«Перепутье. Ночь мёртвых»

ПРОЛОГ

Кап. Кап. Кап.

Вода срывалась с прохудившейся кровли и падала на истлевшие доски. Звук — единственное, что нарушало безмолвие. Он наполнял храм, как песочные часы наполняют время — равномерно, неумолимо.

Тишина здесь — особенная. Не той, что рождается из отсутствия звуков, а той, что давит. Густая, осязаемая, она окутывала, заставляла дышать медленнее, осторожнее. Каждый вдох мог нарушить что-то важное.

Заброшенный храм приютился на опушке леса. Внутри — ряды скамей, разномастных, словно собранных из разных эпох. Кое-где вместо скамей стояли табуреты, искажённые временем ещё сильнее. Редкие посетители лишь подчёркивали унылую заброшенность этого места.

Взгляды скользили по полу, избегая друг друга. Каждый нёс свой груз, свою боль, свою невысказанную просьбу. Их объединяло одно — одиночество. Оно было здесь главным божеством.

Старик на первой скамье медленно поднял голову. Его взгляд остановился на трещине в стене, где пробивался тонкий росток травы. В этом крошечном, упорном проявлении жизни было что-то большее, чем растение. Он закрыл глаза, и на его лице появилась едва заметная улыбка.

Женщина в углу сжимала старую, выцветшую фотографию. Её пальцы гладили изображение, словно пытаясь вернуть к жизни застывшие на нём мгновения. Слеза скатилась по её щеке — часть её беззвучной молитвы.

Кто-то в дальнем углу шевелил губами, творя молитву — старым богам или новым, тем, кому суждено услышать. Его голос был беззвучным, но стены храма, казалось, вибрировали в ответ.

Воздух пах плесенью, сырой землёй и едва уловимым ладаном — призраком ушедшей веры, памятью о тех, кто когда-то наполнял этот храм голосами.

Время текло. За стенами бушевал ветер. А внутри холод и сырость создавали ощущение бытия, пусть и призрачное.

Стихал дождь. Воцарялась тишина. Но теперь она была иной, у каждого своя.

Одиночество всегда было, есть и будет. Как молитва. Как время. Как тишина между каплями.

Люди ждали. Каждый — своего. Кто-то — смерти. Кто-то — прощения. Кто-то — того, кто наконец услышит. Но тишина не отвечала. Только капли — ровные, бесконечные — падали на истлевшие доски.

А пока — только капли. Только тишина. Только ожидание.

ГЛАВА 1

Девушка стояла на перекрёстке и не помнила, как сюда попала.

В голове — пустота. Не та, когда забыл, куда положил ключи. Другая. Глубокая. Кто-то вырезал кусок памяти. Осталась только картинка: лес, дороги, расходящиеся в четыре стороны, и здание, напротив.

Воздух — холодный, сырой, липкий — пах прелой листвой и чем-то ещё, что она не могла или боялась узнать.

Она вертела головой, но вокруг — только лес, дороги и это здание.

Перекрёсток зарос кустарником. Асфальт потрескался, в рытвинах стояла вода — в каждой луже отражалось серое, тяжёлое небо. Земля здесь была старой и уставшей. Она давно забыла, когда по этой дороге последний раз ехали машины. Или притворялась, что забыла.

Здание смотрело на неё тёмными провалами окон. В этом взгляде не было ничего дружелюбного. Только холодное, безмолвное ожидание. Оно стояло здесь давно — она чувствовала это кожей. Стояло и ждало. Может быть, её.

Она обернулась, пытаясь найти дорогу назад. Лес сомкнулся за её спиной плотной стеной. Его и не размыкали. Ветви сплетались в чёрную решётку, за которой — только тьма. Только вперёд, к этому месту.

Здание стояло на небольшом возвышении, окружённое с двух сторон лесом. Но позади, насколько хватало глаз, простиралось поле. Пустое, серое, уходящее к горизонту, где снова темнел лес.

Само здание было прямоугольником из тёмно-красного кирпича. Два этажа и высокая мансардная крыша под новой черепицей — тёмно-серой, почти чёрной. Крыша выглядела странно на фоне старого, выцветшего кирпича.

Окна на первом этаже, в той части, где, видимо, находился холл, были старыми — витражными, с узорчатыми переплётами. Сквозь них пробивался тусклый, янтарный свет. А все остальные окна — на втором этаже и мансарде — были новыми. Белые рамы с большими стёклами смотрели на мир холодно и безразлично.

По стенам вился дикий виноград. Мёртвые лозы цеплялись за кирпич, карабкались к крыше, обвивали оконные рамы, как чёрная, спутанная паутина.

Перед входом — небольшая парковка. Одна машина стояла у самого здания, вторая — чуть поодаль, ближе к лесу. Машины старые, потрёпанные, заляпанные грязью.

Дорога, по которой она шла, упиралась прямо в парковку. Дальше — только здание, лес, поле и тишина.

Девушка достала телефон. Экран не загорелся. Нажала ещё раз — ничего. Третий, четвёртый — молчание. Телефон был не просто разряжен. Он был мёртв. Совсем. Как лес за спиной. Как дороги, уходящие в никуда. Как тишина, которая давила на уши.

Солнце садилось. Холод становился всё более липким, настойчивым. Он пробирался под куртку, заползал под свитер, касался кожи ледяными пальцами. Джинсы и куртка промокли насквозь, к ним прилипли листики, веточки, лесная паутинка. Она была грязной, замёрзшей, выдохшейся. И совершенно одной.

Она сделала шаг вперёд. Сердце колотилось в груди, но выбора не было. Девушка пошла к зданию.

Она подошла к двери и толкнула её. Та легко поддалась — и на одно короткое, почти незаметное мгновение показалось, что дверь начала открываться до того, как она коснулась ручки. Кто-то с той стороны уже взялся за неё. Она отогнала эту мысль, шагнула внутрь.

Колокольчик над дверью звякнул — чисто, серебряно, но звук был каким-то приглушённым. Он доносился из глубины.

Свет внутри оказался ярче, чем она ожидала. На миг она зажмурилась, а когда открыла глаза — две девушки за стойкой уже смотрели на неё. Они не вздрогнули. Не удивились. Просто смотрели.

— Добрый... — голос девушки сорвался. Она прокашлялась, чувствуя, как саднит горло. — Добрый вечер. Я заблудилась. Телефон сел. Вы не дадите зарядить? Или позвонить?

Девушки переглянулись.

Одна — та, что с длинной русой косой — первой пришла в себя. На бейджике значилось: «Маришка, администратор». Она была красивой той особенной, почти сказочной красотой — светлая кожа, пронзительно-голубые глаза, пухлые губы.

— Ой, добрый вечер, — сказала она тихо, с сожалением.

Потом, спохватившись, улыбнулась — той светлой, почти сказочной улыбкой. Достала из-под стойки зарядку, протянула вместе с карточкой, где был написан пароль.

— Простите.

Она была растеряна и не знала, как правильно говорить: официально, как к гостье, или по-простому. Но она не казалась равнодушной. В её голосе было что-то ещё. Сожаление? Или знание?

Вторая девушка молчала. Тёмно-русые волосы ниже плеч, спортивная фигура, спокойное, почти неподвижное лицо. Но глаза — внимательные, тяжёлые, будто она видела больше. Её взгляд скользнул вниз, на кроссовки девушки, на грязь, примёрзшую к подошвам, на листья, прилипшие к штанам. И тут же вернулся к лицу, всматриваясь.

Девушка подключила телефон. Подождала, потом принялась названивать — маме, подругам, всем подряд. Никто не отвечал. Она пробовала разные мессенджеры, набирала номера тех, с кем общалась часто, и тех, с кем редко. Результат был один: абонент недоступен. Тишина в трубке. Мёртвая, безразличная тишь.

Её начало трясти — то ли от холода, то ли от осознания.

— Я не понимаю, — голос сорвался. — Никто не отвечает. Ни мама, ни подруги. Словно я...

Она не договорила. Слово «умерла» повисло в воздухе, тяжёлое и невысказанное.

Маришка и её напарница переглянулись. В этом взгляде было не паника — скорее сожаление.

— Связь... — Маришка замялась, — тут нестабильная. Особенно вечером. Попробуй позже. Ты заблудилась?

— Заблудилась, — повторила девушка. И не поверила себе.

— Как тебя зовут? — спросила вторая администратор. Голос у неё был низким, спокойным, почти без интонаций.

Девушка подняла на неё глаза. Помолчала.

— Елена, — сказала наконец. — Я Елена.

— Елена, — Маришка кивнула на кресла у стены, — присядь. Отдохни. Потом попробуешь ещё.

Елена отошла от стойки и опустилась в одно из кресел. Кожа была холодной, но это лучше, чем стоять на ногах, которые уже ничего не чувствовали.

«Надеюсь, меня ищут, — подумала она. — И надеюсь, у них тоже проблемы со связью».

Холл был просторным, но неуютно-пустым. Два коридора расходились от него — один налево, другой направо. Мебель, хоть и видавшая виды, была в идеальном состоянии: тёмное дерево, мягкая обивка, бронзовые ручки. Только стойка ресепшена смотрелась чужой — слишком современная, слишком гладкая для этого места.

В холле стояли три кресла, журнальный столик и старый книжный шкаф. Но вместо книг его полки были заполнены яркими туристическими брошюрами. На них улыбались люди на фоне леса, озёр, старых усадеб. Реклама рая, в который она только что едва не попала.

Сбоку от стойки вилась деревянная лестница. Ступени были отполированы до блеска — не полировкой, а бесчисленными шагами. «Сколько людей прошло здесь за годы? — подумала Елена. — Сколько поднималось наверх?»

А рядом с лестницей, точно страж времени, стояли огромные напольные часы.

Елена встала и подошла к ним, сама не зная зачем. Ноги несли её, будто повинуясь чужой воле.

Часы были массивными, тёмными, с искусной резьбой, изображавшей сцены с животными и людьми. На вид — очень старые, может, двести лет, а может, и больше. На круговых дисках отображалось всё: часы, минуты, фазы луны, время года. Каждый диск был исписан символами, которых она не понимала, но которые казались смутно знакомыми.

Она провела пальцем по циферблату. Стекло было тёплым — почти горячим. Внутри билось живое сердце. Она отдернула руку, но через секунду снова коснулась. Тепло не исчезло. Оно пульсировало в такт чему-то, чего она не могла уловить.

Резные фигуры — люди, звери, птицы — шевелились на границе зрения. Она смотрела прямо — они замирали. Отводила глаза — двигались.

И тогда одна из фигур повернулась.

Елена не увидела этого. Просто вдруг поняла: олень, который только что смотрел в сторону, теперь смотрит прямо на неё. Она резко обернулась к резьбе. Олень замер. Но его глаза — крошечные, искусно вырезанные — теперь смотрели не туда, куда минуту назад. Она готова была поклясться.

Елена сделала шаг назад. Часы тикали ровно, спокойно. Ничего не случилось.

Но стекло под её пальцами всё ещё было тёплым.

Она перевела взгляд на циферблат. Стрелки показывали без десяти семь. Первое ноября. Она ушла в лес вчера, тридцать первого. «Значит, блуждала сутки».

Елена не заметила, что Маришка тоже бросила взгляд на часы. Всего секунду. Потом отвела взгляд и вернулась к бумагам. Но если бы Елена смотрела, она могла бы заметить: на лице Маришки мелькнул испуг.

Елена подошла ближе к лестнице. Она подняла голову, пытаясь разглядеть, что наверху, но полумрак скрывал детали. Только тени — длинные, зыбкие — ползли по стенам.

Елена вернулась к креслу, но теперь уже не могла расслабиться. Ощущение одиночества в этом старинном, безлюдном месте усилилось. Оно было здесь, в стенах, в полу, в воздухе. Оно ждало.

— Может, чай сделать? — спросила Маришка.

— Нет, спасибо, — Елена вздрогнула. — Можно просто... стакан воды.

Маришка поставила перед ней бутылку воды и стакан и исчезла за стойкой. Девушки украдкой поглядывали на посетительницу. В их взглядах было любопытство. И что-то ещё.

Елена снова бросила взгляд на часы. Почти семь. Она вспомнила, что в сумке лежат дедушкины часы — тяжёлые, старые, с гравировкой на задней крышке. Она всегда носила их с собой, но сегодня даже не вспомнила. «Странно».

Она чувствовала себя совершенно одинокой. Казалось, выхода нет. Её била дрожь от усталости и холода. Она никак не могла понять, как оказалась на этом перекрёстке. За эти сутки она словно растратила все эмоции и даже часть воспоминаний.

Чтобы отвлечься от подступающей истерики, она взяла прейскурант отеля. Цены оказались доступными, в стоимость входил завтрак. «Переночевать здесь, — подумала она. — А утром решать».

— А можно снять номер на ночь? — спросила Елена.

Девушки посмотрели на неё.

— Да, конечно, — ответила Маришка и, назвав цену, стала подбирать комнату.

Часы в холле пробили семь. Она не заметила, как прошло десять минут. Один удар — низкий, долгий, как кто-то ударил в колокол под водой.

Елена вздрогнула, когда циферблат ожил: круги начали вращаться, сплетаясь в причудливые узоры, прежде чем занять свои места. Она не могла оторвать взгляда.

Когда всё замерло, пришло осознание: «Её ждут».

Она поднялась и направилась к стойке. Из сумочки достала паспорт и деньги. Взгляд Дивии был спокоен и внимателен. Елена узнала её имя, когда Маришка обратилась к напарнице. Но в этом взгляде читалось что-то неуловимое. Будто она знала о ней больше, чем говорила.

Маришка явно куда-то спешила: закидывала вещи в рюкзак, натянула куртку поверх формы.

— Смена закончилась, — Маришка вышла из-за стойки, на ходу застёгивая куртку. — Дивия меня отпустила пораньше. У неё ночная, у меня утренняя. Увидимся в девять.

— Спасибо, — сказала Елена.

Маришка уже взялась за ручку двери, но обернулась:

— Спи спокойно, лялька. Завтра всё наладится.

Улыбнулась — той светлой улыбкой, от которой хотелось улыбнуться в ответ. И выскользнула на улицу.

Дивия вздохнула. Тяжело, будто несла груз, который не выбирала.

— Елена, я проведу тебя в комнату. Идём.

Она сделала шаг к лестнице и добавила, не оборачиваясь:

— Меня зовут Дивия. Добро пожаловать в «Перепутье».

Елена уже сделала шаг, но вдруг остановилась.

— А телефон... — она указала на аппарат, всё ещё подключённый к зарядке.

Дивия проследила за её взглядом, пожала плечами и выдернула шнур из розетки.

— Держи. Но не надейся. Здесь сеть слабо ловит.

Елена приняла телефон, сунула в карман.

— Спасибо, — выдохнула она и направилась к лестнице.

Она подняла голову и посмотрела на лестницу, уходящую вверх. Там, на втором этаже, её ждала комната.

ГЛАВА 2

В сумерках по лесу шёл мужчина в тёмно-зелёном брезентовом плаще. В руках — ружьё.

Он вышел не охотиться — только проверить медведя, который ещё не залёг в спячку. Ему нужно было убедиться, что зверь рядом с берлогой. Скоро должны были приехать охотники, заплатили неплохие деньги.

Этого медведя он не встречал ни разу. Только на фотографиях со случайных фотоловушек, которые ставили приезжие зоологи. Медведь был старым и крупным — самым большим в этих местах.

«Глупцы», — подумал он о будущих охотниках. Но от денег отказываться не хотел.

Он шёл медленно, стараясь не шуметь, всматриваясь в глубь леса. Где-то вдалеке завыл волк. Он прибавил шаг. Ночью в лесу испытывать судьбу не хотелось, и он повернул назад к машине.

Около получаса ушло на дорогу до машины. Обратный путь дался легко. Лес выталкивал его.

В салоне пахло сыростью и старой кожей. Он бросил ружьё на заднее сиденье, завёл мотор. Фары выхватили из темноты густые заросли елей — молчаливых стражей, хранящих тайны леса.

Он знал: завтра принесёт новые заботы. Охотники будут нетерпеливы и неопытны. Ему придётся быть их проводником, глазами и ушами. Но сейчас он хотел только одного: добраться до дома, где ждали горячий ужин и крепкий сон.

Он включил радио. Из динамиков полилась тихая, меланхоличная мелодия — эхо самого леса, провожающего его в обратный путь.

К дому он подъехал, когда ночь уже поглотила хутор.

Несколько покосившихся избушек едва мерцали тусклым светом из окон — последние угольки догорающего костра.

Хутор стоял на пригорке, в отличие от других деревень, и с него хорошо просматривалась округа. Дорога была разбитой, чёрной, но он знал каждую кочку, каждый ухаб.

Он свернул к своему дому, заехал во двор через открытые скрипучие ворота. Машина пасынка стояла на привычном месте. Но в доме не горел свет.

Он заглушил мотор. Тишина навалилась сразу — густая, давящая, она заполнила салон быстрее, чем холод. Где-то в лесу ухнула сова. И снова тишь.

Кузьмич вышел из машины.

— Зар? — позвал он. Голос прозвучал глухо, будто стены поглощали звук.

Тишина.

Он забрал вещи — тяжёлые от сырости — и ружьё. Поднялся на крыльцо. Дверь была приоткрыта, зияла чёрным провалом. Он толкнул её — петли не скрипнули. Кто-то смазал их перед уходом.

— Зар? — снова позвал.

Ни звука.

Он шагнул в прихожую. Пахло пылью и старым деревом. Скинул сапоги, стянул промокший плащ. Крикнул громче — почти выкрикнул:

— Зар! Ты дома?

Только его собственное дыхание. И где-то далеко — капля, сорвавшаяся с крыши.

Он прошёл в горницу, включил тусклую лампочку. Свет упал на пустые стулья, нетронутую кровать, холодную печь. Всё было на своих местах. Кроме Зара.

Вещи он бросил в угол. Ружьё убрал в шкаф, запер на ключ. Поставил чайник на плиту — чугунная конфорка дышала холодом, плита давно остыла. Тишина за спиной была такой плотной, что, казалось, её можно было потрогать.

Он сел на табурет. Замер. Ждал.

Секунды тянулись медленно. Он смотрел на дверь, прислушивался к каждому шороху за окном — ветер, сухая ветка, скрип старой избы.

«Где он? Куда мог пойти в такую ночь?»

Он вспомнил, как несколько лет назад Зар уже пропадал. На сутки. Вышел утром в лес и не вернулся. Кузьмич обошёл все тропы, охотничьи лабазы, все места, где они бывали. Нашёл его под вечер следующего дня — сидел на поваленной берёзе, смотрел в одну точку, не реагировал на голос. Потом встал и пошёл домой. Ничего не объяснил. С тех пор Кузьмич перестал спрашивать, куда тот уходит.

Кузьмич вспомнил, как Зар появился в его жизни.

Зар был сыном его второй жены. Она родилась в этих местах, но долго прожила на севере, откуда и вернулась с сыном, когда заболела. Ей рассказали про местную старуху-ведунью, которая могла бы её исцелить. Вот она и стала приезжать на хутор, а потом и вовсе поселилась в одном из пустующих ветхих домов.

Кузьмич часто помогал ей по хозяйству: то крышу починить, сквозь которую просачивались дожди, то забор, что едва держался, то свет провести — он так часто гас, оставляя их в темноте. А когда понял, что бывает там чаще, чем в своём собственном доме, где стены хранили лишь его собственные печали, предложил ей с сыном перебраться к нему. Она с какой-то обречённой надеждой в глазах предложила жениться и усыновить мальчика. Кузьмич согласился — детей у него не было, а к пацану он уже относился как к родному.

Сначала всё было хорошо. Жене даже стало лучше — может, от отваров бабки, а может, от тихой размеренной жизни в этих местах, где время текло медленно, как река забвения. Они даже прожили пару лет вместе, пытаясь ухватиться за ускользающее счастье. Мальчик считал его своим настоящим отцом, а он его — своим сыном. Он не помнил другой жизни. Зар всегда был рядом, называл его «Батя». В лес, чинить машину, помогать местным — везде ходил за ним хвостом, точно тень. И матери с удовольствием помогал. Брал у Кузьмича машину, по первому её желанию возил куда скажет, или они все вместе ездили в город за покупками. Про родного отца Светозара жена всегда говорила, что его нет, и сразу заканчивала этот разговор. Кузьмич и не тревожил её расспросами, надеялся, что сама расскажет, когда придёт время. Но оно так и не наступило.

Три зимы назад она стала увядать на глазах, подобно цветку, лишённому воды. Превратилась в ходячий скелет — так похудела и осунулась. Последние два месяца почти не выходила на улицу, всё лежала в доме, напевала песенки на незнакомом языке, разговаривая с призраками прошлого. Кузьмич собирал деньги на лечение, но не успел. Перед смертью жена попросила быть рядом с мальчиком. Сказала, что сама будет их оберегать и направлять. И бредила, что в лесу им никогда ничего не грозит.

Она умирала в больнице, в стерильной тишине. Их не пустили к ней из-за карантина. Хоронили в закрытом гробу — не дали попрощаться. Зар замкнулся в себе и всё чаще стал уезжать из дома, беря машину Кузьмича, не предупреждая и не объясняя. А потом умудрился заработать и купить себе свою. Они перестали видеться, точно их пути разошлись навсегда. Зар всё чаще ездил в город, по деревням, в местный отель —искал что-то, чего не мог найти дома.

Кузьмич хотел отправить его учиться в город, и для этого нужны были деньги. Если раньше его и считали больше лесником — он никогда не убивал животных, — то теперь стал водить охотников. Отчаяние толкнуло. И теперь он сам всё чаще проводил время с ними, помогая им выслеживать дичь и пытаясь заработать побольше для сына.

Кузьмич тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Чайник засвистел — резко, пронзительно. Кузьмич вздрогнул, чуть не опрокинув табурет. Выключил газ, но чайник не убрал. Руки дрожали.

И в этот миг дверь открылась.

На пороге стоял Зар. Светловолосый, широкоплечий, в тёмно-зелёной куртке, замёрзший — от него валил пар. Он смотрел на Кузьмича, и в его глазах было что-то, чего тот не мог прочитать. Не злость. Не вызов. Скорее — усталость. Та самая, которая бывает, когда человек слишком долго несёт груз, который нельзя положить.

Кузьмич смотрел на пасынка. Хотел крикнуть, что так больше нельзя, что он уже не мальчик, что по ночам в лесу не шастают. Вместо этого выдавил:

— Ну? Где шастал?

Зар повесил куртку. Не торопился с ответом.

— В отеле. Потом в лесу.

— Это, значит, до ночи?

Зар кивнул.

Кузьмич хотел спросить ещё про то, почему свет в доме не зажёг, когда вернулся. Но спросил другое:

— Чай будешь?

Зар кивнул. Молча.

Кузьмич разлил чай по кружкам. Подвинул одну Зару.

— На, грейся, значит.

Зар взял кружку, обхватил ладонями. Пальцы красные, замёрзшие. Но греться не спешил.

Безмолвие затягивалось. Кузьмич не выдержал первым:

— Ну, в отеле-то всё спокойно?

Зар отпил чай, поморщился — горячо. Поставил кружку.

— Всё как обычно.

Кузьмич кивнул. За окном выл ветер, в печи потрескивали остывающие дрова.

Зар посмотрел на отчима долгим, тяжёлым взглядом. В глазах мелькнуло что-то — может, сожаление, может, вопрос, который он никак не решался задать.

— Ты чего не спишь? — спросил он наконец.

Кузьмич усмехнулся — горько, без веселья.

— Ждал. Привык уже.

Зар ничего не ответил. Только кивнул и снова взялся за кружку.

Они сидели так, в тишине. И это молчание говорило больше, чем любые слова.

Кузьмич подошёл к окну. За стеклом было темно — только смутные силуэты деревьев да чёрное небо без единой звезды. Но где-то далеко, в стороне отеля, небо было светлее. Там горел свет.

— Гости в отеле? — спросил он, не оборачиваясь.

— Нет. — Зар помолчал. — Пусто.

Кузьмич вглядывался в странное свечение.

— Сегодня, говорят, девушка забрела, — добавил Зар. — Заблудилась в лесу. Осталась на ночь.

Кузьмич повернулся. В свете лампы лицо Зары казалось чужим — слишком бледным, напряжённым.

— Что за девушка?

— Не знаю. Маришка сказала по телефону, городская. — Зар допил чай, поставил кружку. — Ничего, завтра разберутся.

Он поднялся, разминая спину. Прошёл к своей комнате, остановился на пороге.

— Батя, — сказал он негромко.

Кузьмич вздрогнул. Зар давно не называл его так.

— Что?

— В следующий раз скажу, если задержусь. — Зар не обернулся. — Не жди. Спи.

Дверь за ним закрылась.

Кузьмич остался один. Стоял у окна, смотрел на странный свет в стороне отеля, прислушивался к тишине за дверью сыновней комнаты.

«Девушка забрела, — подумал он. — В ночь на первое ноября. В Велесову ночь».

Он поёжился, хотя в доме было тепло. Вспомнил, что рассказывала ему когда-то старая ведунья из соседней деревни. Про ночь, когда границы между мирами истончаются. Про тех, кто уходит в лес и не возвращается. Про тех, кто возвращается, но уже не совсем людьми.

Он посмотрел на часы. Половина одиннадцатого.

«В отеле, наверное, уже погасили свет».

Но свет со стороны отеля всё ещё был.

Он задёрнул штору. Убрал чайник, выключил лампу. В темноте прошёл к своей комнате, лёг, не раздеваясь, и долго смотрел в потолок, прислушиваясь к дыханию Зары за стеной.

Тот не спал. Кузьмич знал это. Знал и то, что спрашивать бесполезно. Зар закроется, как всегда, скажет «ничего» или «всё нормально».

За окном выл ветер. Где-то в лесу кричала сова.

Кузьмич закрыл глаза. И долго не мог уснуть, слушая, как тихо в доме, и думая о том, что эта тишина — может быть, единственное, что у них осталось.

ГЛАВА 3

Пока Елена впервые переступала порог «Перепутья», Глеб ехал по пустой дороге, удаляясь от гостиницы всё дальше. Солнце только начинало клониться к закату, окрашивая небо в тёплые тона.