Фройдагойл. Прикажи мне ослушаться.

02:17

В два часа семнадцать минут ночи весь город услышал голос Миры.

Он прошёл по медным водостокам, по рельсам воздушных дорог и по тонким костям спящих людей. Свечи в часовнях Голоса погасли разом. Стеклянные птицы на крышах повернули головы к северной башне. Даже дождь на мгновение перестал падать — будто Веспера, этот город, не умевший молчать, задержал дыхание.

— Фройдагойл, — сказала Мира. — Останься там, где ты есть. Не приходи за мной.

В глубине её голоса дрожала чужая нота.

Фрой услышал её. Узнал. И всё равно лёг на каменный пол гаража.

Он был машиной в эту ночь: низкий чёрный кузов без единой блестящей детали, четыре колеса, похожие на сжатые когти, два узких огня под капотом. Вдоль двери шла едва заметная трещина — след от серебряного копья. Под металлом билось сердце дракона.

Приказ вошёл в него через ошейник.

Сначала холодом. Потом удовольствием.

Все лишние дороги исчезли. Не надо было решать, насколько опасна башня, жив ли Регент, ловушка ли это, чего хочет Мира на самом деле. Ему оставили одну прямую линию: лежать. Не двигаться. Быть хорошим.

Фрой погасил фары.

По потолку гаража ползли отблески северной башни. Она пульсировала красным над спящими кварталами, хотя сто лет считалась пустой. С каждым ударом в ошейнике становилось теснее. Металлическое кольцо было зачаровано не душить, но сейчас оно сжималось глубже горла, вокруг имени.

Не приходи за мной.

Он мог исполнить это лучше всех.

Когда-то он семь дней лежал в расплавленном серебре, потому что Мира сказала: «Терпи». Когда-то позволил снять с себя живые пластины одну за другой, чтобы из них сделали щиты для Нижнего яруса. Он умел не кричать. Умел не шевелиться. Умел превращать боль в доказательство того, что её слова дошли до самой сердцевины.

Ожидание было всего лишь ещё одной пыткой.

А значит, подарком.

В ворота ударили.

Один раз. Потом второй, слабее.

Фрой не поднялся.

— Господин дракон! — раздался детский голос. — Откройте! Пожалуйста!

По двери потекла кровь. Она была тёплой; он почувствовал её через камень и железо. У каждого гаргула были свои извращённые органы чувств. Фрой слышал страх, как люди слышат стук каблуков. Сейчас за воротами билось маленькое сердце, а рядом другое угасало.

Останься там, где ты есть.

Он лежал.

— Я знаю, что вы внутри! — мальчик сорвал голос. — Вы её машина. Все знают. Моя сестра не дышит.

Фрой выпустил из радиатора тонкую струю пара.

Он мог открыть ворота, не меняя положения. Но это было бы действием. Приказ не оставлял таких лазеек — потому что Мира никогда не приказывала небрежно.

Мальчик ударил снова.

— Тебе приказали дать ей умереть?

Вопрос оказался больнее серебра.

Фрой открыл глаза.

Красное золото вспыхнуло под стёклами фар. Кузов разошёлся вдоль невидимых швов. Колёса втянулись внутрь, превращаясь в суставы; двери раскрылись четырьмя угловатыми крыльями. Машина встала на когти, заполнив гараж обсидиановым телом. Длинная морда коснулась ворот.

Ошейник обжёг его.

«Хороший», — шепнула память голосом Миры.

Фрой остановился.

В первый раз за девять лет он спросил себя не о том, что она приказала.

Он спросил, чего хочет.

Ответ был крошечным, почти недостойным дракона: чтобы девочка за дверью вдохнула.

Он распахнул ворота.

Мальчику было лет двенадцать. Он стоял по колено в чёрной воде и держал на руках девочку, слишком тяжёлую для него. Половина её лица была залита кровью. На шее серебрился знак Хора — тонкая спираль, выжженная вокруг гортани.

— Внутрь, — сказал Фрой.

Его голос в драконьем теле напоминал работающий двигатель.

Мальчик не двинулся. Он смотрел на клыки.

— Ты просил меня открыть, — сказал Фрой. — Теперь выбирай сам.

Это прозвучало жестоко. Наверное, потому, что первые свободные слова всегда звучат жестоко.

Мальчик вошёл.

Фрой коснулся носом груди девочки и вдохнул её боль. Она хлынула в него густым жаром: раздробленное ребро, обожжённое лёгкое, ужас, оставленный в теле чужим голосом. Он принимал всё, пока её дыхание не выровнялось, а собственные пластины не покрылись красными трещинами.

Ошейник продолжал жечь.

Мира велела остаться.

Мира могла умирать.

Фрой поднял голову к башне.

— Как тебя зовут? — спросил он мальчика.

— Лио. А её — Аня.

— Лио, отведи сестру к Ирис Керн. Скажешь, что я ослушался.

— Она поймёт?

— Она слишком давно этого ждала.

Фрой вышел под дождь. Город встретил его сиренами. На мостах зажглись сторожевые руны; из северной башни поднялись бескрылые тени.

Он расправил четыре крыла. Они не были мягкими и круглыми — каждая плоскость состояла из чёрных лезвий, складывавшихся друг в друга, как части невозможного механизма. Между ними загорелся огонь без света.

Приказ Миры тянул его назад.

Впервые сопротивление не разрушило его. Оно дало ему форму.

До северной башни было семь минут лёта.

Фройдагойл преодолел их за шесть.

Машина, которая умела преклоняться

За три недели до того, как город услышал приказ Миры, Фрой остановился перед ней посреди горящего моста.

Он был машиной — чёрной, длинной, слишком быстрой для узких улиц Верхней Весперы. На его капоте догорал белый огонь. Правое зеркало было оторвано, лобовое стекло пересекала трещина. За ним, сметая фонари, мчались три судебных голема.

Мира не сошла с дороги.

Ветер прижимал к её ногам красное платье. В руке она держала перчатку, которую сняла, чтобы лучше чувствовать Голос под мостовой. Люди прятались за балюстрадой. Кто-то кричал ей отойти.

Она подняла ладонь.

— Стой.

Тормоза Фроя завизжали. Машину развернуло поперёк моста. Заднее колесо повисло над пропастью, однако кузов замер в ширине пальца от её коленей.

Двигатель рычал.

— На колени, — сказала Мира.

Чёрный металл вздрогнул.

Капот раскрылся, выворачиваясь грудной пластиной. Колёса ушли в плечи, двери разошлись лезвиями крыльев. Мгновение спустя перед Мирой стоял дракон — выше городского экипажа, длинный, угловатый, словно его выковали из остывшей ночи. Он опустил передние лапы, прижал морду к мокрому камню и раскрыл уязвимое место под челюстью.

Именно туда Мира девять лет назад защёлкнула ошейник.

Големы приближались. Их каменные ступни дробили мост, на лицах вращались судебные печати.

— Тебя обвиняют в нарушении городского запрета на превращение, — сказала Мира.

В красно-золотых глазах дракона блеснуло почти человеческое веселье.

— Меня ещё обвиняют в превышении скорости.

— Это было бы смешно, если бы за тобой не бежали три здания.

Первый голем поднял руку. Вместо пальцев у него выдвинулись серебряные штыри.

— Гражданка Вейл, отойдите от осуждённого механизма, — прогремела печать на его лице. — Объект Ф-0 признан собственностью Регентства.

Мира медленно повернула голову.

— Повтори.

Голем шагнул ближе.

— Объект является собственностью...

— Не ты. Фрой.

Дракон не шевельнулся.

— Они назвали меня вещью, — сказал он.

— И что ты об этом думаешь?

Вопрос заставил его напрячься сильнее, чем приближающиеся копья.

Мира почувствовала это через связь: маленькое смятение, вспышку голода, почти счастливое желание услышать вместо вопроса приказ. Любое решение он с радостью положил бы к её ногам.

Она не помогла.

— Я думаю... — начал Фрой.

Слово царапнуло ему горло.

— Быстрее.

— Я думаю, им не следует владеть мной.

Мира улыбнулась.

— Тогда встань.

Фрой поднялся.

Первое копьё ударило его в грудь. Серебро вошло между пластинами, и по мосту прокатился низкий звук — не стон, а довольное урчание. Чёрные крылья раскрылись. Два лезвия отсекли голему руки; хвост выбил из второго печать; третьего Фрой поймал зубами за плечо и швырнул через себя.

Каменная туша летела прямо на толпу.

— Влево, — сказала Мира.

Фрой повернулся в воздухе, подставляя крыло. Голем разлетелся о него на части. Серебряные осколки впились в перепонки. Боль вспыхнула в их связи, горячая, почти непристойная.

Мира сжала перчатку.

Она знала, что он чувствует. Не удовольствие от повреждения само по себе — боль была для него дверью. Когда она приказывала выдержать, за дверью исчезал огромный и страшный мир, полный вариантов. Оставалась она. Её голос. Её взгляд.

И это возбуждало его сильнее огня.

Последний голем попытался подняться. Фрой поставил коготь на вращающуюся печать.

— Раздавить? — спросил он.

— Ты спрашиваешь разрешения или моего мнения?

Он замер.

— Разве это не одно и то же?

— Нет.

Голем под его когтем зашипел:

— Объект обязан подчиниться законному владельцу.

Мира подошла и положила голую ладонь на чёрную лапу Фроя. Металл был горячим. Голос под кожей отозвался на прикосновение.

— Моё мнение: оставь его целым. Я хочу узнать, кто заменил городскую печать знаком Регента. Но решать тебе.

Фрой смотрел на неё слишком долго.

Потом убрал коготь.

Мира ощутила его разочарование — сладкое, стыдное, почти детское. Ему хотелось, чтобы она приказала. Ему хотелось расплаты за медлительность, за удовольствие, за сам факт желания.

— Прими человеческий облик, — сказала она.

На этот раз он повиновался мгновенно.

Дракон сложился внутрь себя. Крылья рассыпались чёрными полосами, пластины потекли по костям. Через несколько болезненных вдохов перед Мирой стоял высокий мужчина в тёмном пальто. Волосы у него были чёрными, как мокрый металл; глаза оставались красно-золотыми. У горла поблёскивал узкий ошейник.

Человеческий облик давался ему хуже всего. Слишком мало пространства для огня, слишком тонкая кожа для памяти.

Мира взяла его за подбородок.

— За что ты заслужил наказание?

Он ответил не сразу. По мосту ходили стражники, гасили огонь, собирали части големов. Но для Фроя толпа перестала существовать.

— Я наслаждался копьём.

— Это не проступок.

— Я хотел раздавить печать.

— Хотеть — не проступок.

Он нахмурился, почти сердито.

— Тогда за то, что заставил вас стоять на дороге.

— Я встала сама.

— Мира.

Он произнёс её имя как просьбу о пощаде, которая означала обратное.

Она провела большим пальцем по его нижней губе. Зрачки Фроя сузились.

— Сегодня наказания не будет.

Боль от этих слов оказалась такой чистой, что Мира едва не отдёрнула руку.

— Почему? — спросил он.

— Потому что ты всё ещё пытаешься сделать меня виновной в каждом своём желании.

Он побледнел.

Мира отпустила его и надела перчатку.

— Превратись в машину. Мы едем домой.

— Это приказ?

— Это шанс не идти пешком.

На его лице на мгновение появилось что-то живое, упрямое и прекрасное.

— Тогда я, пожалуй, откажусь.

Мира пошла к лестнице, скрывая улыбку.

Позади рычание двигателя сообщило, что свободы ему хватило ровно на три шага.

Госпожа чёрного двигателя

Гараж под домом Вейл был старше большинства городских храмов. В его стенах ещё сохранялись пазы для цепей, которыми первые голосники удерживали драконов. Мира давно приказала снять цепи, но следы не заделывала.

Фрой говорил, что ему нравится память камня.

Ирис утверждала, что ему нравится всё, что можно неправильно понять.

В тот вечер Фрой стоял в центре гаража в человеческом облике, обнажённый по пояс. Серебряное копьё застряло под ключицей. Вокруг раны расходились тёмные жилы, будто тело не решило, быть ему плотью или металлом.

Мира положила инструменты на стол.

— Сам вытащишь?

— Если прикажете.

— Я спросила, можешь ли ты.

— Могу.

— Тогда почему не вытащил на мосту?

Фрой опустил взгляд. В полумраке его плечи казались слишком широкими, почти драконьими. Ошейник охватывал шею матовой полосой; под ним мерцали руны дома Вейл.

— Хотел, чтобы вы сделали это.

— Зачем?

— Вам нравится причинять мне боль.

Мира взяла щипцы.

— Осторожнее, Фрой.

— Это неправда?

— Правда. Но ты сейчас предлагаешь мне не удовольствие. Ты предлагаешь алиби.

Она зажала серебро и потянула. Копьё сидело глубоко. Фрой не издал ни звука, только пальцы на краю стола превратились в когти и оставили в дубе пять борозд.

— Какое алиби? — спросил он.

— Если я велю, ты ни при чём. Если я хочу, ты можешь не признавать, что хочешь тоже.

Щипцы скользнули. Фрой резко вдохнул.

Мира ощутила, как его желание ударило в связь. Оно было тяжёлым, чёрным, горячим. Ей понадобилось всё самообладание, чтобы не надавить на копьё сильнее.

— Вы злитесь, — сказал он с надеждой.

— Да.

— Накажите меня.

— Нет.

— Почему?

— Потому что сейчас это награда.

Он посмотрел на неё. Обида в его глазах была почти комичной, если забыть, что эти глаза однажды видели горящий город и не моргнули.

Мира снова потянула. Копьё вышло с влажным металлическим звуком. Из раны потекло нечто темнее крови. Фрой прикрыл глаза.

— Спасибо, — прошептал он.

Она бросила серебро в чашу с солью.

— Сядь.

Он подчинился так быстро, что стул скрипнул.

Мира встала между его коленей и прижала ладонь к ране. Голос отозвался; края плоти медленно сомкнулись под её пальцами. Фрой не дышал. Его руки лежали на бёдрах ладонями вверх — демонстративно беззащитные.

— Можешь прикоснуться, — сказала она.

Он не пошевелился.

— Фрой?

— Вы не приказали.

— Я разрешила.

— Разрешение оставляет выбор.

— Именно.

В его лице что-то закрылось.

Она убрала руку.

— Посмотри на меня.

Он поднял глаза.

— Я не лягу с существом, которое не может мне отказать.

Тишина в гараже стала звонкой.

Девять лет они ходили вокруг этих слов. Девять лет Мира позволяла ему стоять у её кровати, согревать ладони своим огнём, преклонять колени, целовать перчатки. Иногда она связывала ему руки, иногда испытывала его выдержку, иногда доводила одним голосом до дрожи — и всегда останавливалась там, где его готовность становилась безграничной.

Фрой считал это наказанием.

Мира — трусостью с обеих сторон.

— Я могу отказать, — сказал он.

— Откажи сейчас.

— В чём?

Она взяла его за ошейник и потянула к себе. Их лица разделяло несколько сантиметров.

— Не целуй меня.

Фрой замер.

Его губы приоткрылись. В зрачках загорелось золото. Мира чувствовала, как приказ ложится вокруг его воли, хотя произнесён был в отрицательной форме. Связь не заставляла его целовать — напротив, запрещала. Но за запретом скрывался настоящий вопрос: способен ли он выбрать действие, не получив его от неё?

Он поднял руки. Пальцы остановились у её талии.

— Это ловушка.

— Да.

— Если я поцелую, ослушаюсь. Если не поцелую, повинуюсь.

— Да.

— Что правильно?

— Я не знаю.

Фрой смотрел на её рот. Время растянулось. Затем он медленно опустил руки.

— Тогда я не буду.

Мира отпустила ошейник.

— Почему?

— Потому что вы просили отказать.

— Я приказала не целовать.

— Для меня это одно и то же.

— Вот поэтому мы не идём дальше.

Он встал. Человеческий облик дрогнул на нём, как плохо застёгнутая одежда.

— Чего вы хотите от меня? — спросил он. — Я отдал вам Голос. Я исполнял всё. Вы девять лет учили меня быть вашим, а теперь презираете за то, что получилось.

Слова ударили точно. Мира не отвела взгляда.

— Я не презираю тебя.

— Тогда скажите, что любите.

Она могла произнести. Связь сразу донесла бы до него тепло, правду, страх. Но он снова просил слова как приказ, который избавит его от сомнения.

— Нет.

Фрой улыбнулся — без радости.

— Значит, всё-таки умеете отказывать.

Он повернулся. На ходу плоть стала чёрным металлом; к двери подошёл дракон.

— Фрой.

Он остановился.

— Ты свободен на ночь.

Крылья вздрогнули.

Для другого это прозвучало бы подарком. Для него — изгнанием.

— Как прикажете, госпожа.

Он ушёл в дождь.

Мира осталась среди старых пазов для цепей и впервые подумала, что цепи хотя бы не притворяются любовью.

Право наказания

Утром на двери дома Вейл висел человеческий язык.

Он был отлит из серебра и прибит чёрным гвоздём. На кончике блестела капля крови, слишком свежая для металла.

Ирис Керн присела перед находкой, не касаясь её.

— Регент любит символы, — сказала она. — Особенно те, которые можно понять без образования.

Ирис носила кожаный фартук поверх вечернего платья, потому что пришла прямо из подпольного клуба механиков. Медные волосы были собраны двумя отвёртками. На левой щеке темнело пятно машинного масла.

— Он мёртв девять лет, — сказала Мира.

— Ты тоже иногда выглядишь неважно, но я не делаю поспешных выводов.

Мира сняла перчатку и протянула ладонь к серебряному языку.

— Не трогай, — раздался сверху голос Фроя.

Он сидел на карнизе в облике дракона, слившись с чёрными статуями водостока. Дождь стекал с угловатой морды. На ошейнике не горела ни одна руна.

— Ты вернулся, — сказала Мира.

— Ночь закончилась.

— Я не задавала срок.

— Поэтому выбрал рассвет.

Ирис посмотрела на Миру с преувеличенным изумлением.

— Он выбрал. Запишем дату?

Фрой обнажил клыки.

— Я могу съесть твою мастерскую.

— Не можешь. Там гарантийные клиенты.

Мира коснулась серебра.

Мир исчез.

Она стояла в зале без стен. Вокруг висели сотни человеческих голосов — золотые нити, каждая пульсировала словами, которые ещё не были сказаны. В центре зала находилось кресло Регента. Высокий мужчина в белой маске сидел, положив руку на подлокотник.

— Мира Вейл, — сказал он. — Ты плохо хранишь последнее чудовище.

— Адриан.

— Я скучал по тому, как ты произносишь моё имя. В нём всегда было слишком много обещаний.

— Ты умер.

— Ты приказала Фройдагойлу убить меня. Это не одно и то же.

За креслом шевельнулось нечто огромное. Мира различила очертания башни, сплетённой из гортаней.

— Чего ты хочешь?

— Вернуть городу порядок. Люди устали выбирать, Мира. Они называют выбор свободой, пока он не требует цены. Потом ищут мужа, государя, бога, ставку, случай — кого угодно, кому можно отдать ответственность.

— И ты решил стать всеми сразу.

Белая маска наклонилась.

— Я всего лишь предлагаю честную услугу.

— Поэтому вырываешь языки?

— Я освобождаю от шума. Твой дракон поймёт меня лучше всех.

Мира хотела оборвать видение, но голос Адриана изменился:

— Спроси его, что он чувствовал, когда сжигал Западный склон.

Нити вокруг неё вспыхнули.

— Спроси, почему среди восьми тысяч голосов он услышал только твой.

Серебряный язык под ладонью взорвался.

Мира отлетела к стене. Фрой оказался рядом прежде, чем осколки упали на землю. Он закрыл её крылом; серебро застучало по пластинам.

— Я сказал не трогать.

— Ты не приказываешь мне.

— Кто-то должен.

Она увидела страх в его глазах. Не за себя — за неё. Это могло бы растрогать, если бы страх не был так похож на жадность собственности.

— Что он сказал? — спросила Ирис.

— Что вернулся.

— Это мы поняли по языку.

Фрой обнюхал осколки. Из ноздрей вышел чёрный дым.

— Здесь хорная соль. Его голос размножен.

— Значит, он строит Хор, — сказала Ирис. — Старые чертежи всё-таки существовали.

Мира поднялась.

— Что такое Хор? — спросил Фрой.

Ирис и Мира переглянулись.

— Машина дома Вейл, — ответила Мира. — Она должна была передавать приказ через весь город.

— Должна была?

— Мой отец уничтожил чертежи.

— А Регент нашёл копию.

— Похоже на то.

Фрой склонил голову.

— Почему вы не рассказывали?

— Потому что машина не была построена.

— Это не ответ.

В его тоне появилось то новое, едва родившееся упрямство, которое Мира одновременно хотела поощрить и ударить.

— Потому что Хор создавался для существ вроде тебя, — сказала она. — Для тех, кто однажды открыл кому-то Голос. Он может взять связь, усилить её и заставить приказ звучать без остановки.

Фрой посмотрел на руны ошейника.

— Значит, Регент может управлять мной вашим голосом.

— Если получит мой голос.

— Он не получит.

— Это обещание или решение за меня?

Дракон опустился, приблизив морду к её лицу.

— Это угроза ему.

Ирис кашлянула.

— Трогательно. А теперь, пока вы не начали выяснять, кому принадлежит чья жизнь, предлагаю найти мастерскую, где отлили язык.

Она подняла щипцами серебряный осколок. На внутренней стороне был выбит крошечный знак: раскрытый рот, перечёркнутый иглой.

Мира узнала его.

— Монастырь Безмолвных, — сказала она.

Фрой расправил крылья.

— Полетим.

— Поедем.

— Я быстрее в небе.

— Нас должны видеть.

Он понял. Регент послал угрозу не только им; город должен был увидеть ответ.

Дракон превратился в машину. Чёрный кузов лёг на мостовую, пассажирская дверь поднялась вверх, похожая на сложенное крыло.

Мира не села.

— Что теперь? — спросил он через динамик.

— Ты сказал: «Кто-то должен мне приказывать».

— Я был расстроен.

— Это делает слова менее твоими?

Двигатель недовольно качнул обороты.

— Нет.

— Тогда ответь. Ты хочешь, чтобы я решала за тебя всё?

Долгая пауза.

— Иногда.

— Когда?

— Когда выбор слишком громкий.

Мира села в салон. Здесь пахло кожей, дождём и тем особым жаром, который был телом Фроя.

— А если однажды я прикажу то, чего ты не хочешь?

Ремень безопасности сам обвил её талию и защёлкнулся чуть туже необходимого.

— Тогда, — сказал Фрой, — я наконец узнаю, где кончается моё желание.

Машина рванула с места.

Мира подумала, что это худший ответ из возможных.

И самый честный.

Голос под кожей

Монастырь Безмолвных стоял под городом, там, где Веспера опиралась на кости прежней Весперы.

Дорога заканчивалась у затопленного тоннеля. Фрой въехал в воду, не сбавляя скорости. Чёрная гладь сомкнулась над крышей; фары прорезали зелёную тьму.

— У тебя когда-нибудь протекает салон? — спросила Мира.

— Только если хочу наказать пассажира.

— Ты опять просишь внимания.

— А вы опять делаете вид, что не даёте его.

Мира провела пальцем по приборной панели. Под кожей салона дрогнули мышцы.

— Следи за дорогой.

— Я и есть дорога.

Тоннель резко пошёл вниз. На несколько секунд они падали в воде, затем вылетели в огромный сухой колодец. Фрой превратился в дракона ещё в воздухе, поймал Миру передними лапами и раскрыл крылья.

Они приземлились на площади мёртвого города.

Здания вокруг были вырезаны из одного чёрного массива. На ступенях монастыря сидели каменные монахи без ртов. Над входом сохранилась надпись: «Слово принадлежит тому, кто способен его не произнести».

— Ненавижу скромных людей с монументальной архитектурой, — сказала Ирис из переговорного камня в ухе Миры.

Она осталась наверху, чтобы следить за городскими линиями.

— Мы внутри, — ответила Мира.

— Я вижу. Вокруг вас тридцать семь неподвижных источников тепла.

Фрой повёл мордой.

— Статуи.

— Статуи не дышат, — сказала Ирис.

Каменные монахи одновременно поднялись.

У них не было ртов, зато в ладонях раскрылись серебряные гортани.

— Живым, — приказала Мира.

Фрой бросился вперёд.

Он бил плоскостью крыльев, ломал колени хвостом, ловил серебряные нити зубами. Монахи не сопротивлялись как люди — они наваливались, стремясь коснуться ошейника. Каждый раз, когда ладонь-гортань приближалась к рунам, связь Миры и Фроя звенела чужим шёпотом.

«Ляг».

«Откройся».

«Забудь имя».