Девилз-Крик

Глава пятая

Когда Джек Тремли проезжал мимо знака с надписью «СТАУФОРД – 20 МИЛЬ», его охватило смутное беспокойство. Он устал и нерничал, поскольку провел предыдущую ночь в неудобной постели безымянного придорожного мотеля через реку от Цинциннати. Как назывался тот городишко? Ньюпорт? Это не имело значения: Джек в свое время повидал достаточно убогих дыр и с первого взгляда понял, что Ньюпорт – одна из них.

Какая-то его часть не хотела оставаться там на ночь. До Стауфорда была еще пара часов езды по этому участку 75-го шоссе. И чем раньше он приедет, тем скорее сможет со всем покончить. Другая его часть, та, что иногда просыпалась с криком в темноте, хотела как можно дольше оттягивать неизбежное. Она вообще не хотела ехать в Стауфорд, и на то была причина.

Тревога росла с каждой милей. Прошлое преследовало его, подобно холодной тени. Джек полагал, что эта тень идет за ним по пятам всю жизнь, и чем старше становился, тем сильнее от нее несло холодом. Теперь, спустя почти двадцать лет с тех пор, как он покинул Стауфорд, Джек снова оказался здесь. Какая-то часть его гадала, горят ли еще те огни в пещере.

Настойчивый звонок вытеснил шум утреннего радиошоу. Улыбаясь, Джек нажал на руле кнопку «ответить».

– Да, моя дорогая?

– Что-то у тебя слишком бодрый голос для утра в будний день. Ты в порядке? Местные взяли тебя в заложники? Дважды шмыгни носом, если ты в беде.

Именно голоса его агента ему так не хватало этим утром. У Карли Доус был дар воодушевлять как своим жестким профессионализмом, так и скрытым сарказмом. Джек подозревал, что все дело в смеси того и другого.

– Не беспокойся, дорогая. Если местные раньше не могли меня ассимилировать, сомневаюсь, что у них это получится сейчас.

Карли усмехнулась, и салон наполнился треском статических помех.

– Серьезно, чувак, ты в порядке? Я только поэтому звоню. Понимаешь, не потому, что ты мой лучший клиент или типа того. Не потому, что у тебя через четыре дня выставка в галерее.

– А потому, что ты переживаешь за меня?

– Конечно. Потому что переживаю за тебя.

Джек улыбнулся. Переживала она очень своеобразно. Многие его знакомые высоко отзывались о мисс Доус, но предупреждали его, что она повернута на работе. Он не считал это плохим качеством и, по правде говоря, был благодарен за такой серьезный подход. Ей удалось протолкнуть его работы через многие двери, когда-то казавшиеся Джеку неприступными. Выставка в галерее на следующей неделе была одной из целой серии его многочисленных достижений, и свой успех он приписывал именно агенту.

– Итак, чувак, что у тебя на повестке дня?

– Встречаюсь с поверенным по поводу наследства, подписываю кое-какие документы, а потом иду смотреть старую усадьбу. Я примерно в двадцати милях от города и приеду на несколько часов раньше. Не мог уснуть прошлой ночью.

– Снова ночные кошмары?

– Да, как обычно.

– Отлично, пусть снятся дальше. Не зря критики называют тебя новым Бексиньским. Не знаю, что творится в твоей больной башке, но что бы это ни было, оно продается. Уверен, что не хочешь вернуться самолетом? Не понимаю, почему ты не смог слетать туда и обратно, прежде чем…

– Я же говорил тебе, Карли, я не люблю летать.

– Ах да, клаустрофобия. Извини. Что ж, держи меня в курсе. И было бы здорово, если б у тебя получилось вернуться в город пораньше. Чао!

Связь оборвалась, и ведущий радиошоу возобновил свою банальную болтовню. Джек откинулся назад, уперся руками в руль и зевнул. Сказывалось вчерашнее двенадцатичасовое нахождение за рулем. Недосып не шел ему на пользу.

Возможно, Карли права. На самолете он долетел бы вдвое быстрее, и за один день сделал бы все свои дела; но тогда у него не было бы времени на подготовку. Поехать в Стауфорд означало для него не просто побросать вещи в дорожную сумку. Джек не был дома больше двадцати лет и не чувствовал по этому поводу какой-либо вины, несмотря на то что не присутствовал на похоронах Бабули Джини.

Я сказала тебе уезжать, милый. Так что уезжай. Тебе здесь не место. Мы оба это понимаем.

Джек вздохнул. Она была права. Всегда была права. Колледж был его единственным способом выбраться из города. А несколько проданных картин и выставки в галереях привлекли к нему внимание, необходимое для начала карьеры. Двадцать лет спустя он направлялся на одну такую выставку, когда ему позвонил поверенный бабушки.

Подумав об этом сейчас, воспроизведя в памяти сообщение от секретарши Типтри, Джек почувствовал, как сердце у него учащенно забилось. Он очень любил свою бабушку, но мысль о ее похоронах была для него невыносима. Она всегда была рядом, всегда указывала правильный путь. Даже когда он находился за тысячу миль от нее, она все равно была рядом, проверяла его, как по часам, каждый уик-энд. Когда она звонила в последний раз, разговор был вполне обыденный и как всегда милый. Она спросила, не встретил ли он кого-нибудь, поскольку она не молодеет и хотела бы иметь правнука. Как всегда, он закатил глаза, отшутился и спросил, не забывает ли она принимать лекарства.

Они поболтали о погоде, поскольку разговоры о его картинах пугали их обоих. Эта тема всегда была закрыта, потому что, в отличие от его агента, друзей и поклонников, они оба знали, откуда исходит эта тьма. Они пережили ее, видели собственными глазами, и такого мрака хватило бы им еще на две жизни. А возможно, и на дольше.

И вот теперь Бабуля Джини умерла, стала очередной жертвой сердечного приступа.

На горизонте замаячил указатель «Съезд 29». На Джека накатило онемение, ослабив напряжение в груди. В голове раздался бабушкин голос. «Расслабься, – сказала она ему. – Теперь все хорошо. Ты дома, милый».

При этой мысли его охватил озноб, впился когтями ему в спину. И Джек осознал, что тень, преследовавшая его всю жизнь, на самом деле никуда не исчезла. Она все время была здесь, ждала его возвращения.

Он включил «поворотник» и направил «мазду» к съезду с шоссе.

– Я дома, Бабуля.

Он не сразу поехал туда, куда ему было нужно. Встреча с поверенным была назначена на одиннадцать. Последний раз он виделся с Чаком Типтри в школе, задолго до того, как этот заносчивый мелкий говнюк добавил к своему имени слово «эсквайр», так что пара лишних часов вряд ли могла бы что-то изменить.

Съехав с шоссе и двинувшись на восток, Джек обратил внимание, что вдоль старого бульвара Камберленд-Гэп-Паркуэй в его отсутствие разрослись, подобно грибку, различные конторы. Самым заметным было огромное здание «Уолмарта», кипящее жизнью даже в девять утра буднего дня. Он с праздным любопытством разглядывал этого гиганта розничной торговли, пока его внимание не привлек ближайший рекламный щит. На проезжающий трафик смотрела, ухмыляясь, кудрявая брюнетка. Подняв одну руку с вытянутым мизинцем и указательным пальцем, она приветствовала всех гостей города знаком дьявольских рогов.

Надпись более мелким шрифтом гласила: «С участием Стиви Джи по утрам!»

«Рога»? Радиостанция, транслирующая рок? Дьявольские рога в этой части Библейского пояса?

Не бейся так сильно, мое бедное сердце.

Когда загорелся зеленый, Джек нажал кнопку радиостанции. Мгновенье спустя его гнали вперед звуки классического хита AC/DC, «Шоссе в Ад».

Он двигался вдоль бульвара на восток, скорее по памяти, чем по навигатору. Пейзаж был одновременно и чужим, и знакомым. За прошедшие двадцать лет местная экономика выросла, и, возможно, основной рост пришелся на последние пять из них. Несколько лет назад бабушка писала ему по «электронке», что округ наконец-то узаконил продажу алкоголя, против чего выступили старшие поколения Стауфорда и бутлегеры. Но в конце концов обещание прибыли за торговлю и туризм заставило старую гвардию замолчать. На пустых полях и неосвоенных участках его юности теперь располагались сетевые рестораны, заправочные станции и небольшие торговые павильоны.

Справа от него, на том, что осталось от старого торгового центра «Трейдмарк», висела ярко-синяя вывеска с надписью: «Единственный в Стауфорде винный супермаркет для водителей». Даже в этот утренний час торговля шла очень бойко. После всех тех лет, когда его друзья, переплачивая, покупали пиво в баре «Суоффордс» на Мур-Хилле, мысль о том, что можно просто зайти в магазин и купить упаковку пива из шести бутылок, казалась ему забавной и странной.

«Шоссе в Ад» плавно перетекла в открывающий рифф песни «Выпей за мой счет», и Джек рассмеялся над иронией. Он пообещал себе, что позже купит себе выпить, хотя бы ради поощрения местного гедонизма. И, проехав еще милю, наконец свернул с бульвара.

Слева, на вершине холма, стояли останки старой школы Лэйн-Кэмп, пустые и заброшенные в течение многих лет, как окаменевшее тело упавшего великана. Через дорогу лежало в спячке заросшее футбольное поле. Теперь, когда трибуны и ворота убрали, вновь прибывшим оно казалось всего лишь диким лугом. Но Джек помнил то время, когда каждый пятничный вечер трибуны здесь были забиты под завязку. Когда он в последний раз был в городе, то слышал о планах построить новую школу в другом районе округа, но не знал точно, где и когда. К тому времени он уже учился в колледже, и происходящее с Лэйн-Кэмп стало для него сродни чему-то из другой вселенной.

Добравшись до перекрестка у подножия холма, Джек нахмурился. Заправка Хёрли пустовала, судя по всему не работала, две ее колонки давно пересохли. Он постоял там какое-то время, вспоминая более веселые деньки. Мистер Хёрли – Джек никогда не знал имя старика – всегда угощал его пластинкой жвачки, когда Бабуля Джини заезжала сюда заправиться.

«Пять галлонов мне в бак», – говорила она, протягивая седовласому старику хрустящую «пятерку». Он убирал банкноту в карман и возвращался с пластинкой жвачки в руке.

«Для малыша, – говорил он и хитро подмигивал Джеку. – Сдачу оставьте себе, молодой человек».

Воспоминание вызвало у него улыбку. Он праздно задался вопросом, что случилось со старым добрым мистером Хёрли. «Возможно, его унес рак. Он всю жизнь заливал в баки бензин, а такое не идет на пользу здоровью». Джек вздохнул. «Мистер Позитив наносит новый удар», – сказал он себе и снялся с тормоза.

Он ехал вдоль Брайар-Клифф-авеню, по району своей юности. Некоторые дворы отливали желтизной, другие заросли, а знаменитый сад мистера Миллера превратился в клочок земли с высохшими сорняками.

– Раньше я помогал выдергивать те сорняки, – пробормотал Джек, не сознавая, что говорит вслух. Он полз на неизменной скорости пять миль в час. Вид мертвого участка земли перед старым домом мистера Миллера опечалил его больше, чем состояние района. Время не пощадило те места, которые когда-то любил Джек, и теперь он задался вопросом, как обстоят дела с остальной частью города.

В четверти мили от бывшего дома мистера Миллера Брайар-Клифф разветвлялась на две дороги, и Джек свернул на вторую, которая называлась Стэндард-авеню. Оттуда он увидел стоящий вдалеке на вершине холма дом Бабули Джини. Его было сложно не заметить. Об этом старом викторианском особняке когда-то говорил весь город. О нем даже написали статью в одном из журналов штата.

(«Джеки, сюда приезжал какой-то важный репортер из самого Франкфорта! Можешь поверить?»)

И он верил. Дом выделялся среди своих соседей – памятник классическому вкусу его прадеда. Бабуля Джини рассказывала, что после закрытия угольной шахты ее отец ездил по всей стране в поисках работы. И он так сильно полюбил Новую Англию, что захотел построить себе такой же дом, как у них. «Так он и сделал, – сказала она, указывая на кирпичный фундамент. – Каждый кирпич здесь положен моим отцом – то есть твоим прадедушкой Франклином, – и с тех пор наша семья живет здесь».

Джек свернул со Стэндард-авеню и направил «мазду» на холм, в сторону бабушкиного дома. Припарковал машину на подъездной дорожке и окинул особняк оценивающим взглядом. Белая виниловая обшивка покрылась тонким слоем грязи, а в кирпичном фундаменте появились небольшие трещины. Окна второго этажа, выходящие на подъездную дорожку, были покрыты пылью и птичьим пометом, а круглую веранду под ними устилали мертвые листья и засохшая скошенная трава. Одно из белых кресел-качалок лежало на боку.

Когда Джек завернул за угол и направился к ступеням крыльца, что-то привлекло его внимание.

На краях перил засохли густые подтеки красной краски. Налетевший прохладный ветерок закрутил листья у него под ногами, и от их шелеста у Джека по спине пробежал холодок.

– Какого хрена? – Он пошел по заросшей дорожке к перилам, гадая, не нанимала ли Бабуля Джини накануне своей кончины кого-то, чтобы покрасить дом. Сердце у него оборвалось, когда он увидел грубо разрисованную входную дверь.