- -
- 100%
- +
Глава 1
Тайна старой фотографии.
Если есть путь — найдётся и идущий.
Серый осенний день накрыл центр Лондона плотной вуалью из тумана и шума проезжающих машин. Прохожие спешили по делам, кутаясь в пальто и приподнимая воротники, словно пытались укрыться не только от промозглой сырости, но и от самой атмосферы дня. Они изредка поглядывали на небо — туда, где тяжёлые тучи сгущались, выстраиваясь в замысловатые мрачные своды, будто над городом возводился призрачный средневековый замок, чьи свинцовые стены смыкались всё плотнее, грозя обрушиться на головы горожан дождем.
В этих торопливых взглядах читалась привычная лондонская покорность: дождь придёт, это неизбежно, и с этим ничего не поделать. Никто из прохожих не задерживал взгляд на окнах, не искал в них чьих‑то историй. А между тем в одном из них, почти затерянном среди одинаковых рам, застыл одинокий силуэт женщины.
Она стояла неподвижно, будто часть интерьера, сливаясь с полумраком комнаты. В её очертаниях было нечто неуловимо призрачное — будто она не столько существовала, сколько проступала сквозь реальность, как воспоминание, которое вот‑вот растает. Эта схожесть с призраком, что бродят по мрачным замкам в глухую полночь, рождала странное чувство: казалось, она не принадлежит этому городу — и в то же время неотделима от него, словно душа Лондона обрела человеческий облик и теперь молча наблюдала за суетой внизу.
Джессика Ховард стояла в кабинете мужа у окна фешенебельного особняка — того самого, где каждая деталь хранила отголоски их общей жизни: тяжёлый глобус из тёмного дуба с медной окантовкой — застывший свидетель дальних странствий, едва уловимый запах парфюма мужа, словно он все еще здесь, в своем любимом кресле, читает вечерние газеты. Она горько улыбнулась, ловя себя на мысли, что все еще можно вернуть...
Её взгляд скользнул по стенам — ряды картин, таких привычных, сливались в единую череду позолоченных рам — античные сюжеты, исполненные в духе строгой аристократической эстетики.
На одной из них нимфа скользила по мраморным ступеням к источнику, её полупрозрачные одежды струились, словно сотканные из лунного света; на другом — Аполлон в окружении муз замер в торжественном покое, словно благословляя этот дом. Эти картины не пробуждали в ней каких-либо чувств — в них она видела лишь холодную красоту, присущую коллекциям старых английских родов.
Но сегодня ей казалось, что глаза персонажей, застывших на полотнах, следят за ней с холодной насмешкой — будто немые свидетели, посвящённые в тайны дома, в каждую тень, прятавшуюся в его углах.
Джессика тяжело вздохнула и с явным облегчением оторвав взгляд от картины, снова повернулась к окну. Ее тонкие пальцы едва касались прохладного стекла, будто она боялась спугнуть старые воспоминания — они и правда готовы были растаять, как утренний туман над Темзой. Внизу, по-прежнему, суетились прохожие, сливаясь в монотонный поток и даже не подозревавшие, что за этим тонким стеклом на них смотрит та, чей мир только что рухнул…
Джессика невольно ловила взглядом каждого мужчину, надеясь узнать в нем мужа и невольно сравнивала их с ним — с его неторопливой походкой, привычкой поправлять манжету и тем особенным взглядом, от которого у неё когда-то замирало сердце.
Но тщетно, она чувствовала только холод стекла и пустоту внутри. Неужели для нее все кончено, неужели это финал? Три года, три полных надежд года, когда она была счастлива... Она на миг закрыла глаза и передней, словно в кинофильме, пронеслись яркие моменты их, с мужем жизни.
«Не такой уж большой срок, чтобы делать окончательные выводы, — подумала она, и в груди шевельнулось нечто похожее на протест против самой себя, — но и не маленький, чтобы понять: да, она была счастлива. По-настоящему. До последней минуты».
А потом взгляд её скользнул к столу мужа — к стопке писем, которые он так и не успел вскрыть, к серебряному пресс‑папье, слегка сдвинутому в сторону, будто кто‑то торопливо искал что-то среди бумаг и к одной единственной вещи, которой, как казалась была здесь лишней: к старой фотографии, пожелтевшей по краям.
Она лежала поверх папки, лицом вверх, и на ней был изображён мальчик лет десяти — в твидовом пиджачке, с чуть взъерошенными волосами, он стоял на фоне строгого английского особняка под свинцовым небом; в его взгляде читалась та самая смесь упрямства и затаённой грусти, какая бывает у детей, которым слишком рано приходится взрослеть.
Снимок выглядел почти буднично, словно случайный кадр из чужой жизни, но именно эта особенность и резала взгляд, как заноза, которую не сразу замечаешь — а почувствовав, уже не можешь игнорировать.
Джессика застыла, чувствуя, как по телу пробежал легкий озноб, не имевший ничего общего с прохладой стекла. Она не помнила этой фотографии, не знала этого мальчика; в семейном архиве не было ни одного снимка, где муж выглядел бы таким юным, таким… чужим. А этот кадр был словно тихим, почти незаметным щелчком чьей-то тайны — так защёлкивается замок на двери, за которой тебя больше не ждут. И теперь ей предстояло выяснить, кто его закрыл… и почему.
Убийство… Пожалуй, неправильно было называть это убийством, поскольку муж ещё жив. И всё же, глядя в больнице на его тело, опутанное проводами и капельницами, Джессика ощущала именно это — убийство, тихое и беспощадное, совершённое по чьей‑то жестокой воле.
С тех пор как это случилось, Джессика почти не выходила из дома. Прежняя жизнь не просто утратила все краски, она выглядела как холст, на котором безумный художник в приступе ярости, размазал картину, превратив ее в хаос. Теперь единственным цветом, который она различала, был тёмно‑красный — цвет крови, въевшийся в ковёр их с мужем спальни и в её память.
Она села в кресло, и старая кожа скрипнула под её весом, словно жалуясь на тяжесть её горя. Мгновение, на которое она прикрыла глаза, казалось, растянулся в вечность, а перед внутренним взором тут же вспыхнул вчерашний день, тот самый, когда всё случилось. Всё та же картина, застывшая, как кадр из плохого фильма. Фильма, который не хочется смотреть и, который ей никогда не забыть: тело её мужа на полу, словно сломанная кукла; вокруг его головы — тёмное пятно, расползающееся, словно живое; и маленькое отверстие в шторе от пули, аккуратное, почти незаметное, если не знать, куда смотреть.
Джессика во всем ценила чистоту и порядок, но спустя две недели, она так и не поменяла эти шторы, как и ковёр с пятном крови на полу, — напоминание о том, что она должна найти убийцу.
Полиция тщательно осмотрела место преступления, надеясь отыскать хоть малейшую зацепку, но не обнаружила ничего, что могло бы пролить свет на случившееся. Единственной уликой оставалась пуля, извлечённая хирургом из головы мужа. Однако она, словно храня упрямое молчание, не давала ни единой нити для расследования. Cмятая ударом о кость, она утратила следы нарезов ствола, микрочастицы рассеялись, а без оружия для сравнения даже безупречная улика становится просто куском металла.
Лежащая на столе мужа фотография не привлекла их внимания — но не могла оставить равнодушной Джессику. Она осторожно взяла снимок в руки. Мальчик на нём смотрел так, будто отчаянно пытался что‑то сказать, донести до неё какую‑то важную тайну. Снимок и правда был очень старым… Что он значил для мужа?
Джессика уже хотела вернуть фотографию на место, но вдруг её взгляд зацепился за деталь, которую она прежде не замечала: в руках у мальчика был старинный фолиант. «Деяния Одиссея: нерассказанные главы» — та самая утраченная редакция древнегреческого эпоса, которую в викторианскую эпоху отыскал в Италии увлечённый коллекционер.
В этой книге Одиссей был описан не столько благородным героем, сколько искусным мастером обмана — всегда на шаг впереди врагов, исчезающий без следа и оставляющий после себя лишь туманные намёки.
Муж приобрёл фолиант за баснословную сумму и хранил в специальном сейфе, подальше от чужих глаз, словно оберегая не как просто книгу, а некую сокровенную тайну. Почему эта фотография сейчас лежала у мужа на столе — не в альбоме, не в ящике, а именно здесь, на самом виду, словно нарочно выставленная напоказ? Будто он хотел, чтобы кто‑то её заметил. Джессика резко выпрямилась, сердце забилось чаще: фолиант… она должна немедленно проверить, на месте ли он.
Она бесшумно подошла к массивным книжным полкам, её взгляд скользнул по строгим линиям потрёпанных старинных томов с золотым тиснением. Пальцы едва коснулись шершавой кожи переплётов, словно пытаясь прочесть их секреты через прикосновение.
Она выбрала несколько книг, убрав которые ее взору открылась знакомая дверца тайного сейфа. Дрожащими пальцами, боясь ошибиться, Джессика набрала комбинацию из четырех цифр — код, который сразу сработал. Замок щёлкнул, поддавшись и дверца распахнулась… Внутри сейфа лежал тот самый фолиант — потрёпанный, с потемневшими от времени уголками и едва заметной, тиснёной эмблемой, смысл которой давно стёрся из людской памяти.
Джессика взяла его в руки осторожно, почти благоговейно — словно книга могла обжечь их, подобно раскалённым углям, или выпустить наружу нечто, что уже нельзя будет загнать обратно. Сев за стол мужа, она вдруг ощутила присутствие Мэтью Ховарда – будто муж стоял за ее спиной и пристально наблюдал за ней.
Раскрыв фолиант, она пробежала взглядом по пожелтевшим страницам, испещрённым мелким, витиеватым почерком. Каждая строчка казалась загадкой, каждый символ — ключом, который она не знала, как использовать. Но, пролистав страницу за страницей, она ничего не нашла — ни записки, ни пометки, ни намёка на то, что искала. Лишь тишина, сотканная из букв, смотрела на неё с укоризной, будто смеялась над её тщетными надеждами.
Джессика вернулась в реальность в которой ей не было места. Она больше не была той женщиной, что входила в этот кабинет с надеждой на будущее, — теперь она словно старый, семейный альбом с воспоминаниями о прошлом.
Подойдя к окну она смотрела, как листья падают на асфальт — медленно, бесшумно, неотвратимо. Они кружились в последнем танце, прежде чем навсегда застыть на сером асфальте. Ветер подхватывал их, кружил, будто не желая отпускать, а потом безжалостно швырял вниз.
Сейчас эти листья, оторванные от ветвей дерева, напоминали ей о бренности этого мира, о том, как легко и незаметно рушатся самые смелые планы и надежды.
«Все мы когда‑то отправимся в свой последний полёт…» — подумала она, проведя рукой по краю мраморного подоконника и чувствуя его холод, словно это была её надгробная плита. Мрамор был гладким и твёрдым, но под её пальцами он будто терял свою прочность, становясь лишь хрупкой оболочкой, неспособной удержать бурю внутри.
Внезапно позади раздался стук в дверь — тихий, едва уловимый, будто кто‑то боялся нарушить царившую в доме тишину. Ей не нужно было гадать, кто стоит за порогом.
— Войди! — обронила она, и собственный голос прозвучал непривычно сухо.
Дверь распахнулась, и она услышала тяжёлые мужские шаги. Но Джессика не сочла нужным хотя бы обернуться в знак приветствия. Шаги постепенно стихли — на почтительном расстоянии от хозяйки дома. Эта дистанция говорила красноречивее любых слов: она означала уважение не только к ней, но и к её горю.
Время шло, но Джессика по‑прежнему не замечала вошедшего. Застывшая, словно изваяние, она неотрывно смотрела в окно, будто там надеялась разглядеть ответы на вопросы, терзавшие её душу.
— Ты должен мне его найти, Торн, — наконец произнесла она и обернувшись, пристально взглянула в стоящего перед ней мужчину, затем добавила:
— Ты ведь можешь это сделать?
Вопрос для Торна прозвучал скорее как утверждение, но он не спешил с ответом и лишь пожал плечами.
— Я знаю, ты это можешь, — Джессика холодно усмехнулась и ее взгляд стал неприятным для Торна, он поежился, но не отвел глаз.
— Хочешь, чтобы я нашел убийцу Мэтью? — голос Торна прозвучал неуверенно.
— Вот видишь, ты сам это сказал, — заметила она ему.
— Что сказал? — не понял Торн.
— Мой муж еще жив, но ты сказал о нем словно он уже мертв. Ты ведь был в клинике и уже понял, что ему недолго осталось?
— Да, я был в клинике, и врачи…
Она перебила его:
— Не надо… Я знаю, что говорят врачи, — её голос сорвался, став похожим на хруст сухих листьев под ногами, который, однако, тут же угас, сменившись горькой усталостью. — Прости… Просто найди мне его.
Джессика вновь отвернулась к окну, пряча выступившие слёзы.
Лицо мужчины, испещрённое глубокими морщинами, походило на древнюю карту забытого континента: изрезанные изгибами рек долины тянулись по щекам, хребты складок вздымались над висками, а где‑то в глубине этих суровых ландшафтов застыли два голубых озера — глаза, не отрываясь следившие за Джессикой. В их взгляде читалась тяжёлая, почти осязаемая сосредоточенность, от которой становилось не по себе.
Торн Монтего не был обычным другом семьи — скорее её молчаливой тенью, незаметной, но при этом незаменимой. Он следил за тем, чтобы всё в этой семье шло так, как задумано. А если что-то и случалось не так — Торн тут же решал возникшие проблемы. Делал он это изящно, будто стряхивал пылинку с дорогого сукна, но при этом — кардинально, не оставляя ни следов, ни намёка на то, скольких усилий ему это стоило. Делал он это не столько из-за денег, сколько из уважения.
Семья Ховард явно стоила таких забот. Ведь однажды они помогли ему стать тем, кем он всегда мечтал быть, — значимым, нужным, тем с кем считались. Человеком, чьё слово что‑то да значит. Торн это знал, ценил и никогда не забывал.
Он провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть накопившуюся усталость, но она почему‑то не исчезала — словно въелась в каждую его морщинку, в каждый нерв, лишая покоя. Тяжёлая, вязкая, будто пыль, что мешала каждому его вздоху.
Осторожно подойдя к окну, Торн встал рядом с Джессикой. Собравшись с духом, он едва коснулся рукой её плеча — лёгкий, почти робкий жест, в котором читалось желание утешить, поддержать. Но эта невинная попытка обернулась новой бурей в душе девушки: она резко дёрнула плечом, будто его прикосновение обожгло её, словно языки пламени лизнули кожу.
В тот же миг, в окне, из‑за туч, выглянуло солнце. Его лучи легли на застывшую у окна Джессику, а её тень, упав на пол, вытянулась, будто зловещее предзнаменование.
Мужчина замер, тут же убрал руку и почтительно отступил на полшага.
— Хорошо, я сделаю это… но будет не просто, — произнес он тихо, зная заранее, чем все это закончится.
— Было бы легко, я бы не обращалась к тебе! — заметила Джессика.
Повернувшись к Торну, она посмотрела в сторону двери, давая понять, что разговор окончен, но в последний момент добавила:
— Не сможешь сам — найди нужных людей, обещай им всё, что угодно. Любая цена, любые условия, о большем я тебя не прошу. Остальное… — она на мгновение умолкла, словно прислушиваясь к себе, проверяя, хватит ли ей сил довести мысль до конца, — я решу сама.
Торн молчал. В эту минуту он, как и Джессика, стоял на краю бездны — молча, отрешённо смотрел вниз, в бездонную пропасть, будто пытался разглядеть там хоть слабый отблеск надежды, что всё ещё можно исправить. Но в зияющей пустоте не было ничего, кроме ледяной тьмы.
Медленно, почти против воли, он кивнул:
— Хорошо… Я найду его.
Спустя три дня Джессика получила от Торна короткое сообщение: «Пол Кейн».
Всего два слова — и в груди Джессики что‑то дрогнуло, будто туго натянутая струна наконец‑то отозвалась на прикосновение. Этого было достаточно. В её плане, который до этого был лишь смутным очертанием, проступила первая чёткая линия — единственный пункт: «Убить Пола Кейна». Большего и не требовалось.
Она тут же принялась его осуществлять — с холодной сосредоточенностью человека, у которого больше нет времени на сомнения, нет места для колебаний, только желание свершить правосудие.
Этой ночью она наконец уснула, а едва лучи утреннего солнца проникли в ее спальню Джессика, приняв окончательное решение, позвонила Торну и вызвала его к себе. В её голосе он явственно услышал то, что всегда хотел — ясную и холодную, как январское утро, решимость.
— Теперь, когда ты знаешь кто он, ты знаешь, что нужно сделать, — произнесла она, глядя на него в упор.
Торн едва заметно кивнул — этого хватило, чтобы она поняла: он всё сделает правильно.
— Так чего же ты ждёшь? Ты решал все проблемы, так реши и эту.
Она взяла со стола одноразовый телефон — купленный специально для таких случаев и протянула его Торну.
Он чуть нахмурился, будто проверяя, не ослышался ли.
— Ты хочешь, чтобы я убил его? — все же уточнил он.
Она на миг задумалась, словно ее план дал трещину, но тут же уверенно произнесла:
— Не совсем. Пусть это сделает кто-то другой. След не должен вести к нам. Ты понял?
Торн кивнул.
— У тебя есть надежный человек способный на такое?
Торн снова кивнул и в уголках его губ застыла плотоядная улыбка. Он, взяв протянутый ему телефон, уже собирался уходить, когда Джессика остановила его:
— Стой! Звони ему сейчас, при мне. Я хочу слышать ваш разговор.
Торн продолжал стоять, не решаясь на то, о чем она его просила.
— Звони! Чего ждешь? — не выдержала она. — И включи громкую связь!
Торн молча повиновался. Привыкший слышать указания ее мужа, он никак не ожидал от нее самой такого напора. Развернувшись, он быстро набрал знакомый номер. Гудки прозвучали ровно три раза прежде, чем ему ответили.
— Раз звонишь, значит что-то случилось, — послышался женский голос. Это не было вопросом — скорее констатацией факта. — Имя?
— Пол Кейн, — спокойно, словно выписывая чек, ответил Торн.
С Джессики будто сползла тяжёлая пелена сомнений. «Вот и всё…» — подумала она и выдохнула. Теперь всё шло к развязке и мир вокруг сразу стал проще, яснее — и оттого чуть светлее, словно из него убрали всё лишнее.
Голос в телефоне добавил:
— Срок?
Торн молча взглянул на Джессику. Она на мгновение замерла, пыталась представить перед собой лицо Пола Кейна — человека, который одним выстрелом перечеркнул её жизнь.
«Как быстро он должен умереть? — эта мысль вдруг обожгла сознание, прежде Джессика об этом не задумывалась. — Сколько нужно времени, чтобы мир снова стал прежним — день или два?» Чёрт! Вопрос казался простым, но ответа на него у неё не было.
— Думаю, два дня я подожду, но не более… — наконец произнесла она.
Торн кивнул.
— Два дня, — коротко бросил он.
— Принято. Оплата — как обычно. Пожелания есть?
Торн прикрыл телефон рукой, чтобы собеседник его не слышал, и снова вопросительно посмотрел на Джессику.
Она смотрела на него, не в силах постичь смысл сказанного: глаза широко распахнуты, в них — чистое непонимание. В отчаянии она развела руками.
— Способ убийства, — тихо пояснил Торн.
Джессика кивнула и снова задумалась — на этот раз чуть дольше.
Она опустилась в кресло мужа и медленно провела пальцами по краю стола. Под ухоженными ногтями ощущались мелкие царапины на полировке — словно шрамы, молчаливые отголоски прошлого.
«Может, просто застрелить?» — мелькнуло в голове. Но это слишком милосердно и банально. Вряд ли такая месть принесёт облегчение. Пол Кейн должен страдать… Тогда отравить? Пусть умирает медленно, мучительно…
Варианты проносились в сознании, словно тусклые, стёртые карточки из старой колоды — все сюжеты давно известны, заезжены, не вызывают ни трепета, ни восторга. Джессика поморщилась: банально, скучно, ни тени изящества. Ни послевкусия, способного утолить эту жгучую, разъедающую изнутри жажду возмездия. Ни намёка на ту самую, выстраданную справедливость, о которой она грезила ночами.
И вдруг, неожиданно для самой себя, Джессика осознала: смерть — это всегда облегчение, финал, избавление от страданий. А она желала Полу вовсе не конца, а именно мук — долгих, изматывающих и пусть эти страдания длятся, пока он дышит. Пусть угасает день ото дня, теряя опору под ногами. Пусть тонет в бескрайнем океане отчаяния, где нет ни надежды, ни спасения. Она хотела видеть, как страх прорастает в нём, как он начинает сомневаться в каждом шорохе, в каждой тени, в каждом слове. Он должен был почувствовать всю горечь и боль её утраты.
Джессика медленно покачала головой, и в этом едва заметном движении читался отказ от самой идеи быстрого финала.
Её губы тронула тонкая, почти незаметная улыбка. Она ещё не знала, какой именно путь выберет, но одно было ясно: это будет нечто особенное. Что‑то, что станет отражением её боли и когда всё закончится, мир вокруг её снова станет прежним.
Она снова взглянула на Торна, тот по-прежнему ожидал её ответа.
— Забудь всё, что я тебе сказала, — произнесла она, и он вдруг уловил в её голосе не облегчение, а какой‑то леденящий азарт.
Торн не стал задавать лишних вопросов. Просто поднёс телефон к губам и уверенным голосом произнёс, чётко, как удар топора, рассекающий воздух:
— Жди указаний… Я перезвоню.
— Принято, — отозвался женский голос и наступила тишина.
Джессика поднялась с кресла и медленно подошла к картине, где Аполлон в окружении муз застыл в вечном сиянии красок. Привыкший к приказам, Торн молча наблюдал за ней, даже не пытаясь понять, что именно у нее на уме.
Она рассматривала картину так, словно видела ее в первый раз. Ещё недавно ей казалось, что взгляды персонажей полны насмешки, обращённой к ней, но теперь в них читалось совсем иное: чистое, почти благоговейное восхищение Аполлоном. Музы больше не смотрели на Джессику, их взоры скользили по мужскому мускулистому телу, выхватывая из полумрака каждый безупречный изгиб, будто стремились запечатлеть эту красоту навек.
Джессика задержала взгляд на полотне, и идея, едва зародившись, мгновенно обрела очертания, пришлась ей по вкусу — изящная и коварная, как шёлковая петля, затянутая с безупречной точностью. В этот миг ей почудилось, будто мир вокруг переменился — всё встало на свои места.
— Я заставлю тебя страдать, Пол Кейн, — тихо, почти шёпотом проговорила она, будто делясь тайной. — Ты пожалеешь о том, что родился...
В её словах не было ни клокочущей злобы, ни надрывной истерики — лишь ледяное спокойствие. Но в ее устах они были хуже любого проклятия и пугали куда сильнее любой ярости: в них слышалось обещание, которое непременно исполнится.
Она улыбнулась — и в этой улыбке сквозило столько коварства, что у Торна, наблюдавшего за ней, внутри всё похолодело. В ее глазах он увидел пламя, в котором горел Пол Кейн…
Глава 2 Обман.
Обман — это не просто слова, которых не было: это новая реальность, которую кто‑то настойчиво пытается тебе навязать.
Наши дни…
Пол Кейн только что вышел из ординаторской, где у него состоялся нелёгкий разговор с заведующим нейро-центра Джеймсом Картером — клиники, специализирующейся на нейро дегенеративных заболеваниях.
Свет в коридоре вдруг показался слишком ярким, звуки — слишком резкими. Он всё ещё ощущал на себе этот сочувствующий взгляд заведующего — тёплый, но от этого ещё более тягостный, будто ему уже вынесли тихий, деликатный приговор.
Каждый год Пол проходил плановую диспансеризацию — и всё из‑за Майкла, его внука. Сам Пол всю жизнь старательно избегал врачебных кабинетов, предпочитая им бары, а лекарствам — виски и долгое время ему это вполне удавалось. Но Майкл… С присущей ему убедительностью и упрямой настойчивостью, он день за днём подтачивая его сопротивление, и в какой‑то момент Пол сдался. О чём потом не раз пожалел.
Со временем эти визиты в клинику превратились в унылую рутину и вот результат: Пол неожиданно узнал, что болен — и болен серьёзно.
Новость обрушилась на него, словно проклятие за собственную беспечность, ведь он почти уверовал в собственное бессмертие. Во всяком случае, именно так частенько ворчали хирурги, раз за разом извлекая из его тела пули.
— Пол, везучий ты сукин сын! Чуть левее на два миллиметра — и ты бы так легко не отделался!