Сводный безумец

Глава 7

Хватаю героя за шиворот и тяну его к тачке. Алинка ждет, когда я открою ей дверь, но мне проще сломать себе пальцы, чем сделать это. Ведь когда мы сядем в эту долбанную девятку, все закончится.

Прямо здесь.

Наш глупый спор, кислая морда ее бывшего, поцелуй, – этот адский калейдоскоп я буду вспоминать с утра, как то, что никогда не повторится.

С чего вдруг? Нет. Алинка – моя. И меня ничто не остановит! Даже ее ненависть.

С трудом достаю ключи от развалюхи и резко давлю на брелок.

Тачка несколько раз мигает, раздается характерный писк, а вместе с ним крик сестренки:

– Быстрее, Горин! Мне завтра в универ!

Она садится на переднее сидение.

Не из-за того, что хочет быть рядом со мной. Ей противно сидеть вместе с бывшим. Это мелочи, в которые раньше я не вдавался. Сейчас же они бьют по мне молотком.

Я швыряю Суворова на заднее сиденье и хлопаю дверью так, что стекло дребезжит.

Для него разговор окончен.

А вот наш с Алинкой – нет.

– Ну? – бросаю, не глядя, когда мы выезжаем на трассу. – Нормально развлеклись, да?

В ответ – ноль реакции. Сестренка смотрит в окно, как будто там идет фильм поинтереснее.

– Че, даже не пошлешь меня? – скриплю зубами.

Алинка медленно поворачивает голову, и я уже ждут атомного взрыва, как всегда. Но сейчас ее глаза проходят сквозь меня.

– Сделай, пожалуйста, радио потише, – просит она.

Я и сам не понял, как включил его, потому что ничего не слышу, кроме пульса под двести.

– Пожалуйста, – повторяет она.

Вырубаю.

Теперь тишина давит сильнее, чем шипение радио “Шансон”.

До дома Суворова мы добираемся быстро. Я торможу у подъезда, выкидываю его на асфальт и со словами: “Свалил, труп” даю по газам.

– Условие выполнено, – бурчу я. – Теперь разберемся с нами.

– Нет никаких нас, Горин. И не будет. Чтобы ты там ни придумал, – сестренка смотрит вперед. – Для меня ты такой же труп, как и Даня.

Вдруг что-то щелкает внутри, будто в башке переключился тумблер с режима: “почти спокойный Макс” на “отбитый придурок”.

Вместо дороги к Жуковке я выезжаю на МКАД, хватаю сцепление и со всей дури вжимаю газ в пол.

Стрелка спидометра ползет вверх, мотор воет, ветер начинает лупить по кузову.

– Притормози! – просит Алинка, понимая, что довела меня до последней степени безумия.

Я делаю вид, что не слышу и продолжаю нестись по пустой трассе.

– Макс! – повторяет она.

Назло ей добавляю еще.

Девятка вибрирует, как взбесившийся блендер. Фары выхватывают обочину, сбоку тянется отбойник.

– Сбавь скорость, мать твою! – срывается Алинка.

Улыбаюсь краем рта.

Наконец‑то, заговорила.

– А нахрена? – у меня в груди все пылает. – Ты же сама сказала, что я тоже труп и ты ненавидишь меня! Тогда и жить незачем, да? Матвеева?

Тачка опасно близко сближается с отбойником, и внутри орет голос психа: «Давай, Горин! Хотя бы так вы будете вместе!».

– МАААКС, не надо! – визжит Алинка, схватившись за сиденье.

– Хочешь поиграть в жестокую тварь? – ору я на весь салон. – Провоцируешь меня?

– Ты несколько лет издеваешься надо мной! Над всеми! Почему ты это делаешь? И какого отношения хочешь после этого, козел?

Нервно смеюсь в потолок.

– Хочешь знать – почему? Серьезно?

– Да!

Тачка чиркает по отбойнику и Алинка зажмуривается, ожидая удара.

– Потому что я люблю тебя, дура!

В голове становится тихо от того, что вырвалось изо рта. Сестренка с ужасом смотрит на меня, не понимая вру я или снова прикалываюсь.

Знала бы она, что приколы давно закончились.

– Что? – с огромными глазами спрашивает Алинка.

Дебил, нашел время для признаний!

Я выкручиваю руль и увожу девятку на обочину.

Машину подбрасывает, зад срывается в юз. Асфальт кончается, а под колесами трещит щебенка вместе с корнями и землей.

От такой прогулки мотор кашляет и глохнет, поэтому минут десять в салоне слышно только наше рваное дыхание.

Твою мать! Я чуть не расхреначил тачку Грини! Теперь придется чинить…

– Ты… больной ублюдок, Горин, – наконец, шепчет сестренка.

Она хватает ртом воздух, как будто ей мало его. Плечи ходят ходуном, из горла вырываются какие‑то рваные смешки‑рыдания.

Быстро осматриваю ее: голова, ноги, руки…

Все цело.

Ну я и мудак! Так облажаться после победы над Суворовым мог только конченый псих!

Осторожно отстегиваю ремень, вылезаю и обхожу машину, чтобы подхватить сестру на руки.

Она трясется, но не сопротивляется.

Я прижимаю Алинку к себе, укутав руками, будто могу закрыть ее от всего мира. Волосы сестренки лезут в лицо и пахнут этим долбаным шампунем, который я ненавижу и люблю.

– Прости, сорвался, – шепчу в макушку, обхватив ее лицо ладонями: – Не слушай, что за бред я нес в таком состоянии. Я не дам тебе разбиться, поняла? Никогда.

Она рыдает мне в грудь.

– Ненавижу тебя! Ненавижу! Лучше бы моя мама никогда не встречала твоего папашу! Лучше бы мы остались у себя…

– Я в курсе, – глажу ее по спине. – Имеешь право. Просто… дай мне довезти тебя домой. Без цирка и споров. Я клянусь, Алинка.

Она чуть отстраняется и смотрит на меня снизу вверх.

– Да делай что хочешь! Только никогда не приближайся ко мне!

Сестренка выскальзывает из рук и бежит по полю к поселку.

Я закрываю тачку и иду за ней, держась на расстоянии, чтобы она не психовала.

В груди – пусто и мерзко, будто я только что вывернул себя наизнанку и показал Алинке, а она посмотрела и сказала: «Дерьмо, ты, Горин».

И, может, впервые я вообще не спорю с этим.

Да, еще то дерьмо!

Я иду по полю, спотыкаясь о кочки и не чувствуя ног. Внутри – абсолютная пустота, будто Макс вместе с тормозами этой дурацкой девятки, вырвал из меня все привычные ориентиры.

Шаг.

Еще шаг.

«Потому что я люблю тебя, дура!»

Не верю, что это сказал сам Горин! Чудовище, которое издевалось надо мной, доводило до слез и ломало все, к чему я тянулась… из-за любви?

Какая же это извращенная, больная чушь!

Но отчего-то вместо злости в груди расползается черная дыра.

Я привыкла ненавидеть брата. Это чувство стало моим щитом. Теперь же он отнял его одним признанием и оставил меня абсолютно беззащитной перед самой собой.

А ведь все должно быть наоборот!

Сегодня я узнала, что Даня изменял мне. И по идее я должна рыдать, удалять совместные фото и биться в истерике… Но чем дольше я иду, тем отчетливее понимаю: сердце не болит так, чтобы перехватывало дыхание.

Оно рвется от другого.

Макс столько лет молчал! И почему-то решил открыться сейчас, когда я его до смерти возненавидела! Когда стало слишком поздно!

Я слышу его тяжелые шаги позади. Он держит слово и не приближается.

Когда он вообще делал то, что говорит?

А сейчас делает… и от этого еще тошнее!

Я дохожу до поселка, когда адреналин в крови окончательно выгорает, а эмоции превращаются в ровную линию пульса. Прямо у кованых ворот особняка ноги вдруг становятся ватными, мир кренится и превращается в большое грязное пятно.

Хватаюсь за холодные прутья забора, но пальцы соскальзывают, и в легкие не поступает ни капли кислорода.

Так начинается паническая атака, которые появились только, когда мы переехали в этот чертов дом! Она накатывает, как запоздалый животный ужас от того, что недавно мы чуть не умерли.

Я сползаю по забору на асфальт.

– Алин! – раздается крик Макса.

Его шаги ускоряются.

– Уйди... – пытаюсь выдавить я, но выходит лишь сдавленный хрип.

Следом меня подхватывают сильные руки Макса. Я жмурюсь, ожидая грубости, собственнического захвата или фирменной издевки, но он прижимает меня к себе так бережно, словно я сделана из хрусталя.

Макс вносит меня в спящий дом, не издав ни звука. Тихо толкает дверь ванной, заходит внутрь и ставит меня на пол.

Я заваливаюсь, цепляясь за его куртку.

– Тише, Алинка, дыши, – бормочет он в макушку.

Шум воды бьет по ушам. Макс включает душ и, не разбираясь, прямо как есть, в одежде, затягивает меня под теплую воду. Она моментально пропитывает одежду и возвращает мне способность дышать. Грудная клетка расслабляется, и я со всхлипом глубоко втягиваю влажный воздух.

Открываю глаза.

Брат стоит напротив, тоже насквозь мокрый. Вода стекает по его лицу и тяжелыми каплями падает на плечи.

Он не пользуется моей слабостью, а просто держит, чтобы я не упала. И этот сдерживающий себя Горин ломает мою с трудом выстроенную броню окончательно!

Теперь я смотрю только на его губы. Меня продолжает трясти, но теперь не от холода или страха. Дыра в груди кричит, требуя, чтобы ее заполнили.

Здесь и сейчас.

Я тянусь вперед, пальцы вздрагивают…

Макс понимает, что я хочу сделать, и вместо того, чтобы поддаться, хрипло просит меня остановиться.

– Не надо. Ты сейчас не в себе.

Я резко моргаю, будто он окатил меня ледяной водой поверх горячей.

– И это говоришь мне ты? – обиженно бормочу я. – Парень, который ни одной юбки не пропустил?

Он медленно убирает руки, выключает душ и сдергивает с крючка большое полотенце.

– Сейчас ты переоденешься и ляжешь спать, – требует он. – А пока я буду считать, что ты послала меня официально.

Я вцепляюсь в край полотенца, будто это единственное, что сейчас держит меня в вертикальном положении.

– Ты… опять начнешь свои игры? – спрашиваю, сама не веря, что говорю это вслух.

Макс дергает уголком рта, но до ухмылки не дотягивает.

– Нет. Я свалю из дома и пока позависаю у парней, – брат отворачивается на секунду, затем все‑таки смотрит на меня. – Ты же этого хотела час назад?

В груди что‑то болезненно колет.

На секунду в ванной становится так тихо, что слышен только шум воды и мое собственное дыхание.

Я отвожу взгляд, потому что чувствую подступающий к горлу крик.

– Убирайся, Горин, – шепчу в пол.

– Уже, – спокойно отвечает он.

Брат разворачивается и выходит, прикрыв за собой дверь.

Даня предал меня и остался где‑то там, на пустыре, в прошлом. А Макс собирается уйти сам, и почему‑то именно от этого внутри становится по‑настоящему пусто.

Глава 8

Я быстро переодеваюсь и бросаю в спортивную сумку самое необходимое.

В коридоре все еще видны мокрые следы. Одни – мои, вторые тянутся за угол.

Алинка ушла. Отлично. Значит, не придется укладывать ее силой и караулить у двери.

Мельком оглядываюсь, стоя на пороге, как вдруг из темноты выныривает Олька.

Вернулись, блядь.

– Что здесь происходит? – шипит она и вдруг замирает, заметив неподалеку Алинку.

Сестренка стоит у своей комнаты, вцепившись в полотенце. Оля оценивает мои влажные волосы, затем вид дочери и с визгом срывается к ней.

Батя появляется за спиной, охреневая от свинарника, который остался после вечеринки.

Поднимаю руки и говорю:

– Клининг приедет утром, а я сваливаю.

– Потом поговорим, – рычит батя.

– Алина, что он с тобой сделал? Почему… здесь столько мусора? Что происходит вообще? – продолжает вопить Олька.

Я жду, что сестренка вывалит все, как есть: что я повез ее ночью на пустырь, довел до истерики и как она чуть не разбилась со мной в тачке моего приятеля. Но Алинка продолжает молчать, и это вскрывает в сердце надежду.

Почти намек, который сильнее слов.

– Ничего, мам, – хрипло говорит сестренка. – Я… читала конспекты и… голова пошла кругом. Вот решила принять душ. А про Макса лучше спроси у него…

Оля хватает ее за лицо и рассматривает, как будто в глазах сможет увидеть прошлую ночь.

– Ничего? Посмотри на себя! Ты же напугана до чертиков!

Мачеха бросает короткий взгляд в мою сторону и в конце этого немого кино явно видит меня в наручниках и в клетке.

– Саш! Он же весь дом разгромил! Сделай что-нибудь с этим психом! Сдай его в полицию уже! Пусть хоть там воспитают!

Психом? Другого и не ждал.

Фыркаю.

– За себя беспокойся, МАМОЧКА. Вы оба – хреновые воспитатели.

– Да что ты? – Оля складывает руки перед собой. – Я воспитала дочь порядочной девушкой, поэтому не приближайся к ней. Порть своих шлюшек уличных. Ясно тебе?

– Угу… – поднимаю глаза на Алинку. – Пока, сестренка.

Она хочет что‑то ответить, но я уже спускаюсь по лестнице во двор.

Не оглядываясь.

Если увижу ее еще раз – пошлю все к черту, положу ее на плечо и уеду с ней. Но это будет форменный пиздец.

Подхожу к раздолбанной девятке Гриши. Переднее крыло в глине, бампер просел, бок поцарапан.

Придется отсыпать бабок, чтоб приятель не сорвал глотку, когда увидит ее. Хотя проще купить новую или угнать Форд Суворова.

Опираюсь о капот, и достаю сигарету.

Руки все еще дрожат.

Сам не знаю от чего больше: от того, что искупался с Алинкой или что она не сдала меня, хотя могла.

Блядь.

Не думай о ней. Не думай, Горин!

Бью по колесу и набираю Гриню.

– Ты где? – громко ноет друг. – С тачкой все нормально?

– Пока только поцарапал, – выдыхаю дым. – Слушай, мне мотик нужен. Срочно.

– Охеренно, – огрызается Гриша. – Мы забрали его. Уже два часа в гараже торчим.

Бросаю взгляд на дом, где в окне сестренки виднеется свет.

– Подъеду сейчас. Через пятнадцать минут.

– Давай.

В отличие от автомастерской, гараж находится в старой промзоне за МКАДом, где всем плевать, что ты делаешь там: бухаешь или чистишь автомат.

Я подлетаю к боксу и глушу девятку.

Нестеров – уже у ворот. Рядом – Лис. И оба ждут повода набить мне морду.

– БЛЯЯЯДЬ… – протягивает Гриша, обходя машину – Че ты с ней делал? С Алинкой все норм? Доехала до дома или оставил на другом пустыре?

– Кювет тестили, – ухмыляюсь я. – Она выдержала. Сейчас дома.

– Ты мне всю правую сторону уделал! На развале машины лучше выглядят!

– На развал у тебя бабок нет, – лениво замечает Егоров. – Но Гришка прав… Макс, надо компенсировать.

– Без вас знаю, – достаю из кармана бабки. Там около двадцати штук. – На. Не ной только.

– Кого хоронил? – не унимается Лис.

– Себя, – отвечаю. – По частям резал и закапывал.

Он хмыкает, но не спрашивает подробности, потому что знает правило: не лезть туда, где сильно воняет.

– Мотик где?

– Где всегда, – посчитав бабки, Гриша кивает вглубь бокса и открывает дверь девятки. – Теперь неделю ее шаманить.

– Всем пофиг на твою тележку, – обрываю я. – Пол Москвы на таких катается и ниче. Лучше скажи, есть сегодня гонки?

Лис поворачивает голову.

– Не накатался, что ли? – приятель бросает окурок в банку. – Сегодня только Сходня. Стройка новая, поле под трассу расчистили. Там карьер, яма и бетонные блоки. Пока только отбитые летают.

– То есть – самое оно?

– Не. Там вчера парень на «литре» через насыпь перелетел и шею сложил. Даже скорая не успела приехать. Ну нафиг такие гонки.

Мне подойдет.

Двигаю к мотику, но Гриша встает передо мной, как столб.

– Ты серьезно собрался туда сунуться?

– А че нет? Ты же сам сказал – отбитые гоняют. Я прям по адресу.

Гриша свистит.

– Макс, блядь, – он чешет затылок. – Я понимаю, что ты любишь по краю, но Сходня сейчас – это не край, а задница. Там ни освещения, ни страховки. Один косяк – и тебя до весны будут искать по кустам и оврагам.

– Ну и нормально. Можно подумать, вы плакать будете.

– Может, ты сначала расскажешь, что за херня у тебя на роже написана? – Лис щурится. – А то я не хочу потом на похоронах объяснять, что мы тебя просто так выпустили.

На секунду задумываюсь: рассказать, не рассказать?

И понимаю: нет. Их это не касается.

– Семейные дела, – отмахиваюсь. – Батя, баба, сопли, измены. Классика.

– Ты бы лучше кого‑нибудь трахнул и лег спать, – бурчит Гриша. – Зачем сразу смерть искать?

– Да, не работает все это! Пробовал! – срываюсь я, отодвинув парней от мотика.

Они переглядываются.

– Тормозни хоть раз в жизни сам, пока в стену не влетел, – бурчит Лис.

Достаю ключи.

– Поздно.

Двигатель заводится с первого раза. Глухой звук отдается в груди и селится где-то между воплем: “А как же Алинка?” и “Гони во весь опор”.

Гриша кричит мне вслед:

– Макс! Не сдохни там!

– Постараюсь, – ору в ответ.

Сходня. Стройка. Карьер.

Опасно, говорите?

Отлично. Там будет честный ветер в лицо.

Не то что дома, где все давно прогнило.

Глава 9

На Сходне все хреновее, чем рассказывали.

Поле перерыто, вокруг торчат бетонные коробки домов, на въезде – перекошенный шлагбаум. Тусклые фары нескольких машин выхватывают куски трассы: глину, щебеньи насыпь, ведущую к обрыву.

Подкатываю к собравшимся.

Несколько парней крутится рядом со стартом. Остальные ждут, курят и матерятся.

Я никого не знаю здесь, а они не знают меня. Только пялятся, как на сопляка на новеньком мотике.

Пофиг.

Сегодня половина из них окажется в больничке: кто-то по собственной глупости – слишком зеленые для таких гонок, а кто-то из-за нехреновой самоуверенности.

Я в последней группе.

– Кто тут отвечает за бабки? – кричу в воздух.

– Я, – быстро отзывается амбал с расцарапанной рожей.

Видать, проигравший захотел вернуть деньги за сорванные покатушки.

– Какой взнос? – спрашиваю строго.

– Три косаря, – бросает “кассир”.

– Лады…

Достаю пачку из кармана и сую бумажки не отсчитывая.

Мужик смотрит исподлобья.

– Тут много.

– Оставь. Это за адреналин…

– Как хочешь.

– Погнали.

Подъезжаю к стартовой черте – если можно так назвать полосу, нарисованную арматурой. Колесо сразу уводит в сторону – под ним каша, а не асфальт, – приходится давить на руль сильнее, чем я привык.

– Ты в курсе, что тут вчера парня увезли с переломом шеи? – кричит кто-то сбоку.

– Уже, – надеваю шлем и уставляюсь вперед. – Проверим, кому сегодня не повезет.

Вскоре по обе стороны выстраиваются участники. Я разминаю шею и жду сигнала размалеванной брюнетки в коже.

Почти “Форсаж” – пролетает в голове, а потом в ней становится тихо и пусто. Остается дикий пульс и огни желтых фар у выезда.

Вдруг слева от меня протискивается какой-то парень в красном шлеме.

Буду звать его – “Красный”.

Он так сканирует меня, будто знает, кто я.

– Че пялишься? На бабу свою так смотри, – рычу, подняв визор.

– Запоминаю.

– Нахрена?

– Обычно первыми я переезжаю чужаков… когда они с мотика слетают, – говнюк рисует ладонью дугу и изображает падение. – Слышал про ушлепка, который шею себе сломал? Я помог.

– Ментам тоже расскажешь? – едко улыбаюсь, – или можешь только пугать?

– Держись крепче, – он отворачивается, – и подальше от финиша.

– Тогда учись проигрывать, крошка, потому что в этот раз жрать землю будешь ты.

Я бы с радостью научил его манерам, но некогда. Брюнетка уже поднимает руки и, выкрикнув: “Погнали, парни!”, сваливает с пути.

Мот срывается с места, оставляя позади пять бедолаг на развалюхах, толпу и грязные брызги.

Красный держится рядом с первых метров, будто привязанный. Он не просто хочет обогнать меня, а пытается дотянуться ногой и вдарить посильнее.

Опытный гад, сразу видно. И отлично знает эту трассу.

Плевать.

Я приехал за адреналином и ощущением, что хотя бы что-то контролирую.

В первую очередь – язык.

На первом повороте поле уходит вниз. Я слегка отпускаю газ, чтобы не закопаться в мокрой глине, а Красный без страха лезет в самую жижу и пробует обойти меня. Я не даю: держу траекторию, выкручиваю руль, и его переднее колесо на сантиметров тридцать отстает от моего.

Выкуси, гнида.

Постепенно грязь переходит в месиво из щебенки и земли. Колесо уводит, я выравниваю мот и на выходе снова давлю газ, обгоняя Красного уже на пару корпусов.

Он не сдается. Подбирается, дышит мне в затылок, словно хочет сожрать.

На одном из спусков я цепляю камень и подлетаю.

Мир вздрагивает, бешеный рев двигателя заменяет стук сердца. Мне с трудом удается подтянуть руль и вынести колено, чтобы поставить мотик на колесо.

На прямой перед финишной чертой становится чуть суше. Я бросаю взгляд в зеркало – Красный снова идет практически вплотную. Он пробует прижать меня к обрыву, и тогда я иду на риск.

Выкручиваю газ до упора и укладываю мот на бок, чтобы пройти последний вираж.

Тридцать метров.

Пятнадцать.

Пять…

В башке звучит: “Я люблю тебя, дура!”, перед глазами алинкино лицо, когда я держал ее под душем, а вместо орущей толпы в ушах раздается вопрос: “Что дальше, Горин?”.

Я не замечаю, как финиширую первым, и еще метров пятьдесят не сбавляю газ. Только когда впереди начинают мелькать бетонные стены, а колеса увязать в земле, я торможу и утыкаюсь шлемом в руль.