Девилз-Крик

Глава первая

Солнце висело низко над западным горизонтом, окрашивая лес своими ломаными лучами в оранжевые тона. В глубине души Имоджин Тремли знала, что до того, как оно снова взойдет, священник будет мертв. Она молилась об этом дне, молилась, чтобы другие узрели свет разума и, наконец, их время пришло. В прошлой жизни она бы сказала, что ее господь позаботился об этом, но теперь она была уже не так уверена.

В те дни Имоджин не знала, что именно слушало молитвы, которые она посылала во тьму, которые нашептывала в свои самые трудные минуты. После ужасов, свидетелем которых ей довелось стать в Божьей церкви Святых Голосов, она уже не могла с полной уверенностью утверждать, что ее бог милосерден.

Услышал ли он молитвы? Нет. Имоджин понимала, что сегодня фортуна решила улыбнуться ей, а другие наконец набрались смелости, чтобы выступить вместе против отца Джейкоба. Она боялась только одного: что они стали действовать слишком поздно, и детей его адской общины уже не спасти.

Автомобиль тряхнуло, когда они наехали на выбоину. Генри Прюитт на полной скорости мчался по извилистым поворотам Девилз-Крик-роуд. Из-под визжащих шин брызгал мелкий гравий.

Сидящий на заднем сиденье Джерри Тейт наклонился вперед. Лицо у него было бледным и хмурым, губы поджаты.

– Господи, Генри. Мы хотим доехать целыми и невредимыми, понимаешь?

Стиснув зубы и сжимая руль побелевшими от напряжения пальцами, Генри миновал очередной поворот. Джерри раздраженно откинулся на спинку, вцепившись в водительское кресло.

В зеркале заднего вида сверкнули фары, пронзив вечернюю мглу. В нескольких ярдах позади них ехала на ржавом пикапе «форд» Мэгги Грин, а замыкал колонну Роджер Биллингс на своем стареньком «додже». Петляя сквозь заросли Национального леса Дэниела Буна, они с демонической яростью мчались навстречу своей судьбе.

Имоджин оглянулась через плечо на заднее сиденье. Вид у Джерри был такой, будто его вот-вот вырвет. Гейдж Типтри встретился с ней взглядом, но ничего не сказал.

Невзирая на протесты Джерри, они оба знали, что, как бы быстро Генри ни ехал, этого недостаточно.

– И все же я думаю, нам нужно было обратиться к копам. По крайней мере, тогда бы нам не пришлось ехать одним.

– Мы уже пробовали, и это ни к чему не привело. Они боятся его так же, как и мы. Или мы, или никто, – произнес Генри бесцветным голосом, который звучал, как ветер, шевелящий кукурузную шелуху.

Все погрузились в молчание. «Тойота», грохоча, катила по грунтовке. Глубоко внутри Имоджин понимала, что Джерри прав – им следовало пойти в полицию, – но в словах Генри тоже была доля правды. Сколько раз они пытались привлечь внимание к ночным занятиям отца Джейкоба? Сколько потребовалось бы анонимных заявлений о жестоком обращении с детьми и изнасилованиях, прежде чем полиция, наконец, приняла бы меры?

«Слишком много, – сказала себе Имоджин. – А сколько бы детей еще погибло?» При мысли о внуке Джейки, возложенном на каменный алтарь отца Джейкоба, у нее закрутило живот. Она прогнала от себя этот жуткий образ, и сосредоточила внимание на дороге, мысленно возвращаясь к тому, что могла бы сделать, чтобы избежать такого исхода. Если бы она еще раньше раскрыла глаза, то, возможно, помешала бы Джейкобу промыть мозги ее дочери.

Имоджин закрыла глаза и обругала себя. «Что сделано, то сделано. Лауру тебе не спасти, но, возможно, ты спасешь маленького Джеки».

Возле дорожной развязки Генри сбавил скорость и остановился. Две разбитых колеи пересекали узкую лесную поляну и через несколько ярдов исчезали за поворотом. С незапамятных времен заросли, пожиравшие грунтовку, заставляли путников поворачивать вспять, но местные знали обходной путь.

Имоджин открыла глаза. Начало тропы напоминало зияющую пасть, поджидающую их, чтобы проглотить. Через полмили тропа спускалась в овраг, по которому тек ручей, впадающий в реку Камберленд. На другую сторону они смогут перебраться через мостик, построенный несколько лет назад.

Оттуда рукой подать до ряда домов, или скорее хижин из картона и листового металла. Когда-то все они жили в тех домах, распродав имущество ради откровений отца Джейкоба и променяв свои привилегии и грехи на набожность и благоговение. За деревней лес уступал место поляне, в центре которой возвышался Кэлвери-Хилл[2]. На его вершине находилось сердце религиозной общины: небольшая побеленная церковь с черным шпилем. В яме под ней, в утробе этой пораженной скверной земли, они и найдут ублюдка.

Сердце Имоджин учащенно забилось. Она сунула руку в сумочку и вытащила отцовский револьвер, удивляясь тому, насколько тяжелой может быть такая маленькая вещь, и надеясь, что уроки отца не прошли даром.

Генри остановил машину и заглушил двигатель. Открыл багажник и повернулся к мужчинам, сидящим на заднем сиденье.

– Я не буду винить никого из вас, парни, если захотите сейчас отступить.

Джерри и Гейдж ничего не ответили, смотря прямо в лицо Генри. Затем, в знак молчаливого согласия между друзьями, все трое кивнули друг другу, что не осталось для Имоджин незамеченным.Нужно довести дело до конца.

– Джини, – произнес Генри, – Что насчет тебя?

Имоджин положила отцовский револьвер себе на колени, рассеянно водя пальцем по заряженному барабану.

– Джейкоб отнял у меня мою Лауру. И я ничего не могла поделать, поскольку он сказал мне, что на то была воля Господа. Я не собираюсь повторять ту же ошибку со своим внуком. Он не получит его… не получит никого из детей. Сейчас мы – всё, что у них есть. Если сегодня я встречусь со своим Создателем, то буду знать: я сделала все, что могла, лишь бы все исправить.

Ее слова повисли в воздухе, отзываясь звоном, словно церковные колокола. Все знали, что предложение Генри Прюитта отступить было абсолютно напрасным; никто из них не смог бы сейчас дать заднюю, даже если бы захотел. Только не после всего того, чему они позволили случиться. Сегодня ночью они искупят свои грехи, так или иначе.

Имоджин открыла дверь, нарушив тишину. При звуке низких утробных песнопений сердце у нее едва не выскочило из груди. Между каждым заклинанием раздавались пронзительные детские крики.

– Началось, – прошептала она.

Мужчины выбрались из грузовика. Генри оглянулся на нее и нахмурился. Он понимал, что это – их бремя, и только их.

Генри вытащил дробовик из багажника и дослал патрон в патронник.

– Тогда давайте покончим с этим.

Глава вторая

Джейкоб Мастерс стоял у порога своей церкви и смотрел вниз с холма на сотворенный им рай. Его люди читали нараспев молитвы, готовясь к подношению, выкрикивали многие имена их нового повелителя. Их дети –его дети – пели стройно, произнося забытые слова бога сладкими херувимскими голосами. Он прислонился к дверному косяку и закрыл глаза, радуясь мягкому ветерку, шелестящему в деревьях, нашептывающему в уши, подобно голосу Господню. «Ш-ш-ш, – говорил тот. – Вдохни. Прими в себя. Это твоя воля. Твоя воля и Старые Обычаи неразделимы».

Его воля. Да. Кто еще отдал бы все, чтобы воодушевить свою паству? Не ложный бог язычников в Стауфорде. Они забыли Старые Обычаи, отвернулись от очищенного Священного Писания, пойдя на поводу у обманщика и узурпатора. Еретики променяли обычаи крови, огня и разноязычия на более лицемерное, фарисейское учение. Их грехи были метафорой, а дьявол – призраком, созданным ими самими. Не более чем завуалированными попытками заполнить головы прихожан заумной чушью и ложью.

«Путь Избранных закален огнем, освящен кровью и проложен по костям проклятых. Жители Стауфорда вспомнят Старые Обычаи, и очень скоро».

Его новый господь так ему и сказал, открыл глаза на правду, и Джейкоб увидел ее прямо перед собой. Упадок и разложение современного общества усиливались и распространялись вокруг подобно раковой опухоли. Разве он мог оставаться в стороне и позволить этой нечисти захлестнуть землю?

О, сколько времени он потратил впустую, ведя свою паству по ложному пути?

Джейкоб открыл глаза. «Довольно, – сказал он себе. – Пора вернуть Старые Обычаи». Из глубин памяти донеслась песня его юности, слова рвались наружу.

– Дайте мне ту старинную веру, – тихо запел он, – ее мне хватит вполне.

Недалеко от подножия холма, там, где поляна переходила в лес, из теней появились огни, и песнопение стало громче. Джейкоб улыбнулся, когда увидел багровые фигуры, вышедшие из-за деревьев.

На опушке стояли шесть прихожан, которые были облачены в красные мантии, покрашенные ими специально к этому дню. Красный цвет символизировал жертву, через него члены паствы отдавали дань уважения новому повелителю. Каждый нес лампу, освещая себе путь к церкви. А за ними, в белых мантиях, стояли их сыновья и дочери.

«Мои агнцы», – подумал Джейкоб, с наслаждением почувствовав внезапную тесноту в районе промежности. Он провел рукой по выпуклости и втянул в себя воздух от возбуждения. Его маленькие агнцы. Какая жалость, что очень скоро ему придется с ними расстаться. Но у его господа, как и у него, тоже есть потребности. В конце концов, он и сам лишь слуга.

Все-таки в основе Старых Обычаев лежало жертвоприношение. Жертвоприношение и много страданий.

Пение усилилось, и когда оставшиеся прихожане появились из леса, их лица сияли в свете фонарей. Джейкоба охватила радость. Его паства, его дети пришли сюда, чтобы увидеть, как вся их тяжелая работа увенчается успехом. Сегодняшняя ночь и все последующие будут приближать их на шаг к новому миру. Новый земной рай, свободный от язычников и еретиков.

И здесь, где он впервые услышал нашептанные ему истины о подлинном боге, он станет апостолом своего повелителя, спасителем своей паствы.

Джейкоб присел в дверях и провел пальцами по клочку голой почвы у своих ног. Погрузил руки в землю, ощущая легкую вибрацию от спящего в ней бога. Вытащив их, он извлек вместе с ними толстого дождевого червя, который обвился вокруг безымянного пальца. Поднес кисть к лицу и улыбнулся.

– Да исполнится воля Твоя, мой господь, моя любовь, мой свет.

Отцепив червя, он зажал его между зубами и откусил нижнюю половину. Верхнюю бросил к своим ногам, и та, извиваясь, упала в разрытую, похожую на открытую рану, ямку. Наслаждаясь горьковатым, металлическим привкусом, Джейкоб мысленно поблагодарил бога за подарок. Червь свернулся в клубок, после чего начал зарываться в уютную рыхлую почву. Джейкоб наблюдал за ним, пока тот не исчез, после чего проглотил землистую массу во рту.

Только через кровь мы вернем себе господство. Рвите их плоть при свете луны, и пусть кровь смоет проклятых.

В нем говорил повелитель, и впервые Джейкоб по-настоящему почувствовал себя правой рукой Бога. Слишком долго он преклонял колени у кафедры ложного идола, наблюдая, как каждое воскресное утро лицемеры рассаживаются на скамьях, восхваляя своего господа и при этом скрывая те самые грехи, которые презирали в других. Их время придет. О да, их время придет, всех смоет кровавой волной, не меньшей, чем при великом ветхозаветном потопе.

Жертвоприношение порождает жертвоприношение. Перемены не бывают без боли. Спасение приходит не от лености, а от очищающего огня агонии. Старые Обычаи требовали жертвоприношения и кровопролития. С божьей помощью Джейкоб Мастерс получит до конца ночи и то и другое.

– Но, мамочка, мне страшно.

Лаура Тремли посмотрела на Джека и сжала его руку. Ее маленький агнец всегда боялся, всегда сомневался в их вере и убеждениях. Она улыбнулась, мысленно желая, чтобы их новый бог заставил его замолчать навсегда.

«Скоро, – захотела она сказать ему. – Сегодня ночью Джейкоб снова получит тебя, и тогда я буду свободна».

Вместо этого Лаура шикнула на Джека и прошептала:

– Страх – это грех в твоем сердце. Будь сильным ради своего повелителя, как мы уже говорили.

Джек сморгнул слезы и вытер лицо рукавом мантии. Взглянул на других детей, в надежде увидеть у них такую же реакцию, как у него, но те уставились себе под ноги.

Лаура наблюдала за сыном, пытаясь прочитать его мысли. Гадала, будет ли он слушаться отца Джейкоба. Будет ли мальчик делать как ему велено даже перед лицом опасности? И примет ли его их бог, сочтя за подходящую жертву?

«О, милая, ты снова где-то мысленно витаешь».

В голове у нее зазвучал голос Джейкоба, шелестя, словно успокаивающий ветерок в прохладную летнюю ночь. Лаура закрыла глаза и улыбнулась, почувствовав, как ее окатило восхитительное тепло. Он всегда знал, что ей сказать, даже не произнося ни слова. Такой была его сила. Он видел ее насквозь, заглядывал вглубь нее, светя, подобно фонарику, в самые темные уголки сердца. Не для того, чтобы выставить ее напоказ или поиздеваться, а чтобы оздоровить и очистить ее дух.

«Моя воля и Старые Обычаи неразделимы», – сказал он ей. И она отдала ему себя, поскольку он этого хотел. Отдала ему сына, как и остальные. И сегодня ночью в последний раз сделает то же самое.

«Мы принадлежим тебе, – мысленно произнесла она, глядя на холм, где находился ее спаситель. – Я отдаю тебе мою жизнь и нашего сына. Возьми его, как ты взял меня».

И глядя на нее сверху вниз, Джейкоб снова заговорил у нее в голове: «Как пожелаешь, мой милый агнец».

Лаура закрыла глаза и втянула сквозь зубы воздух. Новая волна тепла прошла сквозь нее, вниз по животу и между ног.

– Твоя воля, – прошептала она, – и Старые Обычаи неразделимы, мой дорогой.

Джек сжал ее руку и рывком вернул к жестокой реальности.

– Мамочка?

Она посмотрела на сына и до крови прикусила губу. Рот наполнился теплой, с металлическим привкусом жидкостью.

– Помолчи. Твое время скоро настанет, дитя. Разве не видишь?

Глаза Джека наполнились слезами.

– Мамочка…

Но она больше не слушала его. Да, он был ее частью, но частью временной. Куском мяса и крови, вырванным из тела. Будут еще дети. Она молилась, чтобы они были благодарнее за принесенные до них жертвы.

На вершине холма Кэлвери-Хилл Джейкоб вскинул руки, приветствуя своих вернувшихся домой детей.

– Идите ж ко мне, агнцы мои, – воскликнул он. Ветер подхватил его голос и понес сквозь листья и ветви, на крыльях каждой птицы, в стрекоте каждого насекомого. Волей их нового господа Джейкоб Мастерс был повсюду, неразделим с природой, неразделим с землей, неразделим с их сердцами.

Лаура Тремли дернула сына за руку и поволокла вперед на холм, навстречу судьбе. Джек закричал от боли и страха, умолял мать остановиться, но она не слышала его. Она не сводила глаз со своего хозяина, своего спасителя, своего возлюбленного.Твоя воля будет исполнена.

Джейкоб смотрел на нее светящимися в меркнущем свете глазами и ухмылялся.

Джек Тремли поморщился, когда пальцы матери впились ему в запястье. Он повернулся к своей сестре Сьюзан, ища утешения, но ее бледное лицо скрывал капюшон белой мантии, отражавшей свет материнской лампы.

Сьюзан Прюитт почувствовала его отчаяние, встретила испуганный взгляд, но говорить не решилась. Ее глаза все сказали за нее: «Просто прими. Что еще мы можем сделать?»

Джек искал в ее безмятежном лице ответы, которых, как он знал, там не было. С бешено колотящимся сердцем посмотрел на других облаченных в мантии детей. Чак, Стефани, Бобби и Зик казались такими же спокойными, как и Сьюзан, но он видел в их глазах тот же ужас, который чувствовал в своем сердце.

За несколько недель до этого, когда тяжесть реальности уже медленно давила на них, Джек осмелился спросить свою мать о том, что она называла «делами церкви». То, что он вообще обратился к ней с вопросом, являлось в ее глазах грехом, проступком, который получит осуждение со стороны их нового господа, и кара последует быстро. На теле Джека все еще не зажили следы от маленькой ветки, которой она его секла, и он уже неделю не мог спать на спине.

– Боль, которую ты чувствуешь, это всего лишь твои грехи, Джеки. Помни это, когда придет твоя очередь возлечь на алтарь.

При мысли о том дне полосатые шрамы на ягодицах зудели. Он тосковал по временам, когда они жили в городе, когда он учился в школе, а в церковь ходил только по воскресеньям. Это было до того, как пастор Джейкоб «пробудился», когда Бог обратился к нему и приказал собрать паству.

Джек помнил ту проповедь и то, как его мать бросилась на пол, корчась от боли и бормоча слова, которых он не понимал. Это был тот день, когда Джек пережил свое собственное пробуждение, но по иным причинам. Мама уже не была его мамой. Эти слова метались у него в голове, пока Лаура Тремли тащила его за собой на Кэлвери-Хилл.

– Нет, мамочка,нет…

Окружающий мир взорвался, когда рука Лауры ударила его по щеке, заставив замолчать. Глаза Джека слезились, лицо жгло, но, посмотрев на мать сквозь стеклянную линзу горя, он сказал себе не плакать. Не сейчас.

– Наш Бог терпеть не может нытиков, дитя. Ты – часть чего-то гораздо более великого. Почему ты не можешь это понять?

Джек боролся с желанием закричать и убежать. Повернувшись, посмотрел на склон холма. И куда он побежит? Лес простирался на многие мили, и без лампы он непременно заблудится. Джейкоб найдет его в зарослях, и тогда последует настоящая расплата.

Лаура рывком натянула капюшон Джеку на голову и вытерла слезу с его щеки.

– Будь достойным сыном, – прошептала она. – Иди к Богу с честью.

Затем взяла его за запястье и потащила на холм. Пение у них за спиной стало громче, это шли следом другие прихожане.

Божья церковь Святых Голосов была святилищем, доставшимся Джейкобу с тех времен, когда Бог обитал еще на небесах и никто его не видел. В те дни пастор Турмонд Мастерс проповедовал об адском пламени и вечных муках с пылкостью, граничащей с инсультом, тогда как одна из прихожанок нестройно наигрывала на церковном пианино мелодию гимна «Старый прочный крест».

Да, были времена, пока Джейкоб не услышал голос их нового господа, звучащий не сверху, а снизу. После кончины отца Джейкоб надел мантию, чтобы вести паству к спасению, направить церковь к Земле обетованной, но обнаружил, что их скромное место встреч все это время находилось над их повелителем. Голос нового бога раздался снизу, наполнил его вибрирующим гудением, вызвав стук зубов и дрожь в теле.

«Подземный бог, – подумал он, наблюдая, как прихожане набиваются в церковь, а свет ламп освещает открытую рану в земле перед ними. – Ложь – вверху, любовь – внизу».

Он приветствовал прихожан в зале, где их ждало спасение. Ибо именно здесь он впервые услышал повелителя, шепчущего ему снизу. Полая пещера глубоко внизу была сродни пустоте в его сердце.

Джейкоб вскинул вверх руки, глядя на свою паству.

– Добро пожаловать, братья и сестры. Добро пожаловать, все. Прежде чем мы начнем это радостное мероприятие, не поможет ли сестра Тремли нам с молитвой?

Из толпы стоящих в зале мужчин и женщин раздались крики «Аминь!» Сестра Лаура Тремли склонила голову, и тень от капюшона скользнула вниз по ее лицу. Джейкоб начал шептать слова, которые заполняли ее горло, и вместе они заговорили как одно целое.

– Благослови нас, о Господь! В этот знаменательный момент мы платим дань кровью, чтобы очистить свой грязный дух. Благослови нас! Мы вверяем Тебе нашу плоть, чтоб Ты мог освободить нас от земного ада и посеять в нас семена рая. Пусть Старые Обычаи направят наши руки. Позволь нам увидеть ту ложь, что вверху, и познать ту любовь, что внизу. Аминь.

– Аминь, – продолжил Джейкоб. – Спасибо, сестра Тремли, за такое прекрасное благословение.

Он на цыпочках отошел от кафедры и двинулся вокруг рваной дыры в полу. Прихожане последовали за ним, синхронно раскачиваясь подобно неторопливой волне, готовой обрушиться на скамьи. Удушающая жара заполнила церковь, повисла над их головами густым облаком, высасывающим влагу из пор. На лбу и щеках у всех выступили капельки пота.

Джейкоб Мастерс ждал у края зияющей раны в полу. Он чувствовал, насколько сильно паства ждет его слов,чувствовал боль в их душах, и это ощущение заставило его улыбнуться. «Чаша моя преисполнена», – сказал он себе и поднял руку.

– Братья и сестры, я должен сделать признание. Он положил руку на сердце и опустил голову. – Я согрешил. Я – грешник. Мои грехи текут во мне, подобно драгоценной крови древности, и с каждым ударом моего сердца приходит новый грех. Многие годы я заблуждался, проповедуя учение моих предков… но потом я услышал истину.

– Аллилуйя!

– Спасибо, брат Адамс. Аллилуйя. Многие годы меня учили, что наверху есть бог, который судит нас через посредника из плоти и костей. Бог молчания. Отсутствующий бог.Ленивый бог. И в момент нужды, когда я подверг сомнению свою веру в этого бога лжецов, я услышал лишь окружающую меня тишину и биение греха в сердце моем. Братья и сестры, бог моего отца не слушает вас. Никогда не слушал и не будет слушать.

– Аминь, – прошептали прихожане, раскачиваясь под звук его голоса. Джейкоб улыбнулся.«Они твои, – сказал ему господь. – Всегда были твоими».

– И я упал на колени в этом самом доме, доме, построенном моим отцом, доме, построенном в честь их бога! Каждая балка, каждое бревно были положены сюда в честь Его. Братья и сестры, говорил ли со мной этот лжебог? Нет, не говорил. Дитя Его паствы, посланник Его веры, был недостоин этого. – Джейкоб указал на темную дыру в земле. – Но именно тогда, агнцы мои, я услышал голос другого бога. Истинного бога. И я понял, что обращал свои молитвы не туда. Братья и сестры, наш новый господь не безмолвствует. Нет, этот бог слушает…

Он шагнул в яму, но не упал. Джейкоб пошел по воздуху, паря в нескольких дюймах от отверстия, вызывая у своей паствы возгласы хвалы и благоговения.

– Этот бог слушает, и этот бог вознаграждает. Да, братья и сестры, истинный бог говорил со мной таким же простым и понятным языком, каким я говорю с вами здесь и сейчас. Он сказал мне, что я построю на этом самом холме новое царство, царство, из которого разрастется новый мир. Наш новый господь поведал мне о Старых Обычаях, на которых основаны наши убеждения… Именно поэтому, братья мои, мы и собрались здесь сегодня вечером. Мы удобрим землю кровью избранных, чтобы новое царство могло пустить корни.

Он указал сперва на потолок, затем на дыру под своими ногами, парящими в воздухе.

– Новая ложь вверху, старая любовь внизу. Братья и сестры, могу я услышать «Аллилуйя»?

Прихожане разразились ликующими возгласами, гулом святых голосов, возносящих хвалу не небесам вверху, а земле внизу. Джейкоб закрыл глаза, впитывая в себя их хвалы. Наслаждаясь божественным вкусом их пота и покорности. «Именно это, – понял он, – должно быть, и чувствовал Иисус».

Джейкоб ухмыльнулся. Наблюдая, как толпа последователей всецело отдается ему, он почувствовал сладкий вкус власти. Позволить этой чаше миновать его? Никогда. Тот посредник из плоти, рожденный отцовским лжебогом, был абсолютным глупцом.

Пастор раскинул руки, имитируя старый крест, висящий над входом. Подождал какое-то время, после чего опустил глаза на радостные лица перед ним.

– Братья и сестры, я разделяю ваше ликование. Сегодня ночью мы вместе породим новый мир. Сегодня ночью мы сорвем плод с запретного дерева и будем смотреть, как он гниет в земле. – Он повернулся к ряду женщин в красных мантиях. – Сестра Тремли, сестра Прюитт, сестра Типтри, сестра Грин, сестра Биллингс и сестра Тейт. Дорогие мои. Вы шестеро избраны из-за вашей веры и плодовитости. Я возлег с вами и посеял семена нашей расплаты. И сегодня мы сорвем плод, выношенный вашими утробами, и отдадим его в дар нашему новому господу.

Шесть матерей заговорили все вместе:

– Твоя воля и Старые Обычаи не разделимы, отец Джейкоб.

– Отдадите ли вы мне агнцев своих?

– Да, отец Джейкоб.

– Да будет так, – произнес он, поворачиваясь в воздухе к мужчинам, стоящим у двери. – Дьякон Джонс, дьякон Кронер, не будете ли так любезны спустить агнцам лестницу?