Рому

Эта история о мечтах

В небольшом финском городке Порвоо, через который проходит река Порвоонйоки, жил маленький светловолосый мальчик с растопыренными ушами по имени Арто, но все называли его Арт из-за его любви к рисованию. Кто все? Да вот же: госпожа Лайне – владелица кафе на набережной, которая всегда оставляла листок бумаги и разноцветные карандаши для мальчика, и бродяга Матти, у которого всегда был припасен мел для Арто. Он часто ошивался на центральной улице возле аптеки, где заправлял Тапио, который… Стоп! Слишком много имен. Давайте начнем с другого начала, ведь эта история не про неугомонного Арто, эта история о мечтах.

Городок Порвоо много лет славился своими деревянными игрушками, даже в тяжелые для Финляндии времена, когда на улицах всей страны не было места для радости и детского смеха. Даже в такое время фабрика господина Олли Хейккинена, отца маленького Арто, соблюдала высокие стандарты производства игрушек. Это позволило ей выиграть национальный конкурс среди производителей игрушек. И не один раз.

Рабочие фабрики частенько называли ее фабрикой, где почти всегда играет музыка, потому что в цехах по радио постоянно звучала пелиманни2. Постоянно, но не всегда. Потому что был человек, который ее не выносил. Поэтому когда музыка затихала, это значило…

– Наши дети заслуживают большего, чем мы! – воскликнул Олли Хейккинен, войдя в главный цех, где создавались игрушки. И слова он не бросал на ветер, потому что хорошо помнил неспокойные годы своего детства, когда дела, сделанные ради будущего детей, лишали их настоящего.

Два-три раза в неделю в случайные дни он посещал свою фабрику, чтобы лично осмотреть игрушки на наличие брака. Пускай их были сотни или даже тысячи. Все ради настоящего детей, которые играли с этими игрушками на улицах Порвоо и других заснеженных городов.

– Это что?! – возмутился господин Хейккинен, тряся деревянной куклой в красном костюме. Он нахмурился, да так, что его усы прижались к носу.

– Что это, я спрашиваю!

В ярости Олли швырнул куклу на пол, и та разлетелась на кусочки. Голова укатилась влево под одну из лавок, где лежал котенок с колокольчиком на шее, а руки с ногами подскочили до колен всех тех, кто наблюдал эту неприятную сцену.

– Еще и не ударостойкая, – пробубнил Олли, а потом достал блокнот из кармана пиджака и записал что-то.

Наступила тишина. Тишина, в которой можно было услышать только страх и шум грифеля, что стирался о бумагу.

Олли прищурился и осмотрел цех, его серые глаза метнулись вправо. И в этот момент работники в той части помещения вздрогнули. Потом взгляд метнулся влево, и работники из другой части цеха тоже вздрогнули.

Страх – это цена за высокое качество игрушек, считал Олли Хейккинен. И постоянно об этом говорил. Он вообще любил поговорить, но по большей части в приказной форме.

– Кто? – произнес он. – Кто, я спрашиваю!

На фабрике каждый знал, что следует за этим вопросом: штраф или увольнение.

– Мяу, – вдруг подал голос котенок. Он спрыгнул со своей лежанки на пол, а затем подошел к одному из рабочих.

Олли тут же переместил взгляд на этого испуганного, исхудалого человечка. Он просто впился глазами в него. Это продолжалось не больше минуты, но казалось, время замерло, а потом…

– Как ты это допустил, Вилхо?! – прокричал Олли. – А что если бы твой сын, твой маленький Яска, о котором ты постоянно трещишь, получил бы такую игрушку? Что тогда? А что если бы он порезался?

Бедный Вилхо вжался в себя так, что его длинной шеи не было видно, и тихо-тихо проговорил:

– М… м-м… Мне очень жаль, Олли, я все исправлю. Я… я… я обещаю, я буду стараться изо всех сил.

Олли топнул ногой.

– Штраф – четверть зарплаты! – сказал он достаточно громко, чтобы весь цех охнул в унисон. Этот навык пригодился бы им на конкурсе хорового пения, но, к их сожалению, они участвовали в другом соревновании.

– Но, Олли, моей семье очень нужны деньги, – тихо проговорил Вилхо. – С появлением дочери я стал меньше спать…

– Что? У тебя есть дочь?

– Нет, но могла бы быть!

Олли тяжело вздохнул и не ответил. Он еще раз быстро осмотрел каждого работника фабрики, а потом все-таки сказал:

– Вы все лишены премии, потому что скрывали правду.

Послышался унисонный вздох.

– А теперь – за работу! – крикнул Олли.

И все разбежались как муравьи по своим местам.

Вот такой была фабрика игрушек господина Олли Хейккинена, такой бы и осталась, если бы… А впрочем, не стоит забегать вперед, потому что между началом истории и ее завершением всегда скрывается самое важное.

* * *

В тот декабрьский день, незадолго до Рождества, шел мокрый снег. В какой день? В тот, в который действительно началась эта история. По дороге из Хельсинки в Порвоо ехал серый грузовик с краской. На его тенте красовалась улыбающаяся нерпа. Это могло значить только одно: за рулем – Микко Пулска, лучший водитель большегрузов в стране тысячи озер. По крайней мере, так считала старушка Матильда, которая приходилась ему бабушкой.

Вдруг послышался хлопок, и машину повело вправо.

– Проклятье! – простонал Микко, вцепившись рукой в свою большую рыжую бороду. Он делал так каждый раз, когда случались несчастья. А случались они достаточно часто, если судить по проплешинам.

– Опять колесо! Дурацкое колесо.

Ему пришлось вырулить на заснеженную обочину и остановиться. К несчастью, поблизости не было ни одной телефонной будки, чтобы вызвать помощь.

– Дважды проклятье! Проклятье! – прокричал Микко, но никто его не услышал.

Этому происшествию не стоило бы придавать значения, если бы оно не спровоцировало панику на фабрике Хейккинена, где как-раз закончилась краска. Игрушки нужно было делать в срок, а срок, как часто бывает, куда-то убежал, где ему было не место.

Работники боялись, что на фабрику заявится господин Хейккинен и лишит всех премии, а то и выгонит на мороз. Хотя это было маловероятно, но не потому что Олли был милосердным. Просто он предпочитал увольнять летом. После случая на Рождество, когда к нему пришли три… инспектора с проверкой по доносу бывшего сотрудника, что повлияло на работу фабрики в предпраздничные дни и, как следствие, на продажи.

– Не стоит переживать, – утешал своих коллег Йоханнес. Казалось, он существует где-то в своем мире, докуда не дошла весть о катастрофе. Иначе как объяснить, что он улыбался, макая кисть в банку с черной краской. Хотя ее можно было назвать практически пустой банкой и не ошибиться. – От беспокойства трясутся руки. В таких руках страдают игрушки. Краской не закрасить их раны. Даже перед Рождеством! – он медленно проводил кистью по деревянной заготовке, чтобы отдалить тот момент, когда краска закончится полностью.

Несмотря на плачевную ситуацию, звучала веселая музыка, скрипки задорно сплетались с гитарами, создавая приятную атмосферу. Казалось, что на фабрике праздник. Но музыка просто звучала, а не отражала ситуацию.

И хотя работники фабрики не были виноваты в задержке поставки краски, но господин Хейккинен всегда говорил им:

– Вы – команда, и ответственность за ошибку одного понесут все.

А работники шептались:

– Все, кроме тебя.

Время шло, но водителя все не было и не было. На его поиски даже отправили небольшой отряд. Возглавил его неутомимый Вилхо Виртанен, который только недавно получил нагоняй. Он часто брал инициативу в свои руки, когда это позволяло увильнуть от работы. Так же часто он получал и штрафы.

– Мы должны спасти Рождество и Микко! – воскликнул Вилхо, накидывая пальто. – Если не мы, то придут волки! И тогда…

– Иди уже, – сказал кто-то. – Нам работать нужно.

Вилхо пробежался взглядом по коллегам и не нашел поддержки, даже у Йоханнеса, который все еще умиротворенно раскрашивал заготовку. Видимо, он готов был делать это часов восемь, если понадобится.

– Ладно, – сказал Вилхо. – Я пойду один, но тогда все лавры достанутся только мне!

– Проваливай, – хором сказали все те, кто проходил мимо. А Йоханнес добавил:

– Но главное – возвращайся! Без тебя это место теряет искру.

Вилхо развернулся и, скорчив обиженное лицо, пошел к выходу. Он делал это медленно, ожидая, что все-таки кто-то примкнет к его авантюре. В конце концов, если увиливаешь от работы, то увиливать лучше с кем-то, чтобы не выполнять другую работу, из-за которой увильнул от основной.

– Я, как Тор, принесу вам огонь, плебеи, – заметил он.

– Прометей, дурак, – кто-то крикнул ему в спину.

Вилхо обернулся.

– Что? – спросил он. – И вовсе Прометей не дурак.

– Иди уже, дурак, – сказала одна из уборщиц. Ее звали Илма. И обычно она не позволяла себе грубости, но в этот день Вилхо ее очень сильно рассердил, когда стащил у котенка кусок мяса.

– Хорошо, но не пытайтесь меня сдерживать! – воскликнул Вилхо. В этот раз никто не отреагировал на его реплику, и он все-таки покинул фабрику игрушек Хейккинена.

На улице завывал ветер. Снег летел Вилхо прямо в лицо. Ему приходилось постоянно моргать, из-за чего окружающий мир превращался в диафильм.

«Это все еще лучше, чем работать», – успокаивал себя Вилхо, не зная, что ошибается. Он вышел на перекресток и оттопырил большой палец.

«Одна дорога – хорошо, а три – лучше», – подумал он. Но никто не остановился. Хотя мимо проезжали и автомобили, и лошади с повозками.

Возможно, перекресток был не лучшим местом, где можно было поймать попутку, тем более когда со стороны выглядишь как регулировщик-самодур.

– Ах так! – воскликнул Вилхо и погрозил своим костлявым кулаком проезжающей мимо машине. – Когда я прославлюсь, вы все приползете ко мне на коленях и будете просить автограф!

Вилхо не был тем, кто сдается перед сложностями. Он был тем, кто пробует решить проблему, а потом сдается, если не получилось. Поэтому он снял кепку с шарфом и засунул их в рукав пальто.

– Как я выгляжу? – спросил он себя.

Казалось, что как попавший в беду регулировщик-самодур.

Тем не менее хитрость удалась, и Вилхо отправился на «бесплатном» такси в Хельсинки на фабрику господина Виртанена, который не был его родственником. А жаль, как любил повторять Вилхо. Ему бы фабрика не помешала. Тем более такая, где производят краску, которая так нужна господину Хейккинену. Тогда бы он больше не смел угрожать Вилхо увольнением. Отчего-то он не задумывался о том, зачем ему, имея фабрику, работать на господина Хейккинена.

По пути в Хельсинки Вилхо рассказал водителю, что у него великая миссия – спасти фабрику игрушек и своего начальника от банкротства.

– Возможно, меня повысят, – заметил Вилхо, оттянув подтяжки, и довольно заулыбался.

Водитель на секунду посмотрел на попутчика, а потом безразлично уставился на заснеженную дорогу.

– И я не забуду о тех, кто мне помогал! – добавил Вилхо. – Особенно тебя, Берт. Хоть ты и не местный.

– Я через месяц уезжаю из страны, – заметил тот, покручивая зубочистку во рту.

– А моя благодарность настигнет тебя по почте!

– Не доверяю я тебе.

– Почему?

– Потому что ты… любишь приукрасить. Даже сейчас небось едешь… не знаю, порыбачить.

– Нет! – Вилхо укоряюще посмотрел на Берта. – Клянусь матерью моей жены!

– Но она…

– И что?

Берт вздохнул и повернул руль вправо. На обочине показался грузовик с изображением нерпы на тенте.

– Это он! – воскликнул Вилхо и широко улыбнулся. А потом улыбка сползла с его лица.

– Иди давай, – сказал Берт и начал смеяться.

– Я бы не отказался от помощи, – намекнул Вилхо. – Даже малюсенькой.

– А я бы отказался помогать, – ответил Берт. – Если бы меня попросил тот, кому я уже помог, но ему показалось мало, потому что он…

– Я понял, – оборвал речь Берта Вилхо. Он наигранно вздохнул и выбрался из машины.

– Берт, дружище, Берт, – окликнул водителя Микко, стоявший с лопатой возле грузовика. – Вызови помощь, колесо прокололо. Прям прокололо.

Тот кивнул и уехал. А снег все валил и валил.

Микко бросил лопату Вилхо.

– Это что такое? – спросил Вилхо.

– Рождественское чудо, дружище, чудо, – заметил Микко. – Им копают снег, дружище.

Вилхо воткнул лопату в сугроб и показал свои ладони.

– Эти руки созданы для прекрасного! – сказал он.

– Для чего? Чего? – спросил Микко, сняв кепку, чтобы почесать затылок.

– Для творчества, невежда!

Микко лишь сплюнул в ответ.

– Я разве не говорил, что решил посвятить себя музыке и занялся игрой на скрипке? – похвастался Вилхо и тут же начал демонстрировать игру на невидимом музыкальном инструменте. – Я пока не давал больших концертов, но мой сын обожает слушать мои симфонии!

– Что? – рассмеялся Микко. – Ты? Скрипач? Да тебе уже тридцать пять, дружище! Тридцать пять! О чем ты только думаешь? – он отмахнулся и опять начал смеяться, пока не выступили слезы в уголках глаз. – Да и откуда у тебя скрипка? Откуда? В карты случайно выиграл? В карты?

– Нет, она досталась мне от отца, – возразил Вилхо.

– Он тоже хотел стать музыкантом? Прям настоящим музыкантом, но не вышло?

– Да, но откуда ты знаешь?

– Видать, это у вас семейное, дружище, семейное: начинать дела и бросать их на полпути. Бросать, да. Боюсь, и твой сын будет таким же, да. Таким же.

– Это не так, вот увидишь, точнее услышишь! Сначала я научусь играть на скрипке, которая, кстати, стоит дороже твоей развалюхи с колесами, а потом прославлюсь и стану выдающимся музыкантом! Известным под именем… – Вилхо задумался на секунду. – Под именем… хм… Ускользающий Бард!

– Обязательно приду на твой концерт! Приду! – Микко опять рассмеялся. – Если скрипка такая дорогая, тогда почему ты не продашь ее, почему не продашь и не купишь подешевле? А на вырученные деньги не организуешь концерт, большой концерт великого Ускользающего Барда?

Вилхо замер на секунду, подняв указательный палец.

– Глупец, это семейная реликвия! Такое не продают, – заметил он, вспомнив, как ходил в ломбард, где ему сказали, что эту скрипку выгоднее продать на дрова. Правда, то была ошибочная оценка, из-за которой этот музыкальный инструмент проделает путь длиной в историю. Но не будем забегать вперед.

– Копай давай, дружище, копай, – заметил Микко, у него начал дергаться глаз от всей этой болтовни.

– Не уверен, что мы друзья.

– А мне кажется, что лучшие, дружище. Лучшие! Копай давай, копай.

– Но ты не можешь просто смотреть, как я копаю этими золотыми руками, и ничего не делать.

– Еще как могу, дружище! Могу двумя глазами! Для меня это лучше любой симфонии!

Позже Вилхо пытался улизнуть от работы еще несколько раз, но его музыкальным рукам было суждено копать, а не водить смычком по скрипке. Тогда-то он и начал жалеть о своей инициативе. Жалеть и копать. С другой стороны, грузовик мог успеть приехать до прихода господина Хейккинена, и тогда Вилхо мог бы стать героем. Пускай и тайным. Потому что если господин Хейккинен узнает, что Вилхо сбежал с работы, даже по такой важной причине, то, возможно, ему больше неоткуда будет сбегать, потому что работы он лишится.

Прошло около часа.

Микко вместе с Вилхо все-таки добрались до фабрики Хейккинена – к этому невзрачному квадратному зданию из кирпича, где создавалось что-то, что делало детей счастливыми, особенно на Рождество. Как раз в этот момент Йоханнес макал кисточку в банку с краской, а затем проводил ею по очередной деревянной заготовке – это был улыбающийся человечек в черных штанах. И, возможно, у него была бы и другая одежда, но Йоханнес отвлекся на радостную весть и не заметил, что на кисти уже не было краски. Аккуратно отложив игрушку в сторону, он зашагал к Микко за долгожданными банками, не заметив, как к его рабочему месту подошел котенок.

– Мяу, – сказал он, забравшись на лавочку. А потом что-то упало. Что-то деревянное.

Несмотря на то, что Йоханнес был человеком спокойным и рассудительным, радовался он как ребенок – буквально пустился в пляс, позабыв о том, что не докрасил заготовку, иначе он бы уже приступил к делу, потому что создание игрушек было его мечтой еще с самого детства. И, пожалуй, он был единственным человеком на фабрике, кто любил свою работу.

На полу цеха между тем остался лежать в одиночестве маленький деревянный человечек. Его милая мордашка уставилась в потолок, словно на нем сияли звезды, а ручки и ножки на шарнирах расположились в неестественном положении. Неестественном для человека.

Вернувшись в цех, Йоханнес поставил краску рядом со своим рабочим местом и был готов приступить к делу. Он осмотрелся, слегка нахмурив свои густые брови, и подумал: «Кажется, я что-то забыл». Но деревянного человечка нигде не было.

– Может, я его докрасил? – спросил себя Йоханнес, почесав небольшую бороду с сединами. – Память уже не та.

С памятью-то было все в порядке, но если бы он нашел игрушку, то эта история закончилась бы, не успев начаться, потому что деревянный человечек оказался бы на складе бракованных изделий. Ведь с такой трещиной на голове, как у него, на полки магазинов не попадают.

Однако за несколько минут до прихода Йоханнеса в цех вбежал кто-то юркий и неугомонный.

– Рому! – воскликнул светловолосый мальчик с зализанными на бок волосами и схватил деревянную игрушку. На вид ему было лет шесть. Его ладони были испачканы разноцветными красками, потому что он любил рисовать, по крайней мере, пока его мама не ушла от них с отцом.

Конечно, это был маленький Арто. Он подумал, как хорошо, что игрушка необычная, что такой ни у кого нет. И тут же отправился в мир своих грез. И в этот момент вместе с детским смехом кукла почувствовала тепло внутри себя.

– Рому! – вновь воскликнул Арто.

«Рому», – повторил деревянный человечек.

Я кому-то нужен

Олли Хейккинен всегда приходил на фабрику со своим сыном Арто, потому что просчитывал свою жизнь на два шага вперед (правда, это не спасло его брак). А как иначе, когда хочешь лучшего детям? Не только в настоящем, но и в будущем. А чтобы этого добиться, Олли хотел подготовить преемника, который бы смог продолжить его дело. Это не было его мечтой, она давно умерла, но было целью.

– Мечты – пустая трата времени для детей, – любил повторять он. – Взрослые люди решают задачи, чтобы достичь осязаемых целей.

Первое время Олли пытался что-то объяснять и показывать своему неугомонному сыну, но мальчик постоянно отвлекался на игрушки и рисование, погружаясь в свои фантазии.

– Арто, посмотри туда, – однажды заметил отец мальчика, указывая на небольшой склад. – Там хранятся бракованные вещи – треснутые, сломанные, исцарапанные. Туда попадает мусор, которому не место на полках магазинов.

Для Олли Хейккинена игрушки переставали быть игрушками, когда в них обнаруживались изъяны, которые нельзя было исправить, такие как трещины и сколы. Это делало их бесполезными вещами. Но когда речь заходила про его коллекцию антикварных скрипок…

– Это другое, – говорил Олли. – За каждым сколом, потертостью скрывается дорогая история.

Но разве это можно было объяснить шестилетнему мальчику? Конечно нет. Поэтому маленький Арто неоднократно пытался пробраться на склад бракованных вещей. А что было делать? Чтобы спастись от скуки, ему приходилось развлекать себя самому, пока отец руководил, как он говорил, процессами производства.

– Процессы, – повторял Арто и смеялся, а потом расправлял руки, держа в одной пачку бумаги, а в другой карандаши, и отправлялся, словно самолет, исследовать фабрику игрушек. Конечно, Олли не мог за ним поспеть, да и не хотел. Его собственный отец поступал так же, и ничего – из сына вырос успешный предприниматель.

– Это пройдет, – уверял себя Олли. – Арто одумается, просто он маленький. Наиграется – и это пройдет. Пройдет.

Но «это» не проходило. За время, проведенное на фабрике, Арто успел поиграть с кучей игрушек, которые продавались в магазинах Порвоо, как с куклами, так и с машинками и паровозами. Конечно, он чувствовал себя самым счастливым мальчиком на Земле, и со временем ему начало казаться, что в этом и есть его мечта – поиграть со всеми игрушками в мире. Арто видел, что друзья завидуют ему, говорят: «У тебя все есть». Это лишь убеждало мальчика в том, что это правильный путь, это то, к чему следует стремиться.

Но часто желания кажутся необходимыми только до тех пор, пока они не исполнились. Поэтому неудивительно, что, когда Арто получил все игрушки, о которых мечтал каждый ребенок в Порвоо, ощущение счастья куда-то сбежало, не оставив записки. Игрушки наскучили мальчику, они были слишком одинаковые, слишком идеальные.

Друзья спрашивали его: «С какой игрушкой ты играл сегодня?» А он нехотя отвечал: «С грузовиком». На что ему отвечали без особого восхищения: «С тем самым… с красным?» И это был еще не самый ужасный ответ. Ужас звучал иначе: «Я такой на Рождество получил» или «Мне такой на день рождения подарили».

Арто понимал, что друзья перестали удивляться его игрушкам, как ранее случилось с его рисунками, и захотел что-то новое и необычное, что они не могли нигде увидеть. А новое и необычное можно было найти на складе бракованных вещей.

– Скоро я буду играть с игрушкой, которую не продают в магазине, – сказал Арто своим друзьям.

Они хором охнули от удивления.

– С какой? – спросил Пекка, поправляя очки. Арто считал его лучшим другом.

– Потом расскажу, – Арто улыбнулся и закрыл глаза, ожидая услышать очередное «Ого!» и не одно. Но услышал другое.

– Ты врешь, Арт! – воскликнул Пекка, указав пальцем на своего друга. – Нет игрушек, которые бы не продавались в магазине.

– А вот и не вру! – нахмурился Арто.

– Арт врунишка, – сказала Хелли, а потом и другие подхватили.

– Врунишка! – хором произнесли дети.

Даже лучшие друзья ссорятся. Но эта ссора лишь подстегнула Арто придумать, как пробраться на склад с бракованными игрушками, хоть он и прекрасно знал, что попасть туда было невозможно. Его отец так ненавидел несовершенство, что повесил на склад тридцать замков.

Но как иначе доказать друзьям, что есть игрушки, которых они никогда не увидят в магазинах? И они есть только у Арто. И только он может с ними играть.

Арто долго планировал свой, как он считал, великий поход за особенными игрушками, однако в день, когда на фабрике случилась задержка с поставкой краски, произошло то, чего он не ожидал. В одном из цехов светловолосый мальчик с растопыренными ушами обнаружил необычную игрушку. Это был недокрашенный деревянный человечек с руками и ногами на шарнирах, как и другие такие же, но… И это «но» заставило Арто подобрать человечка.

– Рому! – воскликнул он, а потом замолчал и внимательно уставился на уродливую трещину на голове игрушки. Он резко огляделся. Вдруг кто-то придет и заберет этого необычного человечка? Что тогда он скажет друзьям? Пекка опять обвинит его во вранье.

– Какой ты необычный, – проговорил Арто. – Я заберу тебя отсюда.

Он посмотрел на улыбающуюся мордашку игрушки и кивнул.

– Только папе ни слова! Хорошо?

Если бы глаза деревянного человечка могли заблестеть, то они бы обязательно заблестели в этот момент, потому что случилось то, что может случиться единожды. Игрушка обрела первого хозяина. Самого важного человека. Неповторимого.

«Хорошо, – подумал Рому. – Ни слова». Жаль, что Арто не мог его услышать, но, пожалуй, мог бы почувствовать его доброту, если бы открыл свое сердце.

Арто выбежал из цеха с самой необычной игрушкой в руках, думая о том, куда бы ее спрятать, как вдруг наткнулся на своего отца. Мальчик врезался в его ноги. Здесь не перепутать – только Олли Хейккинен на этой фабрике носил блестящие черные туфли и брюки со стрелками.

Отец бросил хмурый взгляд на сына, но тот, к счастью, успел спрятать игрушку за спину.

– Ты чего здесь делаешь, Арто? – спросил он.

– Игр… Искал… рисовал, – пятясь, ответил Арто, чуть не проговорившись. Отец не любил, когда сын ошивался в одиночку в помещениях, где игрушки еще не были до конца готовы, но бегать за ним не любил еще больше.

– Они не готовы к игре, – заметил отец.

– Я рисовал, правда, – ответил Арто, зная, что рисовал он чуть-чуть и приходил вовсе не за этим. С тех пор как он понял, что внимание друзей можно привлечь тем, что у него есть больше игрушек, чем у кого-либо, стремление рисовать угасло. Хотя это все еще оставалось одним из главных увлечений, которое связывало его с мамой.