- -
- 100%
- +
Воздух в Роще Пробуждения был густым, как тёплый сироп, и пах не спорами, а пыльцой истлевшей памяти. Золотистые и багровые искры мерцали в бархатистой тьме, словно вздохи забытых грёз. Это была не битва, а панихида в аду.
Из слизистых теней выскальзывали твари, напоминавшие волков лишь зубастой пастью, светившейся бледно-зелёным, как гнилушки. Они хватали солдат в синих мундирах и затягивали в чащу, где те захлёбывались криками. С потолка, бывшего когда-то стеклянным куполом, свисали плети плюща-удавки, обвиваясь вокруг шей и вырывая мечи. Хруст костей заглушал звон клинков.
Лета прижималась к тому, что когда-то было колоннадой, а теперь стало опорой для пульсирующей колонии грибов-светильников. Её серый костюм уже пропитался сладковатым потом аномалии. Она была тенью в этом кошмаре, наблюдала. Огромный медведь-призрак, сквозь чьи очертания лился зловещий янтарный свет, отрывал конечность солдату.
Тьма здесь была бархатисто-изумрудной, будто свет фильтровался сквозь витраж проклятого собора. Из неё вырывались не взрывы, а звериные рёвы, звон сабель и чудовищные, влажные хлюпающие звуки. Имперский карательный отряд в синих мундирах с серебряными галунами сражался отчаянно и обречённо.
Лиана, похожая на позвоночник исполинской змеи, пронзала другого и с хрустом сжимала. Лета видела узор в этом безумии. Все тени, все стоны, вся боль стекались в одну точку – в центр павильона, к руинам фонтана. Туда, где пульсировало Сердце аномалии.
Лета скользнула между сражающимися, её движения – отточенные годами странствий и врождённым Чутьём – были экономичны и точны. Её взгляд, обычный человеческий взгляд, но острый и обученный, улавливал узоры в этом безумии.
Она уворачивалась от падающих клубков шипастых плетей, от разлетающихся обломков мрамора. Она перешагнула через умирающего имперца, хватавшего её за голень механической рукой. Тикающие шестерёнки хрустнули и замерли. Её дар, тот, что прятался с детства и жёг изнутри тихой музыкой дисгармонии, вёл её к цели. Эмберы были не солдатами, а хирургами реальности. Их ценили за то, что они чувствовали ритм шрама – разрыва в мироздании – и могли уговорить его заснуть.
И вот она увидела его. Не сгусток энергии, а призрачный образ в сплетении чёрных корней. То ли Сильф невиданной красоты, то ли пойманный в ловушку вихрь из лепестков и перьев. Это была память о лесных духах, сошедшая с ума от гибели. Всё вокруг было её кошмарным сном. Это и было ядро боли – память о лесных духах, когда-то живших здесь, память, сошедшая с ума от осквернения и гибели. Всё вокруг было лишь её кошмарным сном. Лета, совершая странные, ломаные па, словно танцуя в такт незримому, искажённому ритму этого места, двигалась к нему. Нужно было не поглотить, а войти в резонанс, позволить своему внутреннему «слуху» найти источник искаженной магии.
Всегда это был тихий, изнурительный диалог с болью. Она сделала шаг вперёд, игнорируя рёв боя позади. Ещё шаг. Её рука в простой кожаной перчатке потянулась к мерцающему видению. В этот момент из-под плит, будто спавший здесь миллион лет, вырвался побег, стремительный, как гарпун. Шипастый стебель цвета запекшейся крови, увенчанный костяным шилом.
Лета замедлилась на долю секунды, фокусируясь на ядре. Она услышала хруст ткани, а затем – плоти. Тёплая кровь хлынула по ноге, смешиваясь со сладковатой слизью аномалии. Она не закричала сразу. Воздух захватило в груди. Потом звук вырвался – не крик, а сдавленный, хриплый выдох ярости и отчаяния от того, что она так близко.
Корень дёрнулся, пытаясь протащить её, пришпилить к земле. Лета, рыча сквозь стиснутые зубы, схватилась за стебель обеими руками. Не серебристый свет, а тепло – странное, умиротворяющее тепло – пошло от её ладоней. Её дар, её попытка пожалеть даже эту злобу, сработал. Стебель под её пальцами не рассыпался, а завял, почернел и замолк, как угли, залитые водой.
Она стояла на одной ноге, чувствуя, как слабость и боль накатывают волной. Призрачный образ Сильфа пульсировал перед ней, его краски стали нервными, вибрирующими. Шрам, почуяв иную, успокаивающую энергию, содрогнулся. Стены слизи забились в последней судороге. Крики сзади стали паническими – порождения шрама, чувствуя, что их суть ускользает, свирепели. Сквозь скрежет стали, визги и молитвы она понимала, что времени не осталось. Лета бросилась вперёд, падая, но вытягивая руку. Её окровавленные пальцы коснулись не тверди, а самого видения, вошли в мерцающий контур.
Мир взорвался. Не звуком, а чистым ощущением. В её разум хлынули воспоминания, прохлада чащи, жар песков, ощущение полёта, бездна океана. И затем – Боль. Вселенская, непостижимая. Боль от разрыва, от мутации, от падения мира. Магия, пытавшаяся выжить, изуродовала сама себя.
Лета кричала, но не слышала своего голоса. Её тело стало проводником. Она не уничтожала ядро. Она принимала его в себя, давая древней, искалеченной энергии последний, короткий путь к успокоению. Её собственная, едва тлеющая искра врождённой чувствительности служила камертоном тишины. Призрачный дух в её руках вздохнул, его переливчатые краски померкли, стали прозрачными, как росa.
И погасла. Тишина после ухода аномалии была оглушительной Не мёртвой – уставшей, опустошённой. Воздух, теперь разреженный и холодный, пах плесенью, старым камнем и пылью – самыми обычными, неопасными запахами запустения. Серый свет бессолнечного дня пробивался сквозь развалины купола.
Лета, прижимая ладонь к жгуту на бедре, где кровь уже пропитала ткань, наблюдала, как имперцы приходят в себя.
Переход был как падение с утеса. Из гниющего, но живого кошмара аномалии – в мёртвую пустыню реального мира. Здесь не было буйных, пусть и уродливых, красок искажённой памяти. Здесь царил цвет пепла, ржавого железа и тусклого камня. Ветра почти не было, лишь изредка пробегали вихри, поднимая тучи едкого чёрного пепла.
Имперцы не ликовали. Они стояли среди тел своих павших, сгорбленные, опустошённые. Их синие мундиры с серебряным шитьём изорваны в клочья, залиты кровью и странной, уже быстро блекнущей растительной слизью. Один из них, офицер в помятой фуражке, поднял на Лету взгляд. В его глазах была не благодарность. Усталая смесь брезгливости и суеверного страха. Эмбер. Мутант-миротворец.
– Ты… цела? – хрипло спросил офицер, обращаясь скорее к призраку, чем к женщине.
Лета кивнула, не разжимая зубов. Говорить было больно. Воздух обжёг лёгкие.
– Аномальная зона?
– Шрам уснула, – выдавила она. Её голос звучал сипло, как скрип несмазанных петель.
Офицер махнул рукой сигнальщику: «Доложить. Очаг запечатан». Он даже не посмотрел на Лету, поправляя портупею.
Эмберы хоть и были на особом счету у Ведомства, но в полку к ним относились как к ходячим снам наяву – полезным, но чужеродным. Они были теми, в ком ещё теплились остатки «Иного Чувства», запретного дара старой эпохи.
Их служба держалась на имперских патентах и личном долге, но каждый офицер помнил циркуляры: истории о том, как такой «успокоенный» сходил с ума от накопленных воспоминаний места, как превращался в «живой проводник» для новой вспышки или просто исчезал в глубине шрама, пополнив его коллекцию призраков. Солдаты гибли героями, их имена вносили в реестры. Эмберы возвращались редко, к ним не привыкали. Если миссия провалена – они не значились пропавшими. Они значились «поглощёнными ландшафтом».
В кабинете императрицы было тихо, если не считать мягкого потрескивания поленьев в огромном камине и тихого, мерного звука песочных часов на каминной полке. Пламя горело холодным, серебристым цветом – не магия, а химическая смесь на основе фосфора и редких солей, дарующая чистый свет без копоти, доступный лишь вершинам власти.
Взгляд Ксении был прикован к прибору на столе перед ней. «Эйдолон» – устройство в виде латунного компаса, внутри которого под толстой линзой плавала капля вязкой, маслянистой жидкости чернее сажи.
В этой капле, словно в застывшем воспоминании, дрожало изображение: эмбер, дрожащими руками расстегнула пряжку на поясе и достала скрученный лоскут прорезиненной ткани и латунный зажим – стандартный имперский перевязочный пакет. Со скрипом затянула его выше раны, чувствуя, как пальцы холодеют от усилия
– Она? – спросила Ксения тихо. Её голос был низким, уставшим от власти, но в нем не было сострадания. Рядом, чуть в тени, стоял её советник, Мастер Айвен. Человек в темно-сером сюртуке, с лицом, которое легко забывалось, если он сам того не хотел
На засыхающем дерЛете, под которым Лета перевязывала бедро, сидело существо, напоминавшее искалеченного мраморного голубя, он беззвучно повернул свою каменную голову. Его тело было лишено перьев, покрыто бледной, полупрозрачной кожей, сквозь которую просвечивали тонкие, темные прожилки. Но главное – его глаза. Они были огромными, лишенными век, и состояли не из белка и зрачка, а из двух полусфер мерцающего минерала: одна – бледно-желтого хризолита, другая – глубокого чёрного обсидиана. Эти глаза не моргали. Они просто впитывали свет, форму, а по непроверенным данным – и эмоциональный отпечаток места. Хризолиты были одной из немногих природных аномалий, поддавшихся изучению и ограниченному разведению Имперской Академией Наук. Их слеза, застывая, превращалась в ту самую маслянистую субстанцию – «эйдолон-гель», основу для приборов дальней разведки. Через неё можно было увидеть последнее, что запечатлел взгляд существа. Изображение в «Эйдолоне» на столе дрогнуло, сменив ракурс. Лицо Леты на миг озарилось тусклым светом – усталое, бледное, с тёмными кругами под глазами, но с упрямым, не сломленным до конца огоньком в глубине взгляда. Потом тень снова поглотила его.
– В её ауре… не поклонение, – заметил Айвен. Его голос был ровным, аналитическим, как отчёт казначея, – Скорее, горечь выжженной земли, усталость старого камня, смутная тяга к тишине… и осознание глухой стены. Идеальный фундамент для лояльности, основанной на отсутствии выбора.
Ксения провела пальцем по холодной латуни прибора, и изображение в нём растворилось, оставив лишь черноту геля.
– Отчёт о «Роще Пробуждения»? – спросила она, отводя взгляд к карте, висевшей на стене
– Официально: миссия завершена успешно. Территория усмирена, Потери легионеров – в пределах прогноза. Очаг аномалии нейтрализован силами отряда. – Айвен сделал небольшую, но красноречивую паузу, – Неофициально: шрам усыпила эмбер Лета Свон. Получила ранение бедра от инкарнации Кровопьющий Отпрыск. Несмотря на это, завершила процедуру. Уже седьмая успешная процедура усмирения в этом году
– Семь, – повторила Ксения, и в её голосе впервые прозвучал оттенок интереса, холодного и расчетливого, как лязг затвора. – Её ресурс?
– Максимальный среди всех активных эмберов её когорты, – Айвен вынул сверток со стола, – Физиологические показатели на нижней границе нормы, но психо-эфирная стабильность и контроль над внутренним резонансом… выходят за рамки текущих моделей. Она не просто следует картам, Ваше Величество. Она их… поправляет. Находит проходы там, где сюрвейеры предрекают тупик. И её собственный, подавленный дар… Он не гаснет и не мутирует: управляемый, предсказуемый.
Ксения вновь посмотрела на «Эйдолон», где теперь отражалось лишь искажённое серебристое пламя.
– «Проект Феникс» требует не выносливости мула. Он требует живого, стабильного моста, способного не рассыпаться при контакте с первородной магией, – проговорила она, размышляя вслух. – Все предыдущие кандидаты давали сбой. Их внутренняя гармония разрушалась от одной лишь близости к образцу эфирного ядра. Они сходили с ума, гнили заживо или просто… растворялись
– Именно так, – кивнул Айвен. – Лета Свон демонстрирует пассивный иммунитет. Может быть, именно такой проводник и сможет коснуться сердца, не разбудив его окончательно, а лишь настроив его ритм… на наш лад.
Императрица медленно подняла руку. Хризолит с жердочки перелетел и сел на её палец, холодный и невесомый, как призрак. Его каменные глаза бездумно смотрели в пространство.
– Я хочу знать о ней все. Не только рапорты. Её сны, если сонографы что-то улавливают. Реакции на стандартные триггерные эфиры. Уровень остаточной эманации после каждой миссии. Если она и вправду та самая игла… – Ксения замолчала, глядя в чёрную линзу прибора. – …то нам придётся подготовить её к роли, куда большей, чем тихая смерть в пригороде. «Феникс» пожирает тех, кто его разжигает. Убедитесь, что она к этому готова. Или что её можно сломать и собрать для этого. Когда вернётся в столицу – доставьте её ко мне. Инкогнито.
Айвен склонил голову, тень от полок с фолиантами скользнула по его лицу.
– Будет исполнено, Ваше Величество.
В камине с треском осело полено, и серебристое пламя на миг вспыхнуло ярче, осветив латунный корпус всевидящего прибора и бесстрастное лицо женщины, которая вершила судьбы, глядя в глаза каменной птице-призраку.
Лета прижала ладонь к бедру, сквозь разорванную ткань бронекостюма сочилась тёмная, липкая кровь. Шип мутировавшего растения вонзился глубоко, и каждый шаг отдавался жгучей болью. Она игнорировала её, как и игнорировала изумлённые взгляды солдат.
– Отряд, на исход! – скомандовал сержант, голос его был хриплым от напряжения и дыма.
Отряд лязгнул тяжёлыми латами, развернулся и потянулся обратно, к Северному Гнезду. Укрытие пряталось в трёх километрах пути, в брюхе развороченного гигантского мастодонтхара – грозного животного былых времён, чьи окаменевшие рёбра теперь служили балками для казематов и казарм.
Лета шла позади всех, прихрамывая. Её взгляд, выжженный и автоматический, скользил по знакомому пейзажу проклятия. Голые скалы впивались в багровое, вечно закатное небо. Скрюченные, почерневшие деревья застыли в немом крике, словно тени, застигнутые мигом агонии. И повсюду – обломки. Останки великой скорби. Железные кости умершего мира, которые земля отторгала из своих недр, как чужеродные осколки. Всё, как всегда.
Тишина, наступившая после боя, была не тишиной вовсе. Это была гулкая, ненадёжная пауза. Пауза, в которой слышался шепот праха под сапогами, скрежет металла на ветру и далёкий, неумолчный вой – то ли ветра в ущельях, то ли тех, кого они только что отправили в небытие.
Лёгкая, едва уловимая вибрация в воздухе остановила Лету. Как струна, которую дёрнули за километр. Она замерла.
– Эмбер? – оглянулся на неё молодой солдат, в глазах которого ещё плескалась неоформленная тревога.
Лета не ответила. Её взгляд был прикован к месту, где только что была уничтожена аномалия. Там, где скала встречалась с развалинами ботанического сада, пространство заплакало. Едва заметный серый рубец в воздухе вдруг задрожал. Он начал пульсировать, растягиваясь и сжимаясь, как легкие гигантского спящего существа. Из его центра сочился свет нездорового, ядовито-зелёного оттенка – цвет гниения, цвет яда, цвет магии, сошедшей с ума.
– На позиции. Бегом! – рявкнул сержант, и отряд развернулся назад, но уже слишком поздно.
Лета замерла, вросла в мертвую землю подковами сапог. Её сознание, выкованное в горниле бесчисленных стычек, молниеносно билось в тисках одного слова: Шрам. Он не должен был проснуться. Источник был уничтожен, пепел его сердца еще теплился у неё в груди. Но по её жилам все еще бежали ледяные токи отзвучавшей агонии. Логики не было. Была лишь костяная истина: угроза не мертва. Долг не исполнен.
Возле неё, словно прикованные невидимой цепью ужаса, застыли остальные: юнец с лицом, обезображенным немым воплем, Зора – её пальцы белели на рукояти тяжелого арбалета, и техник Лео, чье неумолчное бормотание о щитах и гармониях теперь походило на предсмертный бред.
– Эмбер! К остальным! – хриплый голос сержанта донесся из-за излома скалы, где уже мелькали спины возвращающихся на позиции имперцев.
В этот миг Шрам взревел.
Не звуком – раздирающей плоть реальности болью. Воздух над ним разверзся с хрустом ломающихся мировых осей. Из кроваво-багровой пазухи, с щелканьем хитина и визгом нерождённых, повалились твари. Они были мельче, проворнее, отчаяннее первых. Не порождение – последняя судорога раны, нанесённой миру. Рой ярости, выклеванный из самого нутра бытия.
Лета достала свой небольшой кинжал, игнорируя пронзающую боль в бедре. Она сделала шаг навстречу новому хаосу. За ней, после секундной паузы, шагнули Зора и Лео. Лета понимала: если оставить эту рану открытой, завтра она разверзнется прямо над спящим городом.
Зора успела выкрикнуть что-то, превратившееся в ругань, когда первая тварь, спрыгнувшая с с разрушенной крыши, впилась клешнями в приклад её арбалета. Солдат-юнец отчаянно рубил ржавым клинком, гигантского муравья, металл звонко отскакивал от хитина. Лео, прижавшись спиной к скале, лихорадочно щупал воздух руками, будто пытаясь нащупать невидимую стену, которая больше не работала. Воины приближались к ним, принимая на себя новые удары.
Лета не видела этого. Весь её мир сузился до пульсирующей раны в воздухе. Логика, долг, приказ – всё это рассыпалось в прах перед простым, животным знанием. Дверь была приоткрыта. Её надо было захлопнуть. Иного способа не было. Не дожидаясь подмоги, она рванула с места не от тварей, а сквозь них – к самому эпицентру разрыва. В ушах стоял рёв крови и далёкий, будто из-под толщи воды, крик Зоры. Что-то острое и липкое хлестнуло её по спине, она упала.
– ЛЕТА! – это был уже голос Лео, пронзительный и сломанный.
Она повернула голову: на последнем шаге её взгляд скользнул по крошке знакомого мира: юнец, падающий под тучей теней; Зора, лежащая на земле, отбивающаяся арбалетом; багровая слюда заката над зубчатыми скалами.
А потом был только Шрам, он поглотил ее. Реальность сомкнулась за её спиной с глухим, влажным хлюпом, и все звуки битвы разом исчезли, словно их перерезали ножом. Наступила иная тишина – густая, давящая, звонкая от чуждых частот.
На поверхности битва стихла так же внезапно, как и началась. Твари, только что кишащие яростью, вдруг замерли, их хитиновые тела обратились в прах и пепел за несколько сердечных ударов. В наступившей тишине слышался только тяжёлый хрип Зоры да приглушённые стоны раненого юнца.
Лео медленно опустил трясущиеся руки. Он смотрел на то место, где секунду назад зияла рана в мире. Теперь там был лишь смятый, почерневший грунт да лёгкое марево, стелющееся у земли, как мираж.
– Где… Лета? – прохрипел юнец, с трудом приподнимаясь на локте. Зора забежала в разрушенное здание, в котором они проводили зачисту. Оно молчало, лишь мелкие частицы пепла и железа витали в воздухе. Ни шрама, ни клочка её плаща. Только в воздухе висел сладковато-металлический запах, как после удара молнии, и горстка тёмного пепла, кружащаяся в восходящем потоке.
Сержант, вернувшийся с подмогой, лишь бешено озирался, сжимая древковый топор.
– Где эмбер? – его голос был низким и опасным.
– Видимо не вернётся, —без интонации, сказала Зора, не отрывая взгляда от пустоты. Лета была единственным эмбером с кем Зора провела уже три миссии, остальные пропадали быстрее, – все чисто.
Они собрали своих мертвецов и раненых и поволоклись прочь, к Гнезду. Никто не оглядывался. Оглядываться на то, что забрал Искажённый Мир, было не просто бесполезно – это было опасно. В отчёте, который позже лег на стол коменданта, в графе «Безвозвратные потери» появилась ещё одна строка: «Эмбер Лета Свон. Пропала при ликвидации аномалии. Тело не обнаружено. На возврат не надеяться».
И не надеялись. В мире, где реальность порвана в клочья, некоторые прорехи не затягиваются. Они лишь ждут, чтобы в них провалилась очередная душа, ставшая частью вечного, ненасытного шума за гранью тишины.
Воздух в полуподвальном архиве с низкими сводами был густым, как бульон из спящих катастроф. Пыль, въевшаяся в тысячи папок, смешивалась с запахом травяного чая из сушёных ягод, который Лаврентий пил для суставов. На столе, под желтоватом светом масляной лампы-светляка в стеклянной колбе, лежала свежая пачка отчётов с полевой печатью «Северное Гнездо».
– Ну-с, что нам прислали сегодня на опись? – Лаврентий кряхнул, усаживаясь и бережно потягивая больную руку. – Давай по порядку, Эльмира. «Безвозвратные потери» – налево. «Материальный ущерб» – в центр. «Сомнительные донесения» – в корзину, но предварительно сделай копию. Для… архива личного.
Эльмира кивнула, её пальцы уже летали по бумагам, распределяя их с выверенной эффективностью. Она зачитала первые строки:
– Легионер Роман Валерьев. Погиб от удушения аномальной флорой. Тело эвакуировано, семье – пенсия по третьей категории.
– Так, – пробурчал Лаврентий, записывая каракулями в огромный фолиант «Реестр убытков человеческого капитала, том XLII». – Стандарт. Следующий.
– Легионер Илья «Щербатый». Пропал без вести. Тело не обнаружено. Семья – пенсия по пятой, но с пометкой «на усмотрение коменданта в случае возможного возврата». – Эльмира подняла бровь. – Возврата? После «Рощи»?
– Протокол есть протокол, – отрезал Лаврентий, не отрываясь от книги. – Если он вылезет через месяц из какого-нибудь шрама с глазами на животе, его нужно будет сдать обратно как реквизированный аномальный объект. Пенсию отменят. Так что пометка важна. Дальше.
Эльмира взяла следующий лист. Её взгляд на секунду задержался.
– Эмбер Лета Свон. Пропала при ликвидации аномалии. Тело не обнаружено. Рекомендация: «На возврат не надеяться».
В архиве повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием светляка в колбе. Лаврентий наконец оторвался от книги. Он снял очки, медленно протёр линзы краем перчатки.
– Свон… Свон… – пробормотал он. – А, она вторая или третья в этой аномалии в этом году. Интересно.
– Интересно? – Эльмира не могла скрыть лёгкого отвращения. – Она же умерла. Или того хуже.
– «Умерла» – это конкретика, – поправил её Лаврентий, надевая очки. Его глаза снова стали острыми, как скальпели. – «Пропала при ликвидации» – это статистическая погрешность. «Тело не обнаружено» – это возможность. А «на возврат не надеяться»… – он сделал паузу, наслаждаясь моментом, – …это самое важное. Это значит, что система признала: то, что случилось с эмбер Свон, находится за гранью стандартных рисков. Это не просто смерть. Это поглощение ландшафтом. Уникальный случай, особенно для столь эффективного инструмента.
Он протянул руку. Эльмира молча отдала ему листок. Лаврентий внимательно изучил печати, подпись коменданта.
– Так, так… Рекомендация исходит от полевого командира, но утверждена штабным психо-эфирным оценщиком. Значит, были признаки… нестандартного взаимодействия с шрамом перед исчезновением. – Он посмотрел на Эльмиру. – Видишь, о чём речь? Это не строка в отчёте. Это как симптом. Симптом того, что паттерны меняются. Таких аномалий, которые поглощают нескольких эмберов не так много на сегодня.
– И что с этим делать? – спросила Эльмира, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Старик говорил о живших и страдавших людях, как о неисправных деталях.
– Занести в отдельный каталог, – оживился Лаврентий. – У меня есть раздел «Промежуточные формы и ассимиляции». Туда. С пометкой «Целевое поглощение высокоресурсного эмбера». А потом… наблюдать. Если аномалия в «Роще» снова проявит активность, но в изменённой форме, мы сможем провести корреляцию. Возможно, эмбер Свон стала частью нового паттерна. Это бесценные данные!
Он уже потянулся к своему личному, толстенному фолианту с кожаной обложкой, на которой было вытиснено: «Наблюдения об эволюции скорби». Его глаза горели холодным, научным азартом.
И тут из тени между стеллажами, прямо из-за спины Эльмиры, прозвучал голос. Тихий, ровный, без единой эмоциональной ноты.
– Вы сказали «эмбер Свон»?
Эльмира вздрогнула и едва не вскрикнула. Лаврентий лишь медленно поднял взгляд, как будто ожидал этого.
В проходе стоял Айвен. Мастер Айвен, личный советник Императрицы. Он появился так бесшумно, что казалось, материализовался из самой сути архивной пыли. Его лицо было, как всегда, непроницаемым полотном.
– Господин Мастер, – кряхтя, поднялся Лаврентий. – Вы нас почтили… Чем могу служить?
Айвен не ответил на приветствие. Его взгляд был прикован к листку, который всё ещё держал в руках Лаврентий. Он сделал один шаг вперёд, и свет от лампы упал на него, не смягчив ни одной черты.
– Отчёт из «Северного Гнезда». По «Роще Пробуждения», – констатировал Айвен. Это был не вопрос.
– Так точно, – кивнул Лаврентий, невольно сжимая листок. – Разбираем безвозвратные потери. Тут как раз…
– Я слышал, – перебил Айвен. Его голос был тише, но от этого лишь весомее. – «Поглощение ландшафтом». Вы уверены в формулировке?
Лаврентий почувствовал, как его научный пыл сменился осторожностью. С Айвеном шутить не стоило.
– Это стандартная формулировка для подобных случаев, господин Мастер. Когда эмбер исчезает без физических останков в эпицентре активного шрама. Но… в данном случае есть нюансы. Высокий ресурс субъекта, нехарактерное поведение аномалии…