«Перепутье. Ночь мёртвых»
- -
- 100%
- +
Она обошла машину. Раз, второй. Заглянула под неё, в кусты рядом. Ничего. Ни следов, ни капель крови. Только осколки стекла, хрустящие под ногами, и покорёженный металл, из которого торчали какие-то детали. Дивия исчезла. Словно её никогда и не существовало.
И тут раздался смех.
Он был лёгким, игривым, совсем юным. Смеялась девушка — где-то рядом, но Елена не могла понять, где. В голове? Снаружи? Она замерла, вслушиваясь, и волосы на затылке зашевелились.
Смех повторился. Теперь она поняла — с той стороны дороги.
Елена медленно повернулась. Каждый сантиметр этого движения давался с трудом, мышцы шеи свело судорогой — тело не хотело смотреть туда.
Девушка стояла у самой кромки леса — босая, в длинной белой сорочке до пят. Сорочка была тонкой, почти прозрачной, и под ней угадывалось тело — слишком худое, с резкими очертаниями ключиц и рёбер. Волосы растрёпаны, на ветру они шевелились, как живые. Она хохотала, запрокинув голову, и в свете угасающего дня её горло казалось неестественно белым, почти светящимся.
Потом она вдруг замерла и поманила Елену рукой. Жест был медленным, плавным. Рука двигалась не по воздуху. Сквозь воду.
Что двигало Еленой — адреналин, отчаяние или злость за Дивию, — она не знала. Она рванула через дорогу, перебирая ноющими ногами. Перебежала, остановилась в двух шагах от незнакомки, открыла рот, чтобы спросить...
И замерла.
Глаза девушки были белыми. Без зрачков, без радужки, только белая, бесконечная пустота. Елена смотрела в них и чувствовала, как внутри всё обрывается. Не страх — что-то другое. Древнее. То, что живёт в самом низу позвоночника и помнит времена, когда люди прятались в пещерах от того, что бродило в темноте.
— Тебе не больно, — сказала девушка.
Голос её был тихим, но он звучал отовсюду — из леса, из неба, из самой земли под ногами. Елена вздрогнула.
— Что?
— Уже день как не больно. — Девушка улыбнулась. — Тот, кто мёртв, не чувствует боли. Это всё в твоей голове. А тело уже не твоё.
Она снова рассмеялась. Смех звенел в ушах, отражался от деревьев, множился, окружал со всех сторон. Елена зажала уши — но смех не стих. Он был внутри.
— Значит, я умерла в аварии? — выдавила она, и голос её дрожал так, что слова рассыпались.
— Нет. — Девушка склонила голову, разглядывая Елену, как забавную зверушку. В её белых глазах не было ничего — ни любопытства, ни злости. Только пустота. — Пойдём. Я тебе кое-что покажу.
Она развернулась и зашагала в лес. Босая, по холодной земле, по острым камням и сухим веткам. Елена смотрела, как её ступни опускаются на колючие сучья, на замёрзшие кочки, — и девушка не вздрагивала. Не чувствовала.
— Я не пойду, — сказала Елена. Слова прозвучали жалко, по-детски.
Девушка остановилась. Не обернулась.
— Тогда оставайся, — сказала она. — Только Дивию ты не найдёшь. И дороги назад не будет. Лес не выпускает тех, кто в него зашёл.
Она сделала шаг. Ещё один.
Елена стояла. В голове билось: «Я умерла». Она пыталась понять, что должен чувствовать мёртвый. Пустоту? Покой? Но она чувствовала страх. Тревогу. Холод нашёл её даже под курткой — пробрался под свитер, прильнул к коже, как чужое дыхание.
Девушка скрылась за деревьями.
— Подожди! — крикнула Елена и побежала за ней.
Лес встретил её тишиной. Не той, что бывает в морозный день, когда всё замирает, — другой. Злой. Ветки не просто шевелились — они тянулись к ней, хотели коснуться. Елена чувствовала на себе взгляды — сотни взглядов из темноты. Она не оборачивалась. Боялась увидеть.
— Давай смелее! — крикнула девушка, не оборачиваясь. — У тебя же ножки не болят!
Елена прибавила шаг. И правда — колени не отозвались болью. Рёбра перестали ныть. Голова стала лёгкой, почти невесомой. Тело слушалось, но это послушание было странным —она двигалась не сама, а кто-то вёл её за ниточку.
— Быстрее! — веселилась незнакомка. — Мы почти пришли.
Изба выросла перед ними внезапно. Только что был лес — и вот, стоит, словно всегда здесь была. Старая, покосившаяся, вся во мху, с провалившейся крышей и сгнившим крыльцом. Окон не видно — может, заколочены, может, их там и не было. Изба стояла на одной ноге — толстой, корявой, поросшей грибами и лишайником. Куриная нога.
Елена смотрела на неё, и в голове билось: «Этого не может быть».
— Заходи! — скомандовала девушка.
Елена толкнула дверь. Та поддалась не сразу — пришлось дёрнуть с силой, так, что изба жалобно скрипнула. Не хотела впускать. Внутри — тьма. Абсолютная, густая, такая плотная, что, казалось, её можно было резать ножом. Дверь захлопнулась за спиной с глухим, влажным звуком — отрезала путь назад.
— Осмотрись, — раздался голос из темноты. — Будь как дома.
И тут вспыхнул свет — резкий, холодный, неестественный. Не от свечи, не от лампы — прямо из ладони девушки. Огонь плясал в воздухе, но он был не жёлтым и не красным, а каким-то другим — белым, почти прозрачным, и он не грел. От него веяло холодом.
А в центре комнаты стоял гроб.
Массивный, деревянный, с резными узорами. Елена смотрела на него и не могла двинуться с места. Она знала, что увидит внутри. Знала — и боялась до онемения.
— Задай свой вопрос, — голос девушки стал тише, серьёзнее.
— Я... я сплю? — прошептала Елена.
— Нет, глупая. — Девушка улыбнулась.
И на секунду — только на секунду — её лицо изменилось. Кожа стала тоньше, прозрачнее. Сквозь неё проступило другое лицо — старое, морщинистое, с глубокими провалами глазниц. Елена моргнула — и снова перед ней была просто девушка. — Я же сказала: ты умерла. Посмотри. Если не веришь.
Елена подошла к гробу. Ноги дрожали, каждый шаг давался с трудом. Она заглянула внутрь.
Там лежала она.
В белом платье — почти свадебном. С венком на голове из алых цветов и ягод. Лицо чужое — она почти не узнавала себя. Спокойное — слишком спокойное. Кожа серая, как старая простыня. Губы синие, веки плотно сомкнуты. Кажется, сейчас откроет глаза — но Елена знала: не откроет.
Она отшатнулась. Ступни скользнули по полу, и она едва не упала.
— Ты... ты Смерть?
— В некотором смысле. — Девушка склонила голову, и свет в её ладони колыхнулся. — Я — Мара. Богиня.
Тишина повисла в избе, густая, как смола.
— Но где я сейчас? — выдохнула Елена.
Мара улыбнулась. В этой улыбке было что-то древнее, усталое.
— Что ты знаешь о древних богах? — спросила она, присаживаясь на край гроба.
Елена молчала.
— А о мирах? Явь, Навь, Правь?
— Ничего, — выдавила она.
Мара улыбнулась. В этой улыбке не было терпения. Было что-то древнее и голодное.
— Ничего, — сказала она. — Это хорошо. Значит, тебе есть чему удивляться.
Она поднесла ладонь с огнем ближе к лицу и продолжила.
— Сейчас ты стоишь на перекрёстке, — сказала она. — Здесь всё сходится. Живые. Тени. Боги. — Она обвела рукой тьму. — Переступишь границу — исчезнешь. Тебя никогда здесь не было.
Мара подняла руку. Огонь в её ладони вспыхнул ярче, и стены избы исчезли. На миг Елена увидела чёрный камень, испещрённый письменами, а в глубине пламени — тени других миров. Они смотрели на неё.
— Ты уже шагнула за грань, — добавила Мара между прочим. — Я вернула тебя. Не благодари. Но за границы, где все сходится, лучше пока тебе не выходить.
Видение исчезло. Елена крутила головой, всматриваясь. Но это уже была просто изба с её гробом в центре.
— Как я умерла? — спросила Елена.
— Ты ушла далеко в лес перед Велесовой ночью, — сказала Мара просто. — Замёрзла. Уснула и не проснулась. Великий праздник, когда все дороги открыты. Ты пошла по одной из них.
— Моя семья...
— Не нашла тебя. — Мара покачала головой. — Искали, но лес не отдал. Зато я нашла. И позвала. Ты проснулась и пришла на мой зов.
Елена хотела спросить ещё. О девочке. О том, что будет дальше. Но Мара заговорила первой:
— Я предлагаю тебе сделку. Хочешь вернуть свою жизнь?
Елена смотрела на гроб, на себя мёртвую, на венок из алых цветов.
— Что я должна буду делать? — спросила она. Голос дрожал, но в нём появилась осторожность.
— Служить мне. Быть моими глазами в мире живых. Год — и я верну тебя. Если не захочешь остаться со мной.
Елена хотела сказать «да». Слова сами рвались с губ. Но что-то держало. Страх. Или голос внутри, который шептал: «Не спеши. Спроси цену».
— А если я откажусь?
Мара перестала улыбаться.
— Тогда останешься здесь. Ненадолго. Месяц, два, если не переступишь границы миров. И… исчезнешь. — Она кивнула на гроб. — А для меня всегда найдутся другие.
Елена сглотнула. Посмотрела на свои руки — бледные, чужие. Потом на Мару.
— Ты сейчас колеблешься, — сказала Мара. — А мне нужен верный помощник. Я дам тебе время подумать. Скоро приду за ответом. А пока тебе стоит вернуться в отель. И молчать о нашем уговоре.
Она шагнула назад, и тьма в избе колыхнулась.
Елена хотела спросить ещё. О девочке. О том, сколько у неё времени. Но Мара уже отвернулась.
— Девочка, — выдохнула Елена. — Та, что в лесу. Я пошла за ней, а потом забыла. Её нашли? Она жива?
Мара обернулась. Посмотрела долго. Пламя в её ладони замерло. Перестало гореть. В избе стало темно — так темно, что Елена не видела своих рук.
— В этих местах, — сказала Мара наконец, и голос её звучал из темноты, отовсюду и ниоткуда, — многое может привидеться.
И расхохоталась.
Смех был громким, раскатистым, он заполнил всю избу, отразился от стен, ударил в уши. Елена зажала уши — но смех был внутри. Он разрывал голову, заставлял зубы стучать, а слёзы — катиться по щекам.
А потом дверь распахнулась, и свет ударил в глаза.
Невидимая сила подтолкнула Елену в спину, и она вылетела наружу, едва удержавшись на ногах.
Это было не то крыльцо, с которого она вошла. Вниз уходила не пара ступенек, а головокружительная лестница — десятки, сотни деревянных перекладин, уходящих в туман. Изба возвышалась над верхушками деревьев, как на гигантском насесте, и лестница висела над пропастью.
Елена подняла голову и ахнула.
Вокруг, насколько хватало глаз, стояли такие же избы. Сотни. Тысячи. Они громоздились друг на друга, торчали из тумана — все на одной ноге, покосившиеся, старые, с заколоченными окнами. Над ними кружили вороны. Тучи ворон. Они садились на крыши, срывались и снова взлетали, и их крик разрывал тишину. Крик был похож на человеческий. На плач.
«Избушки на курьих ножках, — подумала Елена отстранённо. — Сказки...»
Но это были не сказки. Она чувствовала запах — старым деревом, мхом, смертью. И холод. Такой холод, что кости ныли.
Она сделала шаг. Первая ступенька выдержала. Вторая. Третья. Десять, одиннадцать, двенадцать...
На пятнадцатой нога соскользнула.
Мокрое дерево, старый мох — Елена не успела даже вскрикнуть. Она полетела вниз, ветер засвистел в ушах. Лестница мелькала перед глазами, небо и земля поменялись местами. Она падала, и в голове билось: «Сейчас. Сейчас. Сейчас».
Она зажмурилась изо всех сил, ожидая удара. И в тот миг, когда земля должна была встретить её, она почувствовала — не удар, а холод. Чей-то шёпот прямо в ухо: «Не бойся. Ты уже падаешь всю жизнь».
***
Елена открыла глаза.
Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. В ушах ещё стоял собственный крик — и вдруг он смешался с другим звуком. Скрипом тормозов. Настоящих. Здесь и сейчас.
Прямо перед лобовым стеклом, разрезая воздух, пролетел ворон. Огромный, чёрный, он мелькнул тенью и исчез где-то сбоку.
— Твою мать! — заорала Дивия, вдавливая педаль в пол.
Машину закрутило. Шины взвизгнули, запахло горелой резиной. Мир за окном превратился в размытое пятно — лес, небо, дорога, снова лес. А потом громкий хлопок, удар, и всё замерло.
Они остановились в нескольких метрах от кювета.
Дивия несколько секунд сидела неподвижно, вцепившись в руль побелевшими пальцами. Потом резко повернулась к Елене:
— Ты чего орёшь, ненормальная? Совсем с катушек слетела?
Елена не могла ответить. Она всё ещё была там. В избе. В гробу.
Дивия была рядом. Живая. Злая. Настоящая. А девушки на дороге — не было. Только ворон. Только он. Только его крик.
Она смотрела на Дивию и не могла понять, что только что было. Сон? Явь? Изба на курьих ножках, Мара, гроб — всё это уже расползалось в памяти, как утренний туман. Образы таяли, стоило только сосредоточиться. Но запахи остались. Старое дерево. Мох. Смерть.
«Служить год...»
Она зажмурилась, пытаясь удержать этот голос. Но он уже смешивался с шумом ветра за окном, с вороньим криком.
Может, это был просто кошмар. Самый страшный в её жизни. А может... она не знала. И это «не знала» пугало сильнее всего.
Елена отстегнула ремень. Пальцы не слушались — пришлось дважды нажимать на кнопку. Она вывалилась из машины, едва не упав, и сразу закрутила головой.
Дорога. Пустая.
Она обежала машину, вглядываясь в лес по обочинам. Никого. Ни белой сорочки, ни босых ног, ни смеха. Только ветер, только шум листвы.
— Да что ты там высматриваешь? — рявкнула Дивия, тоже выходя. Она обогнула капот, присела, выругалась. — Шина! Передняя! Всё, приехали. Ни в какой город мы не попали.
Она пнула колесо ногой, и это, кажется, принесло ей облегчение.
Елена смотрела на неё и видела живого человека. Злого, раздражённого, но живого.
— И что теперь? — спросила она. Голос прозвучал тихо, будто издалека.
Дивия выпрямилась, отряхнула руки.
— Попутку будем ловить. Назад пойдём. Не торчать же здесь всю ночь.
Она закрыла машину, сунула ключи в карман и зашагала обратно, даже не оглянувшись.
Елена пошла за ней.
Холод пробирал до костей. Ноябрьский, сырой, липкий. Лес обступал дорогу с двух сторон плотной стеной, и казалось, что они идут по дну бесконечного коридора. Ветер толкал в спину — не сильно, но настойчиво. Подгонял. Торопил.
Дивия шагала быстро, зло, не оборачиваясь. Елена слышала, как она бормочет себе под нос — ругательства, проклятия, жалобы на жизнь.
Что это было?
Елена перебирала в голове каждую секунду того сна. Запах старого дерева и мха. Холод, пробирающий до костей — точно такой же, как сейчас. Крики ворон. И Мара. Её голос. Её глаза. Её условия.
Она помнила гроб. Помнила себя в нём — мёртвую, чужую.
«Я умерла, — подумала она. — Как я могу быть тут? Это всё Мара? Или страшный сон?».
Она провела рукой по лицу. Кожа была холодной. Живой? Мёртвой? Она не знала.
А если сейчас развернуться и побежать? В сторону города. Поймать попутку. Вернуться домой. Обнять маму. И всё будет как раньше.
Ноги на секунду замерли. Она почти остановилась.
Всё будет как раньше. Ложь. Она чувствовала это кожей.
Крик ворона вырвал её из мыслей.
Елена подняла голову. Сумерки уже сгущались, дорога тонула в сером свете. Ворон сидел на корявой ветке старого дерева, прямо у дороги. Чёрный, огромный, он смотрел на неё в упор, склонив голову набок. В его глазах — маленьких, чёрных, как бусинки, — не было ничего живого.
Она остановилась.
Ворон крикнул снова. Громко, резко, требовательно. И в этом крике ей почудились слова — не вслух, а где-то внутри головы, точно их вдавили прямо в сознание:
«Иди. Не смей поворачивать.».
Елена сглотнула. Ворон не улетал. Смотрел.
Медленно, чувствуя его взгляд спиной, она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Прошла мимо дерева.
Ворон проводил её взглядом. Она чувствовала это — он следил, пока она не скрылась за поворотом.
«Они следят за мной», — поняла Елена.
Они прошли ещё минут двадцать. Дивия молчала. Ноги гудели, холод пробрался под куртку.
А потом вдалеке показались фары.
Дивия выскочила на середину дороги и замахала руками. Машина — старый, потрёпанный грузовичок — притормозила, заскрипев тормозами.
Из кабины высунулся мужик лет пятидесяти, с седой щетиной.
— Подвезёте до «Перепутья»? — крикнула Дивия.
Мужик посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на Елену.
Секунду. Две. Три.
— Садитесь, — сказал он хрипло наконец.
Елена забралась в кузов. Дивия — рядом. Грузовик тронулся, унося их обратно.
А мужик всё косился то на Дивию, то на Елену в зеркало заднего вида. Будто видел призраков.
«Может, так и есть», — подумала Елена.
ГЛАВА 7
Глеб вернулся в отель только в обед — на ночь он решил остаться в городе. Устал, был разочарован, не хотел ехать в темноте. Он не нашёл старого друга по нужному адресу, хотя в гости за столько лет знакомства приехал в первый раз. Обычно тот навещал его в «Перепутье» раз в год, а то и два.
Последнюю неделю Глеб был на взводе — после разговора с отцом, которого не видел двенадцать лет. Все эти годы, что он прожил в «Перепутье», отец не появлялся. Да и в детстве его почти не было — только редкие, короткие встречи, после которых Глеб оставался с вопросами без ответов. При последней их встрече он забрал Глеба с собой в этот отель и сообщил, что это наследство, которое тот просто обязан принять. В этом месте он будет жить, следить за порядком, управлять отелем — и тогда отец откроет ему дар. Подростком для Глеба это звучало заманчиво. Но за эти годы «Перепутье» стало его клеткой.
И тут старик заявился снова. С очередными условиями.
Отец не изменился. Совсем. Та же седая борода до пояса, те же глубокие морщины, та же холщовая рубаха. Только глаза... Глеб не помнил в них доброты. Раньше они были пустыми, как у старого бога, который давно перестал смотреть на людей. Теперь смотрели почти тепло.
Старик просто вошёл в кабинет и сел напротив. Глеб замер от неожиданности.
— Ты... как ты здесь?
— Я всегда рядом, — старик улыбнулся. — Просто ты не видел. Ты никогда не смотрел в нужную сторону.
Глеб молчал. Улыбка сошла с лица старика.
— Ты вырос и возмужал, — отец заговорил первым. — Я думал, это место принесёт тебе умиротворение и понимание нашего мира. Но вижу — оно стало тяготить тебя. — Он помолчал. — Я хочу освободить тебя. Но не так просто, как кажется. Есть условия.
— Ты меня уже ничем не удивишь, старик. Говори.
— Первое: ты должен отдать все долги за двенадцать лет и собрать все дары этого места.
«Это несложно», — подумал Глеб. Долгов у него нет, даров всего несколько. Но в груди уже шевельнулось холодное предчувствие: ничего в этом месте не бывает просто так.
— Второе: найти себе замену. Тогда через год ты будешь свободен.
Отец замолчал. Посмотрел на Глеба долгим, тяжёлым взглядом — в котором Глеб впервые увидел не холодное безразличие, а что-то похожее на родительскую тревогу.
— И должен тебя предупредить, — голос старика стал тише.
— Отель не отпустит меня просто так, — сказал Глеб. Это был не вопрос. Утверждение.
Отец помолчал, глядя куда-то сквозь Глеба, сквозь стену, сквозь время.
— «Перепутье» — не просто здание. Оно стоит там, где сходится перекрёсток миров. И в дни, когда границы истончаются, это место просыпается.
Он снова замолчал, и в его глазах мелькнуло что-то — может, тревога, может, предостережение.
— «Перепутье» чувствует, что ты хочешь его оставить. Оно будет испытывать тебя. Оно уже начало. Колесо года не остановишь, сын. Оно будет вращаться, и каждый поворот будет отзываться в «Перепутье». Ты должен быть осторожен. Каждый праздник — напоминание о древних богах, о которых люди забыли, но они не исчезли. О связи миров, которая в эти дни становится осязаемой. «Перепутье» — это не твоя тюрьма. Это твоя ответственность.
— Я понял, — глухо сказал Глеб.
— Поймёшь, когда столкнёшься, — старик усмехнулся. — Я предупредил. Остальное узнаешь сам.
Он поднялся, разгладил холщовую рубаху. На миг Глебу показалось, что отец хочет сказать что-то ещё. Но старик лишь кивнул:
— Через год, сын. Если справишься.
И вышел.
Теперь, сидя в машине перед отелем, Глеб вспоминал этот разговор. И то, что в городе он так и не нашёл человека с его даром. План был чётким, но с самого старта всё пошло не так.
Он вышел из машины и вошёл в отель. Колокольчик звякнул. За стойкой стояла Маришка, а в кресле расслабленно расположился Зар. Они о чём-то мило болтали, но, увидев Глеба, резко замолчали. Маришка улыбнулась, радуясь его возвращению:
— Добрый день!
Зар напротив окаменел.
— Привет. — Голос холодный, безразличный. — Ну что, решил все свои дела?
Вопрос и собственный провал сделали Глеба ещё мрачнее.
— Привет. Нет, не все.
Зар быстро поднялся и вышел, через плечо бросив на Глеба долгий взгляд.
— Что-то случилось? — спросил Глеб у Маришки.
Он подошёл к стойке, заметил букет из осенних листьев — кленовых, жёлто-красных, ещё не успевших засохнуть. «Хоть у кого-то здесь есть надежда», — подумал он с грустной улыбкой.
Маришка проследила за его взглядом и защебетала:
— Да ничего особенного. Была одна потеряшка, переночевала в отеле. Дивия утром повезла её к участковому и заодно по Арысиному списку. Поэтому Зар составил мне компанию — она у него машину забрала. Все как обычно.
— А что за девушка? — спросил Глеб. — Откуда?
— Городская, — Маришка пожала плечами. — Заблудилась в лесу. Переночевала. Сказала, что уснула на пне и очнулась уже у нас.
Глеб нахмурился. Уснула на пне. Первое ноября.
— И ничего странного? — спросил он осторожно.
Маришка замялась. Улыбка сползла с её лица.
— Ну... она была какая-то... трохи неживая, что ли. Но я подумала, может, просто замёрзла.
Глеб кивнул. Он уже знал. Неживая.
— Я буду у себя, — сказал он. — Как Дивия вернётся, пусть зайдёт.
Глеб развернулся и ушёл.
Его кабинет находился справа от стойки, там же были спальня и гостиная — всё это крыло принадлежало только ему. Небольшой коридор, налево и направо двери, освещённые единственным тусклым светильником. Здесь всегда стоял полумрак и пахло старыми бумагами и пылью — солнечный свет сюда не проникал. Дверь кабинета — в самом конце, по центру.
Глеб вошёл, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Тишина. Только часы в холле тикали сквозь стены.
Перед глазами встали пятеро. Те, кто ушёл из отеля с дарами. Каждый дар — вторая жизнь. Жизнь, которую они уже потеряли в здешних болотах. Двенадцать лет. Пять человек. Пять раз он протягивал руку и говорил: «Живи».
И они жили. А теперь он должен прийти к ним и сказать: «Я забираю это обратно». Забрать — значит отнять ту самую жизнь, которую он когда-то подарил.
Вчера он отправился к давнему другу — не только за советом, но и за одним из даров «Перепутья». Тот уже был немощным стариком, и Глебу казалось, что ему будет проще всего объяснить свой приход. «Перепутье» и так подарило старику десять лет жизни, которые отнял лес. При последней их встрече друг сказал, что уже готов её встретить. Но по адресу, который он сам назвал, его не оказалось.
Глеб прошёл к креслу и тяжело опустился в него. Взгляд упал на сейф, где лежал заветный мешочек.
Правило было простым: когда «Перепутье» давало второй шанс, человек вытаскивал из мешочка одну вещь. Какую — Глеб никогда не знал. И сколько лет подарено — тоже. Он мог только чувствовать дар, когда тот был рядом — как тепло или холод, который нельзя спутать ни с чем. А после смерти человека этот дар должен был вернуться обратно.
Он сидел в тишине, глядя на сейф, и слушал, как где-то в холле тикают часы. «Перепутье», будет его испытывать. Его и всех, кто рядом.
ГЛАВА 8
Дивия вернулась в отель злая и измождённая. Маришке она оставила Елену и новость о машине Зара — пусть та сама разбирается. А на просьбу зайти к Глебу только отмахнулась: поздно, ей нужно привести себя в порядок перед ночной сменой.
Отель она считала своим домом, хоть и жила здесь всего пару лет. Дивия пришла сюда в минуты отчаяния и осталась — жить, помогать, работать. Когда у неё не осталось никого, она нашла это место, даже не помня как. Оно само призвало её, притянуло — как иглу к магниту, как сон к тому, кто слишком долго не спал.
Её бабка была ведьмой. И очень хорошей — так говорили в семье и все соседи. Дивия помнила это не рассказами — кожей, костями, тем холодком, который пробегал по спине каждый раз, когда бабка смотрела на неё своими синими глазами.
«Ты так похожа на меня».
Тогда, в детстве, эти слова казались подарком. Теперь звучали приговором — и она всё ещё не знала, к чему именно её приговорили.
Бабкин дом стоял на отшибе, на краю хутора — небольшой, бревенчатый, с резными наличниками, которые бабка каждую весну красила в синий. Дивия помнила запах краски, смешанный с запахом болотной травы, и как бабка, стоя на шаткой лестнице, напевала что-то тягучее, неразборчивое. Слова были чужие — не по-русски, не по-деревенски. Язык, которого Дивия больше никогда не слышала.