно нарочито растягивая момент — давая ей возможность в полной мере осознать тяжесть прозвучавших обвинений. Воздух между ними будто сгущается, становится плотным и колючим, наполненным невысказанными упрёками и давней обидой.

Блондинка молчит, и это молчание кажется ещё более красноречивым, чем любые слова. Её лицо искажено сложной смесью эмоций: в глазах сверкает неприкрытый гнев, но в уголках рта дрожит едва заметная складка отчаяния, выдающая внутреннюю борьбу. Она пытается сохранить самообладание, но пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, а дыхание становится прерывистым.

— Думаешь, я не знаю, что ты с Вадимом роман крутить пыталась? — продолжает Максим Андреевич, и его голос, до этого сдержанный, теперь становится жёстче, приобретает стальные нотки. Он делает шаг вперёд, нависая над ней, и в этом жесте читается недвусмысленная угроза. — А он мне всё рассказал, до мельчайших подробностей, как ты к нему клеилась, какие глазки строила, какие намёки бросала. Проваливай, по-хорошему, пока я ещё добрый. И, чтобы ты знала, это был прощальный подарок — считай, что я проявил милосердие.

Его слова звучат как удар хлыста — резкие, хлесткие, оставляющие невидимые, но болезненные следы. Каждое слово падает в тишину комнаты с тяжёлым стуком, от которого у девушки перехватывает дыхание.

Она пытается изобразить удивление — вскидывает брови, приоткрывает рот, но получается это у неё неубедительно, наигранно. Лицо остаётся непроницаемым, словно маска, но в глубине глаз мелькает тень растерянности, которую она тщетно пытается скрыть. Внутри неё бушует вихрь противоречивых чувств: стыд, злость, обида и — где‑то глубоко — страх перед тем, что будет дальше.

— Я бы заплакала, — говорит она, повышая голос до пронзительной ноты, — но у меня слишком дорогой макияж, чтобы его портить слезами. Я старалась для тебя, понимаешь? Тратила время, подбирала наряды, продумывала каждый жест — всё ради тебя!

Её слова звучат фальшиво, натянуто, будто она репетировала эту реплику заранее, но сейчас не может вжиться в роль. Тон становится раздражённым, почти истеричным, а в голосе проскальзывают дрожащие нотки, выдающие её истинное состояние. Она отступает на шаг, инстинктивно увеличивая дистанцию между ними, и на мгновение опускает взгляд, прежде чем снова вскинуть подбородок с вызывающим видом.

Мой босс отвечает ей спокойно, почти бесстрастно — но в этой сдержанности чувствуется не мягкость, а холодная, закалённая сталь, от которой по спине невольно пробегает дрожь.

— Ни хрена, — произносит он ровным, почти монотонным голосом, но каждое слово звучит как удар молота. — Ты собиралась встречать Новый год с подругами в клубе. И заметь, без меня. В самый важный вечер года, когда люди собираются с теми, кто им дорог. Ты можешь сколько угодно строить из себя невинную овечку, хлопать ресницами и лепетать что‑то про «недопонимание» — я знаю правду. Любая деревенщина с автобусной остановки будет честнее тебя. А ты… просто бессердечная сучка.

Его слова повисают в воздухе, словно ядовитые испарения. В комнате становится тихо — настолько тихо, что слышно, как тикают часы на стене и как прерывисто дышит женщина напротив.

Её лицо мгновенно искажается от гнева. Щеки вспыхивают алым, губы сжимаются в тонкую линию, а пальцы непроизвольно впиваются в сумочку, которую она держит в руках. Не говоря больше ни слова, она резко разворачивается на высоких каблуках — те звонко стучат по паркету — и делает несколько быстрых шагов к двери. Но на полпути замирает, будто что‑то вспомнив. Медленно оборачивается, бросает на меня злобный взгляд, полный неприкрытой ненависти.

— Овца! — выпаливает она, гневно сверкая глазами. Её голос сочится ядом, пропитан годами затаённой неприязни. — Никогда не любила секретуток! Думаешь, я не вижу, как ты вокруг него вьёшься? Специально платье такое напялила, да? Чтобы мой муж тебя трахнул? Знай: платье твоё — полная безвкусица! Безвкусное, дешёвое, кричащее — как и ты сама!

Она выплёвывает эти слова с такой яростью, что кажется, будто воздух вокруг неё дрожит. Её грудь тяжело вздымается, руки дрожат, а лицо искажено такой неприкрытой злобой, что становится по‑настоящему страшно.

И в этот момент её гнев выплёскивается в буквальном смысле. Не успев договорить, она резко поворачивается к столу, хватает чашку с ещё дымящимся кофе — ту самую, что стояла рядом с вазой конфет — и с силой швыряет в мою сторону.

Горячая жидкость с громким плеском ударяется о ткань платья, растекаясь тёмными пятнами по светлой материи. Я чувствую резкий обжигающий жар, инстинктивно отшатываюсь, но уже поздно — кофе успел пропитать ткань, оставив мокрые следы на юбке и блузке. Капли разлетаются вокруг, пачкая туфли и пол.

Я застываю на месте, не в силах пошевелиться. В голове мелькает только одна мысль: «Блин, я‑то тут при чём?!»

Она уходит, демонстративно покачивая бёдрами, явно довольная собой — словно только что одержала какую‑то важную победу. Её каблуки звонко цокают по полу, отдаваясь эхом в опустевшем офисе, а за ней остаётся шлейф терпких духов и ощущение какой‑то мерзкой несправедливости.

Нет слов… Я же ничего не сделала! Просто стояла и слушала, как на меня выливают ушат грязи, будто я в чём‑то виновата. Руки дрожат, на платье — уродливые тёмные пятна от кофе, которые уже начали подсыхать, оставляя жёсткие корки на ткани. Внутри всё кипит от обиды и растерянности: почему именно я стала мишенью её ярости?

В этот момент ко мне подходит босс. Его шаги тихие, почти неслышные на ковролине, но я чувствую его присутствие ещё до того, как он оказывается рядом. Он останавливается в паре шагов, внимательно осматривает меня с головы до ног — взгляд скользит по испорченному платью, задерживается на моём лице. Затем он вопросительно приподнимает бровь, и в этом жесте читается не упрёк, а скорее искреннее недоумение.

— Прости, ты тут ни при чём, не обращай на неё внимания, — говорит он ровным, спокойным голосом, в котором слышится нотка искреннего сожаления. — Платье испорчено, мне очень жаль. Я компенсирую, разумеется, — произносит он, склонив голову набок, словно мысленно прикидывает сумму или обдумывает, где найти замену.

— Подожди, а ты чего тут делаешь? — добавляю я, пытаясь перевести разговор. — Рабочий день закончился уже пару часов назад.

Поднимаю глаза, чувствуя, как щёки заливает лёгкий румянец — то ли от смущения, то ли от того, что всё это слишком странно. Слова застревают в горле, комкаются, и я отвечаю тихо, едва слышно, почти шёпотом:

— Не знаю… Просто домой не хочется, а вы?

Босс улыбается — лёгкая, почти незаметная улыбка трогает уголки губ, но его взгляд остаётся серьёзным, внимательным, будто он пытается прочесть что‑то между строк. Он медленно обводит взглядом пустой офис: ряды столов с выключенными мониторами, тёмные окна, за которыми уже сгущаются сумерки, одинокий цветок на подоконнике. Создаётся ощущение, что он проверяет, действительно ли мы здесь одни.

— А я трудоголик, как и ты, — говорит он, машинально поправляя галстук. — Похоже, мы в офисе остались одни. Все уже давно разошлись, даже охрана, кажется, ушла на обход.

Киваю, чувствуя, как напряжение между нами становится почти осязаемым — оно висит в воздухе, как статическое электричество перед грозой. В офисе тихо, только тиканье настенных часов да далёкий гул вентиляции нарушают эту тишину.

— Наверное… — шепчу, отводя взгляд и нервно теребя край испорченного платья. Ткань липнет к коже, и это раздражает ещё сильнее.

Босс смотрит на меня, и в его глазах мелькает что‑то странное — не то задумчивость, не то интерес. Он почёсывает подбородок, и я замечаю, как его взгляд становится более пристальным, изучающим, будто он впервые видит меня по‑настоящему. Пауза затягивается, становится почти неловкой.

— Неплохой подарочек, — наконец произносит он, слегка кивнув, и разворачивается, направляясь в свой кабинет. Его шаги отдаются глухим эхом, а дверь за ним тихо щёлкает замком.

О чём это он? Какой ещё подарок?

Глава 3

Не проходит и пяти минут, как из динамика внутренней связи раздаётся короткий сигнал, а следом — спокойный, но властный голос босса: «Зайдите ко мне, пожалуйста».

Снимаю туфли, которые уже давно казались мне жутко неудобными — узкие носки натирали пальцы, а каблуки будто нарочно впивались в свод стопы всякий раз, когда я делала шаг. Они стояли под столом, терпеливо дожидаясь момента, когда я наконец решусь дать ногам передышку. Теперь же я поспешно сую ноги в эту мучительную обувь и почти бегу по коридору, перебирая в голове все возможные причины вызова.

Что ему нужно? Где же я допустила ошибку? Может, вчерашний отчёт? Или тот договор, который я проверяла допоздна? В голове крутятся десятки вариантов, и каждый кажется всё более катастрофичным. Ладони слегка потеют, а дыхание учащается — будто я не в офисном здании на 12‑м этаже, а на краю обрыва.

Прохожу в кабинет и замираю на пороге. В помещении тихо, полумрак разбавляет лишь мягкий свет настольной лампы, отбрасывающей тёплые блики на тёмное дерево стола. Максима Андреевича нигде не видно. Странно… Взгляд скользит по знакомому интерьеру: книжные полки с папками и справочниками, карта мира на стене, кожаный диван у окна, на котором иногда дремлет босс после особенно тяжёлых совещаний.

— Максим Андреевич? — осторожно спрашиваю я, делая пару шагов вперёд. Голос звучит чуть тише, чем обычно, будто боится нарушить эту странную, напряжённую тишину.

— Да, я здесь, — раздаётся вдруг прямо позади меня, и я вздрагиваю от неожиданности, невольно оборачиваясь.

Он стоит совсем близко — так близко, что я чувствую едва уловимый аромат его одеколона: древесные ноты с лёгкой цитрусовой свежестью. Его взгляд не просто смотрит — он пронизывает насквозь, словно сканирует каждую мысль, каждую эмоцию. В глазах — что‑то хищное, почти первобытное.

Медленно, но верно он приближается ко мне. Я инстинктивно отступаю назад, пока не упираюсь спиной в край стола — тот самый, за которым часами корпела над документами, стараясь произвести впечатление.

— Вы… Вы что‑то хотели? — спрашиваю я, и тут же ойкаю, почувствовав, как жёсткий угол столешницы впивается в поясницу.

— Да, хотел… Тебя, — произносит он низким, бархатным голосом, от которого по спине пробегает холодок.

Его рука невесомо касается моего запястья — сначала едва ощутимо, почти ласково, а затем скользит выше, вдоль предплечья, к плечу. Движения неторопливые, выверенные, как у хищника, который знает, что добыча уже в его власти. Пальцы задевают тонкую бретельку платья и медленно, мучительно медленно, спускают её с плеча. Ткань чуть слышно шуршит, соскальзывая вниз.

В этот момент время словно останавливается. Мир вокруг теряет чёткость — размываются очертания мебели, тускнеет свет лампы, растворяются привычные звуки офиса. Остаёмся только мы двое и это странное, пугающее притяжение.

Я чувствую, как по коже пробегает волна мурашек, а сердце начинает биться чаще — то ли от страха, то ли от чего‑то ещё, чего я пока не готова назвать. Дыхание сбивается, в горле пересыхает. В его глазах читается сложная смесь: желание, да, но ещё и власть, осознание собственной силы, игра с чужой уязвимостью. Он словно изучает мою реакцию, ждёт, что будет дальше.

Воздух между нами становится густым, почти осязаемым — как перед грозой, когда первые капли вот‑вот упадут на землю. Я застываю, не зная, что сказать, что сделать, как отреагировать на этот неожиданный поворот.

Я инстинктивно отпрянула, пытаясь отстраниться от него, вжаться в край стола, который теперь казался единственным островком безопасности в этом странном, пугающем моменте. Но он, казалось, не замечал — или просто игнорировал — моего сопротивления. На его лице играла всё та же игривая, почти издевательская улыбка, будто происходящее было для него не более чем забавной игрой.

— В каком смысле? — спросила я, и сама тут же осознала, насколько этот вопрос был неуместным и глупым в данной ситуации. Голос прозвучал тихо, дрогнул на последнем слоге, выдавая моё смятение.

— В самом прямом, дорогая, — протянул он низким, вкрадчивым голосом, от которого по спине пробежал неприятный холодок.

Он взял мою руку — крепко, но без грубости — и приложил её к ткани своих брюк в области бедра. Я почувствовала твёрдость его намерений, и мои щёки мгновенно залились краской — горячей, жгучей, будто кто‑то плеснул кипятком. Отдёрнула руку так резко, что едва не потеряла равновесие, и это вызвало на его лице хищную улыбку — словно он только и ждал этой реакции, чтобы убедиться в своей власти надо мной.

Внезапно он схватил меня за ягодицы и резко притянул к себе. От неожиданности я вскрикнула — короткий, сдавленный звук вырвался из груди, прежде чем я успела его сдержать. Его руки начали скользить по моей спине — сначала медленно, почти ласково, затем всё более настойчиво, вызывая дрожь во всём теле. Пальцы впивались в ткань платья, будто пытались добраться до кожи, прощупать границы моего страха и растерянности.

Я попыталась вырваться — упёрлась руками в его грудь, дёрнулась в сторону, но он держал меня крепко, железной хваткой, прижимая к себе всё ближе, пока я не ощутила всем телом жёсткость его тела, тепло, исходящее от него, и странный, дурманящий запах одеколона, который раньше казался мне сдержанным и деловым, а теперь — подавляющим, удушающим.

— Ты моя, — прошептал он мне на ухо, и его дыхание обожгло кожу, оставив после себя липкий след тревоги.

Я закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями, отделить реальность от кошмара, который вдруг стал явью. Сердце колотилось как бешеное — так сильно, что, казалось, вот‑вот пробьёт рёбра. В висках стучала кровь, в ушах шумело, а в голове крутились обрывки фраз: «Это не со мной», «Сейчас я проснусь», «Что делать?». Я не знала, как реагировать на происходящее — кричать? умолять? сопротивляться до конца?

— Так и думал, что твоя задница такая упругая, — продолжил он, и голос его стал ещё ниже, грубее, утратив последние остатки той вкрадчивости. — Знаешь, я бы её поимел с удовольствием. Прямо здесь, прямо сейчас. Ты ведь не против, правда?

Его пальцы скользнули вдоль позвоночника, задержались на молнии платья, и я вздрогнула всем телом, чувствуя, как страх парализует волю. Воздух в кабинете вдруг стал густым, тяжёлым, почти ядовитым. Я открыла глаза, но вместо привычного офиса увидела лишь размытые очертания — стол, кресло, лампу, — всё потеряло чёткость, растворилось в тумане паники.

— Отпустите… — прошептала я, но голос прозвучал так тихо, что я сама едва его услышала.

Он лишь усмехнулся, и эта усмешка, холодная и торжествующая, заставила меня похолодеть ещё сильнее.

Смотрю на него глазами, полными леденящего ужаса и недоумения, но не могу пошевелиться — тело словно парализовало, мышцы отказались подчиняться, а дыхание перехватило так, что лёгкие горели от нехватки воздуха. В висках стучало, в ушах стоял гул, будто где‑то рядом ревел океан, а перед глазами всё плыло, размываясь в пугающую мозаику.

Его рука уже под моим платьем — тёплая, настойчивая, бесцеремонная. Отодвинув тонкую полоску трусиков, он начинает ласкать мой чувствительный бугорок, и это прикосновение, против воли, пронзает меня волной противоречивых ощущений. От неожиданности я резко прихожу в себя, вырываясь из оцепенения.

— Что вы себе позволяете?! — кричу я, вскакивая с места так резко, что стул с грохотом отлетает в сторону и ударяется о стену.

Оглядываюсь по сторонам, лихорадочно ища хоть какой‑то выход, хоть какой‑то шанс. Сердце колотится, как бешеное, отдаваясь в ушах глухими ударами. Бегу к двери, пальцы дрожат, когда я хватаюсь за ручку — дёргаю её на себя, но та не поддаётся.

— Все выходы заблокированы, и мы во всём здании одни. Никуда ты не убежишь, — раздаётся за спиной его низкий, уверенный голос.

От этих слов я на мгновение замираю, поворачиваюсь к мужчине — медленно, будто во сне. Его фигура в полумраке кабинета кажется огромной, подавляющей, а силуэт будто растворяется в тени, делая его ещё более угрожающим.

Он стоит, слегка расставив ноги, руки в карманах брюк, и смотрит на меня. Глаза сверкают зловещим блеском — в них нет ни капли сомнения, ни намёка на раскаяние. На губах играет мерзкая ухмылка, от которой по спине пробегает ледяной озноб.

— Вы… Вы… Вы не в себе! — кричу я, пятясь к двери, хотя понимаю, что она заперта. — Не смейте меня трогать, или я вызову полицию!

— Попробуй, — отвечает он, склонив голову набок, и в его голосе сквозит откровенное издевательство. — Может, и дозвонишься… В чём очень сомневаюсь. А куда ты бежишь, зачем? Тебе ведь хочется, чтобы я тебя прямо на этом столе поимел во все твои дырочки, разве нет?

Каждое его слово — как удар ножом в сердце. Я чувствую, как внутри всё сжимается от ужаса, как подкашиваются ноги, а в горле встаёт ком, мешающий дышать. Понимаю, что он не шутит. Он говорит это всерьёз, с холодной уверенностью человека, привыкшего получать желаемое любой ценой.

— Нет! — кричу я, но голос срывается на хриплый шёпот, и в нём слышится не гнев, а отчаяние.

В этот момент он делает шаг ко мне — неторопливо, размеренно, словно хищник, который знает: жертва уже не уйдёт. Ещё шаг — и ещё. Я отступаю, пока не упираюсь спиной в холодную стену. Пути к отступлению больше нет.

Поднимаю взгляд и вижу в его глазах только одно — дикую жажду удовлетворения, первобытную, неукротимую. В них нет ни намёка на человека — лишь слепая, безжалостная сила, готовая поглотить меня целиком.

Воздух в кабинете становится густым, почти осязаемым, пропитанным страхом и угрозой. Я глотаю воздух рваными глотками, пытаясь найти хоть каплю смелости, хоть искру сопротивления. Но тело дрожит, а мысли путаются, разбегаясь, как испуганные мыши.

— Пожалуйста… — вырывается у меня почти шёпотом. — Не надо…

Но он уже совсем близко. Слишком близко.

От этих слов меня бросает в жар, словно кто‑то подбросил в кровь раскалённый металл — он растекается по венам, обжигает изнутри, заставляет кожу пылать, а ладони мгновенно покрываться липким потом. В висках стучит одна мысль: «Бежать! Немедленно бежать!» Осознав весь абсурд и ужас ситуации, я срываюсь с места так резко, будто за мной гонится сам дьявол — не просто бежит, а несётся, дыша огнём и смертью, готовый разорвать на части.

Бегу, куда глаза глядят, не разбирая дороги, лишь бы подальше от этого безумца, от его звериного взгляда, от голоса, пропитанного жестокостью и похотью. Коридор мелькает перед глазами размытой полосой: серые стены, тусклые лампы, двери с табличками — всё сливается в одно пятно. Я спотыкаюсь о край ковра, едва не падаю, но каким‑то чудом удерживаюсь на ногах и продолжаю бежать, задыхаясь, с хрипом втягивая воздух.

Каждая дверь, к которой я прикасаюсь, остаётся запертой, словно заколдованная. Дёргаю ручку — она не поддаётся. Бью по ней кулаком — безрезультатно. Толкаю плечом — та же история. Они не уступают моим отчаянным усилиям, как будто их закрыли на невидимые замки, специально созданные, чтобы удержать меня здесь, в этой ловушке. Дыхание сбивается, в боку колет, но я не останавливаюсь — перебегаю от одной двери к другой, лихорадочно проверяя каждую, будто в бреду.

Даже окно, кажется, смеётся надо мной. Подбегаю к нему, в отчаянии пытаюсь открыть — створка не двигается. Тогда, теряя остатки самообладания, бью кулаком по стеклу. Раз, другой — оно лишь гулко вибрирует, отражая моё искажённое лицо и безумные глаза. Бью сильнее, до боли в костяшках, пока пальцы не начинают кровоточить. Капли крови остаются на раме, а стекло по‑прежнему цело — холодное, равнодушное, неуязвимое.

И вдруг, словно по волшебству, одна из дверей поддаётся. Я толкаю её с такой силой, что она чуть не срывается с петель, с громким стуком врезается в стену. За ней — тускло освещённое помещение с запахом остывших блюд и чистящих средств. Это столовая, вход для персонала.

Я врываюсь внутрь и тут же прислоняюсь к прохладной стене, тяжело дыша, пытаясь унять бешено колотящееся сердце — оно бьётся так сильно, что, кажется, вот‑вот выпрыгнет из груди. Воздух кажется ледяным после безумного бега, он обжигает лёгкие, но не приносит облегчения. Дрожащими руками провожу по лицу, смахивая капли пота. Пальцы липкие — на них следы крови с разбитых костяшек.