- -
- 100%
- +
ПАВЕЛ КОНДРАТЬЕВ
СЫН, КОТОРОГО НЕ БЫЛО
Мистический триллер
© Павел Кондратьев, 2026
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Трое на фотографии
В ту ночь мёртвый муж Эльзы трижды постучал в дверь.
Именно трижды — костяшками пальцев, с одинаковыми короткими промежутками. Так он стучал всегда, когда возвращался с дальнего обхода и не хотел снимать рукавицы ради обледеневшей дверной ручки. Эльза узнала этот стук сразу.
Узнала раньше, чем успела испугаться.
За двадцать минут до этого над Усть-Куюмом раскололось небо. Эльза находилась в сарае и возилась с генератором. Старый дизель в последнее время заводился только после долгих уговоров, двух ударов гаечным ключом и одного ругательства, обязательно произнесённого без свидетелей. При людях машина капризничала ещё сильнее. Посёлок сидел без электричества с половины восьмого. Электрик Семён Петрович обещал разобраться утром, если мороз не усилится. Мороз, разумеется, усилился. К десяти часам термометр за кухонным окном показывал минус тридцать семь, а столбик продолжал опускаться.
Деревянные стены дома негромко потрескивали, словно внутри брёвен кто-то перебирал сухие пальцы. Снег под валенками скрипел резко и недовольно. При таком холоде каждый звук становился отдельным предметом: звон цепи на колодце, хлопок калитки у соседей, кашель старого Моторина через три двора. Даже собственное дыхание казалось чужим. Эльза вытерла руки о ватные штаны и наклонилась к мотору. От железа пахло соляркой, гарью и старой промасленной ветошью. Она уже собиралась снова дёрнуть шнур, когда свет пробился сквозь щели сарая.
Сначала белый. Потом густо-синий. Он лёг поперёк стен ровными полосами и на мгновение сделал каждую щепку отчётливой, словно помещение вспороли изнутри и показали его содержимое кому-то, смотревшему сверху. Эльза выпрямилась. Генератор молчал. В доме электричество тоже не появилось. Но двор за дверью сиял так ярко, будто снег подожгли холодным огнём. Раздался гул. Не гром и не самолёт. Звук шёл сразу отовсюду: из земли, из крыши, из собственных зубов. На полках задрожали банки с гвоздями. С потолочной балки посыпалась труха.
Эльза распахнула дверь сарая. Небо над тайгой было чистым. Звёзды стояли густо, почти вплотную друг к другу. В мороз они всегда казались ближе, но сейчас между ними двигалось что-то ещё. Не метеорит. Метеориты падали быстро, оставляя за собой тонкий след. Этот свет шёл медленно, будто выбирал место. Огромное белое пятно плыло над чёрными вершинами елей, время от времени исчезая и появляясь немного в стороне. Затем оно остановилось. На несколько секунд стало тихо. Совсем тихо. Не залаяла ни одна собака. Не скрипнула дверь. Даже генератор перестал пахнуть — или Эльзе так показалось.
Свет упал за дальний хребет. Земля под ногами один раз вздрогнула. С крыши сарая съехал пласт снега и рассыпался у её сапог.
— Ну вот, — сказала Эльза. — Только этого не хватало.
Голос прозвучал спокойно. Она привыкла разговаривать сама с собой после смерти Глеба. Поначалу ловила себя на том, что спрашивает его, сколько положить соли в суп или где он оставил пассатижи. Потом перестала ловить. В пустом доме любая речь была лучше тишины, потому что тишина тоже отвечала, только всегда одним и тем же. Ничего нет. Никого больше нет.
Эльза постояла во дворе, глядя на хребет. Там, где исчез свет, поднималось едва заметное бледное марево. Не дым — при таком морозе дым стлался бы низко. Скорее сияние, похожее на отражение далёкого города, которого за сопками быть не могло. В кармане ватника ожила рация. Она вздрогнула и вытащила её.
— Первый кордон, ответьте. Эльза, слышишь меня?
Голос принадлежал Андрею Тархову. Когда-то он руководил районным поисково-спасательным отрядом, потом ушёл в администрацию и стал отвечать сразу за лесные пожары, пропавших туристов, весенние паводки и всё остальное, чему в районе не находилось отдельного начальника. Говорил он всегда одинаково — тихо, без лишних слов, будто заранее знал, что ему подчинятся. Эльза нажала кнопку.
— Слышу.
— Видела?
— Если ты про то, что сейчас чуть не снесло мне сарай, то видела.
— Что именно?
— Свет. Упал за Перевальным.
В рации потрескивало. Тархов не отвечал дольше, чем требовал простой вопрос.
— Ты сейчас где?
— Дома.
— В доме?
Эльза посмотрела на открытый сарай, генератор и чёрные окна избы.
— Почти.
— Зайди внутрь. Запри дверь. В лес не ходи.
— Я и не собиралась ночью бежать встречать небесных гостей с караваем.
— Я серьёзно.
— Это заметно.
— Эльза.
Он произнёс её имя иначе. Не начальственным голосом — устало и почти испуганно. Она перестала улыбаться.
— Что случилось?
— Пока не знаю. Связь с Верхним кордоном пропала. У Моторина окна выбило. Люди видели падение в разных местах. Одни говорят, за Перевальным. Другие — возле старой станции.
— Нельзя увидеть одно падение в двух местах.
— Вот и я о том же.
Что-то треснуло в эфире. За помехами Эльзе почудился ещё один голос — высокий, детский. Он произнёс одно короткое слово, но разобрать его она не успела.
— Кто рядом с тобой? — спросила Эльза.
— Никого.
— Я ребёнка слышала.
Тархов снова замолчал.
— Показалось, — сказал он наконец.
— Тебе или мне?
— Иди в дом. Через час свяжемся.
Рация отключилась. Эльза ещё несколько секунд держала её у лица. У Тархова была дочь. Лида. Девочка утонула пять лет назад, в конце апреля, когда лёд на Куюме уже почернел, но ещё казался крепким. Ей было девять. Сам Тархов нашёл варежку на полынье, а тело подняли только через восемь дней, ниже по течению.
После похорон он ни разу не произнёс имени дочери при Эльзе. В посёлке вообще умели не говорить о главном. Здесь спрашивали, починил ли человек крышу, завёлся ли снегоход и сколько дров осталось до весны. Если кто-то умирал, соседи приносили еду, молча кололи поленницу и уходили до темноты. Эльза закрыла сарай и направилась к дому. Не дошла нескольких шагов, когда заметила следы. Они начинались у калитки. Небольшие, круглые углубления в свежем снегу, похожие на отпечатки детских сапог. Следы шли вдоль забора, останавливались возле окна спальни и возвращались к дороге.
Эльза присела. Снег выпал около часа назад. Она сама смела его со ступеней перед тем, как идти к генератору. Ребёнок мог пройти здесь совсем недавно. Но детей на их конце посёлка не осталось. Последней была шестилетняя внучка Семёна Петровича, и неделю назад мать увезла её в районный центр. Остальные давно выросли или перебрались южнее, где школы не закрывали из-за того, что в классе осталось три ученика. Эльза сняла рукавицу и коснулась края следа. Снег был рыхлым. Отпечаток свежий.
— Эй! — крикнула она.
Тайга за домами приняла её голос и ничего не вернула.
— Кто здесь?
В соседнем дворе залаял пёс Моторина. Один раз, коротко. Потом заскулил и забился под крыльцо — Эльза услышала, как звякнула цепь. Она выпрямилась. Следы возле окна обрывались. Не поворачивали к дороге, не уходили за дом. Просто заканчивались на ровном месте, будто ребёнка подняли со снега и унесли по воздуху. Эльза медленно надела рукавицу.
В доме было темно и холодно. Печка ещё держала тепло, но без насоса вода в трубах могла замёрзнуть до утра. Она зажгла две свечи и поставила керосиновую лампу на кухонный стол. Жёлтый свет вернул вещам привычный вид: потёртый клеёнчатый верх стола, сушёные травы над плитой, трещину на эмалированном чайнике.
В чёрном оконном стекле на мгновение проступило её отражение: узкое обветренное лицо, серые глаза, тёмные волосы, кое-как стянутые на затылке, ранняя седая прядь у виска. На правой брови белел короткий шрам — память о капкане, который она разряжала без рукавиц. В городе такое лицо назвали бы усталым. Здесь оно считалось обычным зимним лицом человека, привыкшего рассчитывать только на себя. Из темноты выступила фотография на стене.
Эльза старалась на неё не смотреть. Не потому, что больно. Острая боль прошла давно, оставив после себя тупую тяжесть, которую она носила так же привычно, как ружьё. Просто на фотографии Глеб продолжал улыбаться, и в этой улыбке теперь было что-то невежливое. Снимок сделали летом, за восемь месяцев до его гибели. Они стояли на берегу Куюма. Глеб держал две щуки, а Эльза щурилась от солнца и пыталась убрать с лица волосы. Фотографировал Тархов.
Эльза сняла куртку, повесила её возле печи и всё-таки посмотрела на фотографию. Между ней и Глебом стоял мальчик. Она не сразу поняла, что изменилось. Мозг принял изображение целиком, как знакомую комнату, в которой кто-то переставил один стул. Лишь спустя секунду Эльза подошла ближе. Мальчику было лет девять или десять. Худой, в выцветшей синей футболке, он стоял чуть впереди взрослых и смотрел прямо в объектив. Глеб положил ему руку на плечо. Эльза на фотографии придерживала мальчика за локоть.
Все трое улыбались. Она схватила рамку со стены. Подушечка большого пальца оставила влажный след на стекле. Эльза протёрла его краем свитера. Мальчик не исчез. У него были светлые волосы Глеба и её тяжёлые, чуть опущенные веки. Одно ухо заметно оттопыривалось — такое же было у её отца. На правой брови виднелась узкая белая полоска шрама. Эльза перевернула рамку, вытащила металлические зажимы и достала фотографию. Старый глянцевый лист. Потёртый угол. На обороте её собственным почерком:
«Куюм. Июль. Матвею девять».
Она прочитала надпись дважды. Потом поднесла фотографию к пламени свечи. Чернила были не свежие. Они успели выцвести вместе с остальной записью. Бумага пахла пылью и табаком — Глеб курил возле открытого окна, хотя она запрещала ему делать это в доме. Эльза уронила снимок на стол. В шкафу над мойкой стояла бутылка водки. После похорон она несколько месяцев наливала себе на ночь, пока однажды не проснулась у погасшей печки и не поняла, что могла замёрзнуть в собственном доме. С тех пор бутылка оставалась нетронутой — для гостей, которых не было.
Сейчас Эльза достала её и налила в кружку на два пальца. Выпила. Водка обожгла рот и провалилась в желудок тёплым тяжёлым комком. Мальчик на фотографии продолжал улыбаться. Эльза взяла телефон. Связи не было. На экране оставалось двенадцать процентов заряда. Она открыла галерею и нашла тот же летний снимок. На маленьком экране стояли трое. Эльза, Глеб и мальчик. Следующая фотография: Глеб ремонтирует крышу сарая. Внизу мальчик придерживает лестницу. Ещё одна: зима, новогодняя ёлка, мальчик в зелёном свитере разворачивает подарок.
Эльза листала дальше. Матвей на крыльце с деревянным мечом. Матвей спит на диване, прижавшись щекой к боку старой лайки. Матвей сидит на плечах у Глеба. Эльза держит новорождённого ребёнка возле окна больничной палаты. Лицо женщины на фотографии было измученным и счастливым. Это была она — постаревшая на несколько часов, которых никогда не проживала. Телефон выпал из её руки. Она отшатнулась от стола и ударилась спиной о печь. Железо было горячим. Запахло подпаленной шерстью свитера. Боль вернула ей способность дышать.
— Нет, — сказала Эльза.
Она подняла телефон. Фотографии оставались на месте. В памяти устройства появились сотни снимков, которых час назад не существовало. День рождения. Первый школьный звонок. Рыбалка. Разбитая коленка. Мальчик в больнице со сломанной рукой. Мальчик спит между ней и Глебом, раскинувшись поперёк кровати. На последнем снимке Матвей стоял возле дорожного указателя:
«Северная полярная станция — 214 км».
Дата была сегодняшняя. Снимок сделали в 21:43 — за несколько минут до того, как свет упал за хребет. Позади мальчика темнела фигура Глеба. Самой Эльзы в кадре не было. В дверь постучали. Три раза. Эльза замерла, держа телефон обеими руками. В доме тихо тикали механические часы. За стеной потрескивал мороз. Свеча возле окна дрогнула, хотя рама была заклеена ватой. Снова три удара. Не громче первого раза. Без нетерпения. Эльза положила телефон на стол и сняла ружьё с крючьев. Проверила патроны. Двенадцатый калибр, картечь. На медведя хватило бы, если подпустить близко.
До двери она дошла не сразу. Ноги словно вспоминали, как ходить.
— Кто? — спросила она.
За дверью кто-то выдохнул.
— Эльза.
Она закрыла глаза. Голос был старше, чем в памяти. Немного ниже, с хрипотцой. Но это был голос Глеба.
— Открой, пожалуйста.
Ружьё дрогнуло. Эльза упёрла приклад в плечо.
— Глеб умер.
За дверью стало тихо. Потом мужчина сказал:
— Знаю.
Это слово испугало её сильнее голоса. Не «нет». Не «ты ошибаешься». Не «я жив». Просто — знаю. Эльза сняла дверь с крючка, но засов не тронула.
— Отойди от двери.
— Хорошо.
Послышался хруст снега. Она приоткрыла дверь на ширину ладони. Холод ворвался в дом мгновенно, полоснул по лицу и погасил одну из свечей. На крыльце стоял Глеб. Не такой, каким его положили в гроб. И не такой, каким он остался на старой фотографии. Он выглядел так, словно прожил все четыре года после своей смерти. В волосах прибавилось седины. Возле глаз появились морщины. На подбородке темнела короткая небритая щетина. На нём была коричневая меховая куртка, которой Эльза никогда не видела, и старый шарф, связанный её матерью.
Этот шарф похоронили вместе с ним. Глеб смотрел на неё спокойно. Не улыбался. Изо рта шёл пар. Живые дышат, подумала Эльза. Потом увидела мальчика. Он стоял чуть позади Глеба, спрятав подбородок в воротник синей куртки. На голове была нелепая вязаная шапка с одним оторванным помпоном. Ноги в слишком больших сапогах дрожали. Под носом блестела прозрачная капля. Тот же мальчик с фотографий. Он смотрел на Эльзу жадно, почти сердито, словно слишком долго ждал этой встречи и теперь обнаружил, что она произошла неправильно.
— Мам, — сказал он.
Эльза подняла ружьё. Глеб шагнул перед мальчиком.
— Не надо.
— Я выстрелю.
— Верю.
— Кто вы?
Мальчик выглянул из-за его плеча.
— Ты правда меня не помнишь?
— Матвей, помолчи, — сказал Глеб.
— Она меня не помнит.
— Я вижу.
— Ты говорил, она вспомнит.
В его голосе не было слёз. Только обида, слишком тяжёлая для десятилетнего ребёнка. Эльза перевела ствол на Глеба.
— Уходите.
— Нам некуда идти, — ответил он.
— Это не моя забота.
— В нашей жизни ты говорила так же, когда нашла щенка возле зимовья. Потом он восемь лет спал у тебя в ногах.
Эльза почувствовала, как палец лёг на спусковой крючок. О щенке знали многие. О том, что она сказала, — только Глеб. Они тогда были одни, в шестидесяти километрах от посёлка.
— Кто тебе рассказал?
— Ты.
— Я тебя никогда не видела.
— Ты видела меня почти каждый день семнадцать лет.
— Мой муж погиб четыре года назад.
Глеб посмотрел на неё так, как смотрят на человека, произнёсшего вслух результат сложного анализа.
— В твоей жизни — да.
Мальчик снова задрожал. Теперь уже всем телом. Лицо у него побелело, губы стали серыми.
— Пап, мне плохо.
Глеб обернулся, коснулся его лба.
— Нужно впустить его в тепло.
— Отвези его к фельдшеру.
— Мы не можем показываться в посёлке.
— Вы уже показались мне.
— Потому что ты должна нам помочь.
Эльза коротко рассмеялась. Получился сухой неприятный звук.
— Я должна помочь мёртвому мужу и ребёнку, которого у меня никогда не было?
Матвей дёрнулся, будто она ударила его. Глеб прикрыл глаза.
— Не говори так.
— Как?
— При нём.
— Его не существует.
Мальчик вышел из-за отца. Встал прямо перед ружьём. Он боялся — Эльза видела это по мелкому подрагиванию век, по тому, как он вдавил пальцы в рукава. Но не отступил.
— Тогда почему я мёрзну? — спросил он.
Эльза не нашла ответа.
— Почему у меня болит нога? Почему я помню, как ты сидела рядом, когда мне вырезали аппендикс? Ты всю ночь держала меня за руку и врала, что совсем не боишься. Почему я помню, как ты разозлилась, когда я назвал тебя старой? Почему я знаю, что ты прячешь шоколад за банкой с гречкой?
Эльза невольно посмотрела в сторону шкафа. Мальчик заметил.
— Я есть, — сказал он. — Просто не здесь.
У него дрогнул подбородок. Вот теперь он почти заплакал, но быстро отвернулся, словно стыдился. Эльза опустила ствол на несколько сантиметров.
— Что произошло?
— Мы пока сами не всё понимаем, — сказал Глеб. — В нашем мире сегодня вечером над станцией появился свет. Такой же, какой ты видела здесь. Потом начали меняться вещи. Сначала мелочи. Я помнил два разных утра. Матвей нашёл в своей комнате одежду, которой никогда не носил. Потом исчезла школа. Не разрушилась — её как будто никогда не строили.
— И вы решили прийти сюда?
— Мы ничего не решали. Нас выбросило возле Перевального.
— Кто выбросил?
— Не знаю.
— Удобно.
— Эльза, посмотри на меня.
— Я смотрю.
— Нет. Ты проверяешь, насколько хорошо я изображаю Глеба. А ты посмотри.
Она не хотела. Всё-таки посмотрела. Карие глаза. Тонкий белый шрам возле виска. Привычка чуть прикусывать внутреннюю сторону щеки, когда он нервничал. Но было и другое: морщины, которых она не знала; усталость прожитых без неё лет; осторожность человека, много раз представлявшего эту встречу. Это не мог быть тот Глеб, которого она похоронила. Но это мог быть Глеб, которого она не потеряла. Мысль была такой страшной, что Эльза снова подняла ружьё.
— Сколько времени?
— Что?
— Ты сказал, мы должны помочь. Значит, есть срок.
Глеб посмотрел на часы.
— Семьдесят один час и двенадцать минут. Возможно, меньше.
— До чего?
— До закрытия разлома. Нам нужно добраться до Северной станции.
— Она заброшена двадцать лет.
— В твоём мире.
— А в вашем?
— Я там работал.
Эльза почувствовала, как внутри неё что-то холодеет отдельно от мороза. Глеб никогда не работал на полярной станции. Он был лесным техником. Погиб во время зимнего обхода в сорока километрах от посёлка. Но на последней фотографии в телефоне Матвей стоял именно возле указателя на станцию.
— Зачем вам туда?
— Чтобы вернуть всё на свои места.
— То есть вас — обратно?
Глеб не ответил. Мальчик повернулся к нему.
— Ты сказал, мы останемся.
— Я сказал, что попробуем.
— Ты соврал.
— Я сказал то, во что хотел верить.
— Это и есть враньё.
Он произнёс это без детской капризности, почти равнодушно, и Эльзе стало не по себе. Через секунду Матвей пошатнулся и ухватился за дверной косяк. Он был ребёнком — измученным, замёрзшим и смертельно испуганным. Но иногда из него смотрел кто-то старше. Не взрослый. Просто тот, кто уже однажды пережил конец собственного мира. Эльза открыла дверь шире.
— Только до утра.
Глеб кивнул.
— Только до утра.
— Ружьё останется у меня.
— Разумно.
— Спать будете на кухне.
— Хорошо.
— И если хоть один из вас подойдёт к моей спальне…
— Ты выстрелишь, — закончил Матвей. — Мы поняли.
Он прошёл мимо неё в дом. От его куртки пахло снегом, дымом и детским шампунем с яблоком. Эльза знала этот запах. Несколько часов назад его не существовало в её жизни, но теперь память услужливо подсказала: такой шампунь она покупала Матвею в районном магазине, потому что от другого у него чесалась голова. Эльза схватилась за косяк. Воспоминание исчезло прежде, чем она успела рассмотреть его. Глеб задержался на пороге.
— Началось, — тихо сказал он.
— Что?
— Ты вспоминаешь.
— Ничего я не вспоминаю.
— Пока — почти ничего.
Он вошёл и закрыл дверь. Матвей стоял посреди кухни, оглядываясь с растерянностью. Провёл пальцем по столу. Посмотрел на лампу, печь, шкаф.
— Здесь всё не так.
— Это мой дом, — сказала Эльза.
— Я знаю. Но холодильник должен стоять там. А на стене были часы с кукушкой. Я их сломал, когда мне было шесть, а ты сказала папе, что они сами упали.
— Я никогда не вру.
Матвей посмотрел на неё.
— Мне врала.
В рации на столе раздался треск. Все трое одновременно повернули головы.
— Эльза, ответь, — произнёс Тархов. — Немедленно.
Она потянулась к рации, но Глеб схватил её за запястье. Прикосновение было тёплым. Настоящим.
— Не отвечай.
Эльза выдернула руку.
— Не указывай мне в моём доме.
Рация снова ожила. Теперь в голосе Тархова не было привычной сдержанности.
— Эльза, слушай внимательно. Что бы ты ни увидела, не впускай это внутрь. Оно будет выглядеть знакомым. Оно может знать вещи, которых никто посторонний знать не должен.
Эльза медленно посмотрела на Глеба. Матвей снял шапку. Волосы прилипли ко лбу от растаявшего снега.
— Почему он знает? — спросила Эльза.
Глеб отпустил её руку.
— Потому что его дочь пришла первой.
За стенами дома ветер двинулся по посёлку, поднял с крыш сухой снег и понёс его между тёмными избами. А в телефоне Эльзы появилась новая фотография. На ней Лида Тархова сидела за кухонным столом своего отца. Девочке по-прежнему было девять лет. На коленях у неё лежала мокрая красная варежка.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Суп
Первым делом мальчик снял рукавицы. Не куртку и не шапку — только рукавицы. Положил их на край печи, аккуратно, ладонями вверх, и подержал над ними руки. Пальцы были красными, на костяшках кожа побелела от холода. Эльза поставила ружьё возле стола, но не дальше вытянутой руки.
— К печке близко не садись. Обожжёшься и не почувствуешь.
Матвей посмотрел на неё.
— Ты всегда так говоришь.
— Я ничего тебе не говорила.
Он опустил глаза.
— Здесь не говорила.
Глеб снял куртку. Сделал это осторожно, словно находился не в доме, а в чужой комнате, где любая вещь могла оказаться дорогой хозяину. Под курткой был тёмный свитер с заштопанным локтем. Эльза знала эту штопку. Кривые частые стежки, серые нитки вместо чёрных. Так она зашивала одежду — быстро, крепко и некрасиво. Глеб всегда говорил, что после её ремонта дырка начинала выглядеть надёжнее остальной вещи. Она отвернулась.
— Сапоги снимайте. Пол заливать нечего.
Матвей нагнулся, потянул за шнурок и поморщился. Пальцы не слушались. Он попробовал снова, но узел только затянулся. Глеб шагнул к нему.
— Давай помогу.
— Я сам.
— Я вижу.
— Пап.
— Хорошо.
Мальчик продолжал возиться со шнурком. Дышал через рот. Нижняя губа дрожала — не от плача, от усилия. Эльза смотрела на него дольше, чем собиралась. Потом присела.
— Ногу сюда.
Матвей замер.
— На колено ставь. Не тяни шнурок, сначала ослабь вот здесь.
Он поставил сапог на её колено. Подошва была тяжёлая, в налипшем снегу. Эльза сняла рукавицу, подцепила узел ногтем и распустила его. Мальчик пах морозом. Ещё немного — дымом, шерстью и тем самым яблочным шампунем, воспоминание о котором появилось у неё на несколько секунд и исчезло. Пока она стягивала сапог, Матвей положил ладонь ей на плечо. Не обнял. Просто придержался. Тёплая детская рука. Тяжесть почти незаметная. Эльза сняла второй сапог и поднялась слишком быстро.
— Носки мокрые.
— Я знаю.
— Снимай.
— При тебе?
— Мне всё равно.
Он посмотрел на Глеба. Тот едва заметно улыбнулся.
— Ей правда всё равно.
— Отвернитесь оба, — буркнул Матвей.
Эльза отвернулась к плите. И неожиданно тоже улыбнулась. Совсем немного. Уголком рта, так что никто не должен был заметить. На плите оставалась кастрюля с картофельным супом. Эльза сварила его на три дня: картошка, сушёные грибы, морковь, кусок лосятины. После смерти Глеба она так и не научилась готовить на одного. Наполняла большую кастрюлю, потом ела одно и то же, пока пища не начинала пахнуть холодильником. Сегодня это оказалось кстати. Она добавила в печь два полена и поставила кастрюлю разогреваться. Глеб подошёл к рукомойнику.
— Вода есть?
— В баке. Насос не работает.
Он взял ковш. Не тот. Сначала протянул руку к гвоздю возле окна, где в их доме, видимо, висело что-то другое. Пальцы наткнулись на пустую стену. Глеб остановился, посмотрел на гвоздь и только потом заметил ковш возле ведра. Маленькая ошибка успокоила Эльзу. Если бы он безошибочно знал каждую вещь, это было бы похоже на обман. Но он путался. Этот дом был ему знаком — и всё же не принадлежал.
Глеб умылся ледяной водой. Провёл мокрыми ладонями по лицу и волосам. Снял очки — Эльза только теперь заметила, что он начал их носить, — и вытер стёкла краем свитера. Её Глеб видел прекрасно. Этот щурился, читая надпись на коробке спичек. Четыре года, подумала Эльза. В том мире он успел состариться ещё на четыре года.